Короли садов Мамоны

Глава 4

Помниться, автор обещал рассказать о неких джентльменских соглашениях, о вещах, которыми оперируют сильные мира сего, о королях и капусте нашего времени, и о банальностях «мыльной оперы», галопирующей мимо нас…

Едва ли в наш непростой, развороченный невероятными выкрутасами, диковатый уклад жизни найдется человек, пытающийся самым серьёзным образом заняться обличением пороков этого уклада. Разве что его благородный труд не был кем-то заведомо хорошо оплачен. И тем более, указуя негодующим перстом в сторону персон, достигших немалых вершин на своем поприще. Последствий для неудовлетворенного «эго» следовали немедленно и неотвратимо. С таких высот любой плевок в сторону обличителя обернётся внизу огромной глыбищей. Раздавит он его, ничтожного, как презренного комара. Неблагодарное это занятие…

Так, или примерно так размышлял Князев, поворачивая с Новочеркасского бульвара на Люблинскую улицу. Он заезжал к Андрею в Марьино не только на дружескую посиделку. За последний год в жизни Андрея произошли изменения, повлиявшие на его судьбу, как он сам говорил, кардинально, окончательно и до самой смерти. В этой перемене полностью был повинен Князев. Он буквально вырвал Андрея из липких пут бомжевания, или что-то около того. То, что он увидел в тот вечер, потрясло его до глубины души.

История Андрея еще и потому взволновала Владимира до такой степени, будто все услышанное произошло лично с ним. Князев уже давно расстался с музыкальной деятельностью, полностью заменив её литературной. Он еще в бытность в консерватории писал неплохие вещицы из студенческого быта. Незатейливые юморески и рассказики Владимир пристраивал в небольшие журнальчики и местечковые газеты. Со временем дело пошло гораздо успешнее, чем он ожидал. Полностью переключившись на писательскую деятельность, Князев оставил музыкальную карьеру и вместе с ней тот мир, который непременно сопутствует каждой цеховой общине. Поначалу он работал много и жадно, понукаемый врождённой творческой жилкой. Писал обо всем, что только могло привлечь внимание. Без разбора набрасываясь на темы, увлёкшие своей мало-мальски необычным сюжетом, либо злобой дня, его тексты подкупали напористостью стиля и хваткой. Владимира не смущало то, что многое из написанного было отвергнуто неумолимой редакторской рукой. Об этой стороне писательского дела он был немало наслышан. Ему вполне хватало тех вещей, в большинстве своем очерков и небольших рассказов, которые удавалось пристроить.

Всё было бы хорошо, но с течением времени Князев стал замечать, что он, набивший руку на мелко-жанровой прозе, стал как-то тяжелеть в производстве таких привычных ему форм. Объясняя самому себе это тягостное состояние духа, Князев всё поспешил списать на усталость, на обычный творческий застой. По многочисленным советам докторов, жены и друзей он ринулся в бессрочный отпуск. Владимир не сомневался, что в нужный момент к работе позовёт его муза. Но когда ожидания этих позывов затянулись до неприличных размеров, его охватило вполне понятное беспокойство. К тому же, усиленное неопровержимыми аргументами жены об огромной бреши в денежных средствах, оно приобрело форму навязчивого состояния.

Не дожидаясь, пока его загулявшая муза соблаговолит появиться на творческом горизонте, Владимир спешно принялся разгребать многолетние творческие запасы. К своему немалому стыду и досаде вдруг обнаружил, что не так уж были неправы его обидчики-рецензенты. Всё, что лежало в столе, производило впечатление старого, отслужившего свой срок, календаря, с которого рассеянные хозяева не сорвали ни единого листка. То, что он мнил неким значительным вкладом в современную литературу, оказалось мелкотравчатой россыпью устаревших поделок.

