Целовать Бога в губы. Книга 1. Ника Шестикрылый Серафим

«Вырваться из круговорота рождений и смертей и в полной мере насладиться даром бессмертия может только тот, кто способен одновременно понять процесс погружения в невежество и процесс совершенствования трансцендентного знания».

11-я мантра Шри Ишопанишад.

Роман-драматургия в пяти книгах:

Книга первая. Пролог — «Ника. Шестикрылый Серафим»

Книга вторая — «Алина Ангел Ангелина»

Книга третья — «Ксения-чужестранка и её Престолы»

Книга четвёртая — «Далеко не святой Николас»

Книга пятая. Эпилог — «Райские облака садов цветущей сакуры»

Книга

1

. Пролог — «Ника. Шестикрылый Серафим»

Что если современный информационный эксгибиционизм — от одержимости соцсетями до вебкама и индустрии порно — это не моральное падение цивилизации, а радикальный, бессознательный акт духовного милосердия? Что если цифровой ад алгоритмов — не бездна преисподней, а глобальная алхимическая реторта, в которой человечество отчаянно пытается сжечь вековую травму иллюзовного одиночества и разделённости с Божественным Источником? Последняя, обнажённая молитва эпохи?

Эти вопросы задаёт первая книга романа. Она открывается лаконичным рассказом, чьи первые ноты могут показаться обманчиво сентиментальными. Но уже очень скоро приторность исчезает: её вытесняет жёсткий сплав объективной, субъективной и литературной реальностей, в которых заперты и герои, и сами читатели.

Сюжет стартует на борту авиалайнера, летящего в Нью-Йорк. Молодой писатель, эзотерик и философ переживает лёгкий экзистенциальный кризис, поверхностно разыскивая свои выходы и входы. Его соседом по креслу оказывается загадочный Гарри Арчар. И возможно, после этого знакомства главный герой приземляется не просто в городе своей мечты, а в мире, полностью спроецированном его собственным сознанием и вытесненным бессознательным.

Культурные коды, социально-психологические маркеры и научно-экономические модели завязываются здесь в тугой узел. Космические смыслы о вечной природе души переплетаются с гуманистическими вызовами и ментальными травмами эпохи. Квантовая психология, нейробиология, теория игр и поведенческая экономика — включая дилемму заключённого в любви — разворачиваются на сцене жизни, где героям предстоит пройти через свой личный ад. В неоновом огне кольцевых ламп — словно на современных кострах святой инквизиции — дотла сгорают маски ложного отожествления, испепеляя вековую травму стыда, страха и разделённости. Через это радикальное очищение плоти и духа концепция «постыдной тайны» разрушается, а освобождённая Тень рассеивается, возвращая чистую душу к её Истинному Источнику — к вечному блаженству и Абсолютной Любви.

Роман «Целовать Бога в губы» — зрелая, глубокая и стилистически безупречная интеллектуальная проза. Это чистокровный метамодерн и кросс-жанровый манифест, виртуозно балансирующий на стыке психодрамы, мистического реализма и психологического триллера. Роман манифест ХХI века, провозгласивший, что информационный (цифровой) эксгибиционизм — это высшая стадия современного гуманизма!

Роман создавался в Нью-Йорке в 2010 – 2016 годах и был полностью переработан в Москве в 2026-м. Прямое продолжение этого произведения — роман «Ответный поцелуй» будет опубликован в электронной доступной версии зимой 2027 г. В нём второстепенные персонажи первого произведения выйдут на авансцену, и станут главными героями, чтобы подсветить тайные смыслы и вскрыть то, что при первом чтении казалось неразгаданным.

Глава 1

Я спешил. Мне хотелось перехватить Нику по дороге из супермаркета — так, чтобы все выглядело неожиданно. Случайная встреча, способная изменить две человеческие судьбы и подарить большую любовь на всю жизнь.

Я знал: Ника смущается, когда я, заметив её издалека, начинаю улыбаться, активно жестикулировать и, чуть подпрыгивая, бегу навстречу. Но в глубине души она обожает эти мгновения счастья, когда наша разлука переходит в стадию реальной, нежной романтики. Ей нравятся мои бурные эмоции, хоть она и пытается каждый раз в шутку отчитывать меня за то, что я так открыто, при всех, проявляю чувства. Наверное, настоящая любовь действительно не должна быть напоказ.