Но, странное дело, его честолюбивая натура на этот раз не взбрыкнула молодым жеребчиком, как частенько бывало до сих пор. В один прекрасный день, вынося пакеты с ворохами изрубленной в лапшу бумаги, Владимир, на недоуменно-растерянные вопросы жены, ответить жестко и кратко: «Нечего в квартире разводить плесень на макулатуре…».

Избавившись от творческого «компромата», Князев довольно быстро осознал, что тем самым он отрезал себе все пути к прошлым исканиям. Они были сброшены, как старая змеиная кожа. Этот акт творческого «самосожжения» Князев воспринял в духе диалектики. Он помог ему понять всю необходимость такого отречения от прежних методов и способов осознания действительности. Та самая, о которой писалось так легко и просто, жестоко отплатила ему, обратив его творения в горы пустых словес…

Но вместе с тем Владимир понял, что прежними дорогами ему уже не ходить. Но альтернативу им ещё нужно было отыскать и эта перспектива его пугала. Он не только чувствовал свое бессилие перед новыми задачами, но и ясно осознавал неотвратимость выбора новых путей. Обрушившаяся в конце века действительность, выбила привычную почву под ногами. Вполне возможно, что не случись в стране перемен, взорвавших её изнутри словно мыльный пузырь, он бы так и не увидел, что, по сути, всю свою жизнь занимался бы заказным ремеслом, оплаченным тоталитарной сетью малограмотной номенклатуры. Эти спесивые сволочи, засевшие на высоких местах, не дали бы ему реализовать свои истинные возможности. Их специфический опыт умело гасил любые его попытки сказать хоть что-нибудь личное, искреннее и выстраданное. Иногда он делал такие попытки и, видимо, удачные. Судя по тому, что в один прекрасный день с ним провели беседу на предмет инакомыслия, разъяснив, в пределах какого забора ему позволительно развивать свое дарование.

Не то, что бы наш герой сильно испугался тогда. Просто решил избежать малоприятной альтернативы – заведомо проигранного противостояния системе. Владимир прекрасно был осведомлён о результатах этого противостояния. Ему вовсе не хотелось растратить свои силы и лучшие годы на борьбу с колоссом. Тогда никому и невдомёк было, что у этого колосса глиняные ноги. Примеров и другого сорта он имел перед глазами предостаточно. Весьма маститые писатели и не очень, не особо напрягаясь, благополучно смогли провести свои суда по волнам бурного времени до наших дней, причём умудряясь оставаться такими же уважаемыми аксакалами и сейчас, хотя грехов числилось за ними по нынешним понятиям немало. Более того – об их рьяном двурушничестве вспоминать сейчас было признано дурным тоном. Некоторые из них, успев сорвать цветы славы, уже почили в бозе. Благодарные потомки поспешили поставить им памятники, увенчав их головы сияющим венцом мученика-борца за свободу с тоталитарным режимом…

Длинная, как кишка, Люблинская улица была буквально нашпигована светофорами. Спотыкаясь о них через каждые двести метров, нечего было и думать выжать хоть какое-нибудь подобие скорости. Это удручающее обстоятельство в какой-то мере располагало к философствованию.

Князев с иронией усмехнулся своим мыслям. Уж перед кем, а перед собой-то не стоило кривить душой. Мог он и тогда выбрать свой путь, но лёгкая и широкая дорога всегда соблазнительнее торных путей. Он не устоял перед соблазнами сиюминутной выгоды. Конечно, его привлекали большие полотна романов, но как-то всё было недосуг. Тогда он считал, что идеям надо вызреть, поспеть, что торопить себя в серьёзном деле всё равно, что сорвать плод незрелым.

Но сейчас он понимал, что это была всего лишь леность души, и никакими чиновничьими происками оправдать это было нельзя. Итог такой политики был весьма закономерен и печален. Переполнявшие его в те годы мысли и идеи исчезли, растворились в суете жизненной энтропии. Бесследно канули в Лету энергия и задор, мощным стимулом питавшие каждую строчку тех лет. Ему не хватало пафоса и героики советского времени, он скучал по его регламентированной тематике.

Но всё же у него тогда были цели, ради которых имело смысл работать и жить, как ни высокопарно это не звучало. «Мир», «труд», «май», – простые и близкие понятия, гуманизм и счастье простого человека, всё то, что сейчас объявлено фикцией, миражами «совковой» эпохи, опошлено и заплевано ретивыми пустобрёхами – всё это и сейчас для него имело непреходящую ценность.

Он много раз пытался найти свою тему в этом меркантильном и сугубо прагматичном мире, где денежные отношения стали мерилом всего и вся. Но как бы он ни старался, так и не смог приспособиться. Главная заповедь, свалившихся «как тать в нощи» на Россию образчиков западной цивилизации с её «истинными» ценностями: «Человек тот, кто богат…» повергала его в глухую апатию.

Владимир понимал, что в его годы, оставшись у разбитого корыта, практически невозможно, особенно в творчестве, определить свой стиль, найти манеру письма, свой индивидуальный колорит. За весь период своей литературной деятельности ему ни разу не приходилось даже задумываться над такими вопросами. Зачем, если то, что он делал, повторялось во множестве вариантов у других. Ему нужно было только выдать некий оригинальный словесный оживляж, который он по простоте душевной считал своим неповторимым стилем творчества. Но сейчас, в наступившие новые времена, жизнь требовала не салонной искрометности говоруна. При всех прочих обстоятельствах нужны были неизмеримо более глубокие смысловые качества авторского слова.

Существовало теперь два пути, на которые мог вступить каждый, кто из различных побуждений хотел заниматься литературным трудом. На одном из них можно было, как говорили нынешних урожаев литературные опята-скороспелки, срубить хорошие бабки. Путь был прост: потакая инстинктам толпы, охочей до «хлеба и зрелищ», разрабатывать жилы мутной примитивной прозы. Другой требовал постоянных усилий мысли и творческих поисков, чтобы не сбиться на шаблонный, псевдопопулярный путь казенной мастеровщины.

Первый путь был для Владимира заказан изначально. Второй путь упирался в стену, бесконечную и вширь и в высоту. В ней надо было найти дверь. Вот только неизвестно было, в какую сторону и сколько надо до неё идти…

Настали трудные времена. Надо было на что-то жить. Владимир, используя старые, приятельские связи, сохранившиеся с «совковых» времён, устроился в частное издательство простым корректором. Работа занимала много времени, но писать он не переставал. Часто бывало и так, что он просиживал ночь напролёт, работая над захватившим его сюжетом. Наутро всё оказывалось в корзине. Головная боль и красные набрякшие веки были единственным реальным результатом его усилий.

Сослуживцы посмеивались, намекая на чрезмерные загулы. Князев хмуро и неохотно реагировал на колкости коллег. Его целиком поглощала одна неотвязная мысль о произошедшей с ним метаморфозе, которая привела к творческой импотенции. Перспектива провести оставшуюся жизнь в прозябании, в маразме череды пустых и бесплодных дней была мучительна и страшна. Вкусив сладость плодов творчества, Владимир жаждал их бесконечных повторений. Но вместо этого он не ощущал ничего, кроме безличной пустоты, разлившейся внутри него.

Никакие из происходивших вокруг событий не задевали его души. Война, терроризм, политические и экономические катаклизмы воспринимались им как результат корысти, политических интриг и низменных страстей лживых и беспринципных проходимцев. Это его не увлекало. Владимир искал тему, где можно было бы раскрыть истинные чувства, которыми изначально становились отношения между людьми.

Судьба в лице Андрея дала ему такой шанс. Владимир не сразу понял, отчего он последующие дни после встречи с ним не находил себе места, не в силах сосредоточится на чем-либо. Все его недоумения разрешились на третий день. Взяв трубку телефона, он набрал номер Андрея и сказал: «Я к тебе сейчас приеду…».