И пока она не всерьёз ворчит, я забираю у неё пакеты. Из её хрупких, красивых ладоней — в свои мужские, сильные, прокачанные в фитнес-зале руки. Мы идём к нашему милому дому по сказочно уютным улицам нью-йоркского пригорода. Ника нежно держит меня обеими руками и пальцами, словно случайно, касается моих рельефных мышц.

Я вижу, как она на секунду прикрывает глаза, зажмурившись от яркого взаимного влечения и блаженства, переполняющего её сердце. Сердце моей девушки, моей принцессы. Она уже не может сдерживать эмоции и как-то по-особенному, тайно улыбается самой себе. Мы, молодая и прекрасная влюблённая пара, держим путь из магазина домой, а прохожие смотрят на нас, и им становится чуточку теплее от света нашей любви.

А Ника, абсолютно счастливая, прижимается ко мне на ходу и рассказывает свои невероятные истории о дружбе, верности и любви. То ли придуманные ею самой, то ли прочитанные в каких-то чужих книгах, издаваемых в параллельных вселенных.

Я спешил. Мне хотелось встретить Нику из супермаркета.

Но, дойдя до угла, я услышал шум. Сердце нехорошо забилось. Не выдержав, я рванул вперёд и побежал.

Выбежав на проспект, я увидел… Я увидел Нику.

Она лежала у корней старого, красивого дерева. Лежала нелепо, театрально, как-то слишком драматично и фальшиво. Невозможно было поверить в реальность происходящего, в то, что все это правда.

Нику только что на большой скорости сбил байкер. От мощного удара она отлетела метров на пять и сильно ударилась головой о ствол дуба. Того самого, про который она всегда говорила: «Это моё любимое дерево — я его называю Шестикрылый Серафим!». Удар о её Серафима был таким страшным, что смерть, наверное, наступила мгновенно, а на коре осталась вмятина.

Вокруг уже суетились люди: вызывали полицию, скорую, ринулись к мотоциклисту и оказывали ему первую помощь. Рядом с Никой почему-то никого не было. Словно прохожие инстинктивно сторонились её, отходили странно, крадучись и виновато сутулясь.

Я приблизился через силу, неуверенно, и опустился перед ней на колени, будто прося прощения за всю эту жестокую несправедливость. Приподнял её голову и заглянул в лицо — уже бледное, но всё ещё самое прекрасное и родное.

Моей ладони стало тепло и влажно от крови, но я всё держал и держал её голову. Упрямо, с особой нежностью всматривался в её глаза. Мне хотелось запечатлеть этот образ на всю жизнь: я знал, что Ники больше нет, а время рано или поздно начнёт стирать файлы памяти, где хранились воспоминания о ней и нашей любви. Я просто хотел запомнить эти огромные синие глаза, широко раскрытые навстречу бездонному осеннему нью-йоркскому небу.

В тот миг глаза Ники были прекраснее этого неба цвета Бога. В них, как в бесконечных далях, расправив шесть крыльев и сияя духовным светом, чётко виднелся Шестикрылый Серафим. Я понял: Ника уходит, и Серафим сопровождает её. Теперь она принадлежала другому миру — миру вечности, а мне осталась реальность, где за одно мгновение погасли все добродетели. Я должен был принять её смерть, благословить и отпустить. Пусть не прямо сейчас, но должен...

Так я запомнил Нику и то, как она покинула этот мир. Меня.

Но на самом деле моё сознание просто отказывается принимать правду. Всё случилось совсем иначе.

Она уехала. Подруга уговорила её отправиться на один из океанских островов, чтобы поработать хостес в отеле. Даже не поработать, а скорее отдохнуть на побережье, щедро обласканном солнцем и покрытом белым серебристым песком, где над бирюзовыми волнами грациозно нависают пальмы. Настоящий рай на Земле.

Поэтому Ника и согласилась, как бы я её ни отговаривал. Она отпраздновала со мной и друзьями свой двадцать первый день рождения, а на следующий день улетела на пару недель. И только потом, по возвращении, её подруга рассказала мне правду о смерти Ники. Историю, которую я не могу принять. Не могу запомнить. Не могу знать.

Историю о том, как быстро рай на Земле превращается в чистилище.

По прилёте у девчат отобрали все документы. Как раз в это время на остров приехали развлекаться члены местного наркокартеля. Звери, а не люди. Нику, её подругу и других девушек-хостес насиловали. Всей бандой.