К этому моменту Князев нашёл причину своего лихорадочного состояния последнего времени. Не то, чтобы его так сильно взволновала жизнь Андрея. Просто он ощущал все эти дни какую-то подспудную, непреодолимую силу, заставлявшую его постоянно возвращаться к недавнему с ним разговору. Ведь то, что он услышал тогда, сидя в машине и было тем сюжетом, темой, которую так долго искал до сих пор…

– Рановато ты сегодня, – зевая, пробурчал Андрей, впуская Владимира в квартиру. – Вчера поздно лёг. Извини, я немного смурной сейчас.

– Старик, это ты извини меня. Надо было созвониться, но так экспромтом вышло. День выдался свободный, вот и махнул к тебе.

– Ладно, чего уж там, заваливай. Иди на кухню, жарь яичницу, пиво в холодильнике. Катерина ушла сегодня на целый день, так что будь хозяином. А я пока мордарию сполосну.

За завтраком Андрей, после пары обычных фраз, вдруг спросил Князева:

– Так, ладно, ты можешь оставить свои хитрованские ходы. Скажи прямо – чему обязан в такую рань? Только не говори, что соскучился. Неужели приспичило так, что на попозже не смог отложить?

– Говорю тебе, что день выдался свободный. – Князев пожал плечами. – К тому же надо знать народный фольклор: «Кто ходит в гости по утрам, тот поступает мудро…», усек?

– Фу ты, прямо гора с плеч. Я уж было подумал, что ты по совместительству опером подрабатывать устроился, уж больно твои расспросы в последнее время смахивают на допрос – что было в поликлинике, как было в поликлинике, кто, зачем? Честно, я нисколько бы не удивился, если бы тебя ко мне подослала эта сволота. Но опять же – какой смысл им в этом почти через два года. Там обо мне уже и думать забыли. Значит, у тебя, парниша, другой интерес ко мне имеется. Точно? Давай, колись…

– Что, момент истины настал? – хмыкнул Владимир. – Не бойся, тебе с этого навара не будет. Подослали, не подослали – так-то ты обо мне думаешь? Хорош гусь!

– Глотни пивка, а то больно обидчивым стал! Ну, а если честно, то я давно приметил твои потуги, и, даже сознаюсь, кое в чём и кое-где подыгрывал тебе. Вот тут-то у меня точно интерес свой был – пообщаться с тобой подольше, уж больно тошно было тогда. М-да!

– Ну, если ты такой понятливый, сознаюсь, – была у меня кое-какая меркантильность по отношению к тебе. Зацепила меня твоя история. Тогда на рынке я понял, что это та самая тема, о которой я мечтал.

– Вот оно как? Теперь ясненько, что ты за гусь лапчатый! Решил на мне подзаработать. А что если я дам тебе от ворот поворот?

Князев рассмеялся:

– Поздновато ты, брат, спохватился. Всё, что мне надо у меня есть. Весь материал, до последней буковки. А езжу я к тебе, к твоему сведению, умник ты великий, «чиста канкретна», по привычке, ну и самую малость, в-о-от такую, из любви к тебе. Теперь можешь закрыть рот и проглотить всё это.

– Нет, посмотрите, что делается! – Андрей критически усмехнулся и почесал щетинистый подбородок. – Ну и когда же нас, простых смертных, соблаговолишь ознакомить с сим великим опусом?

– Хм! Посмотрим на поведение «простых смертных». Но, по правде говоря, до конца ещё далековато. Пахать и пахать…

– Ясное дело, неисповедимый творческий процесс! Так ты говоришь, у тебя весь материал в достаточном количестве имеется? Не буду спорить, не мое дело, но все же решусь вмешаться в твои интимные творческие задумки. Вдруг тебя заинтересует вот это.

Андрей взял с полки газету и церемонно протянул её Князеву.

– Ты пока почитай, ознакомься, так сказать, с существом дела, а я тем временем слетаю за пивком. Тебе что-нибудь взять?

– Сигареток можешь взять, благодетель ты мой, пачечку. Одну.

Князев развернул газетный листок, печатный орган местной управы, и быстро нашел то, что имел в виду Андрей, говоря об интересном материале. Это был обширный панегирик в адрес главы местной поликлиники, то бишь Тамары Витальевны Трухновой. Сама по себе статья не представляла ничего интересного. Обычный заказной материал, – хорошая кормушка для местного борзописца. Князеву тоже случалось выдавать такие перлы в чей-нибудь адрес, но эта статья показалась ему слишком уж разудалой, прямо-таки разухабистой. Местами автор впадал в откровенное ёрничество. Владимир удивлённо покачал головой.

Надо было быть слишком самодовольной личностью, чтобы в таком материале усмотреть что-либо положительное для себя. На месте героини он непременно бы подал на автора в суд. Не иначе, как глумлением над личностью эту статейку назвать было нельзя. В ней не хватало только гусенка, которым известный герой обихаживал своё причинное место, чтобы не признать её за буквальный список с романа гениального француза.

Князев подумал про себя, что внимательный взгляд нашел бы в этой статье ещё более глубокие краски. Но и того, что он прочел, вполне хватило, чтобы составить мнение об авторе, как о человеке с весьма незаурядным чувством юмора, да к тому же изрядного шутника. Мысленно послав ему свои поздравления, Князев изложил свои соображения вернувшемуся Андрею, с чем тот немедленно согласился.

– Но как ведь, зараза, лихо упаковал! Какой фантик, блеск! Не подкопаешься! – восхищенно добавил Андрей. – Трухнова проглотит это и не поморщится. Я её знаю! Видать, самолично участвовала в процессе и достала этого парня до печенок, если он выдал такой «абзац»!

– Ну, абзац не абзац, а судя по статье ремонтные работы там были такие, что объёмом они потянут на вторую поликлинику.

– Вот именно, и свою семилетку в этом отношении наш бабец выдала на все триста! Ремонт… – Андрей рассмеялся и отчаянно закрутил головой. – Да ты представить себе не можешь, чем стал ремонт для Трухновой! Это Эльдорадо и копи царя Соломона в одной упаковке! Она нашла свою жилу и бросила на это дело все ресурсы своих мозговых извилин.

– Не круто ли?

– Да чего там круто! Ты врубись, одни отмазки да подмазки от разных комиссий-перекомиссий чего только стоят! А бухгалтерский ажур, а нужные люди!.. Она хоть и дремуча, как заросли лопуха, да похитрее десятка человек будет, раз за столько лет никто не смог не то, что бы дело завести, но даже и заподозрить её в левых делишках.

– Пожалуй ты прав, но факты – где они?

– Да что тебе факты! Их пусть прокурор собирает, а от народа такое шило в мешке не утаишь. Мне гораздо интереснее знать, зачем ей эта статья? Другой бы на её месте заглох бы, потух на сто лет вперед, а эта стокилограммовая бочка сала выставилась напоказ, как на ярмарке! Точно, либо у неё крыша поехала, либо над ней навесик в сто накатов – атомной бомбой не возьмёшь…

– Вполне может быть и так. – Князев хмыкнул и, потянув из стакана пиво, сказал: – А что до твоих недоумений по поводу статьи, то это просто тонкий психологический расчет. Вспомни, чем была в советские времена характеристика с места работы? Без этой бумажонки ходу было тебе ровно до порога любого учреждения. А теперь прикинь, – сидела твоя Трухнова целых семь лет, как ты сказал, потухнув и заглохнув, делая свои первичные накопления. Конечно же, играло у неё очко – как бы не взяли, не повязали её под белы рученьки «волки позорные». Она искала всё это время, как бы легализоваться, как бы оградить себя от неприятных последствий своего незаконного бизнеса, и, конечно же, придумала отличный ход. Ты сам мне говорил, что она предпринимала пробную вылазку на руководящий пост, да и сейчас она состоит в советниках районной управы, так?