И больше всех досталось Нике. Она была самой красивой и самой несговорчивой, сопротивлялась до последнего. Поэтому над ней издевались с особой, извращённой жестокостью, иногда сразу по пять или семь человек, избивая и мучая. К утру следующего дня эти ублюдки запинали мою Нику до полусмерти. Отвезли на катере подальше от берега, привязали камень и сбросили — ещё живую — в океан.

Незадолго до этого, словно предчувствуя скорый уход, Ника успела шепнуть подруге, чтобы та передала мне: она любит меня и носит под сердцем нашего ребёнка.

Нет. Не было этого. Не хочу это слушать, думать и помнить! Я ничего об этом не знаю…

А когда её подружка закончила свой рассказ, я увидел, как мои руки превратились в могучие клешни, созданные для того, чтобы с лёгкостью перекусывать железные фонарные столбы.

— Это ты, сука, уговорила её лететь туда! На смерть! — прошипел я.

Правой клешнёй я обхватил хрупкое горло девчонки и приподнял над полом. Она повисла в воздухе, лицо её посинело и перекосилось, она нелепо дрыгала ногами и хрипела:

— Про-о-о-сти!..

Она описалась от ужаса. Я жестоко улыбнулся ей прямо в глаза и…

В этот миг я услышал голос в своём сердце.

Услышал приказ, которому невозможно было ослушаться. Приказ отпустить её.

Силы гнева оставили меня в одно мгновение. Я разжал пальцы, хотя мне так хотелось сомкнуть клешню и увидеть, как голова этой дурёхи покатится по полу, оставляя алый кровавый след. Но я отпустил её и взял с неё слово: всего, что она рассказала, никогда не было. И быть не могло. Я ведь сам видел, как погибла моя Ника. Её сбил байкер, почти на моих глазах. И умерла она мгновенно.

С тех пор прошли дни, а может, и месяцы. И я всё прихожу к этому дереву — её дереву, её Шестикрылому Серафиму. Прихожу каждый месяц, строго в тот день, когда оборвалась жизнь Ники. Обнимаю ствол. Говорю с ним. И в память о любимой повязываю на ветви две ленточки.

Почему две? Не знаю, откуда взялась эта уверенность, но я точно знаю: у нас должна была родиться дочка. Будь Ника жива, у нас бы обязательно росла девочка. маленькая прекрасная Принцесса. Мы бы её обожали. Баловали, играли с ней, расчёсывали волосы и укладывали спать. А на ночь я рассказывал бы ей сказки. Я ведь сказочник, я знаю их великое множество. И дочку нашу мы назвали бы Надей, Наденькой, Надеждой.

Но не случилось... И нет больше надежды.

И я стою у Серафима, шепчу ему свои горькие сказки и обнимаю холодный ствол.

Трогаю древесину, глажу шершавую кору и вдыхаю пьянящий, терпко-горький древесный аромат. Кончиками пальцев я всё ищу и ищу на дереве вмятину — то самое место, о которое Ника ударилась головой. Но не могу найти. Словно никогда не было ни этой вмятины, ни самой Ники, ни нашей любви. Словно вообще ничего не было.

Так и стоим мы у дороги. Я и дерево.

И мои горячие слёзы отчаяния, слёзы пустой жизни без любви, капают на корни Шестикрылого Серафима.

Глава 2

Лечу над Атлантическим океаном. Подо мной — многокилометровая бездна воздушного пространства.

Я сижу в удобном кресле авиалайнера и в перерывах между дрёмой и самолётной едой вспоминаю прошлую жизнь, перелистывая страницы черновиков. Буквально накануне отлёта я дописал первую главу нового романа. Она родилась в родительском доме, куда я заехал попрощаться с мамой, папой, со всеми близкими людьми и родными местами.

Я чувствовал, что улетаю навсегда. Билет в один конец. И родители это тоже понимали. Уходить из этого мира они будут без меня, я даже не провожу их в последний путь до погоста. Вся эта грустная, жестокая неизбежность придавала неповторимый, острый вкус нашим последним беседам.

Поэтому новый роман для меня — больше чем просто труд писателя. Я создаю новое место для своего обитания. Наполняю его персонажами — прекрасными и не очень. Сам с ними общаюсь, сам вступаю в контакт, живу среди них. А что мне ещё остаётся? Всё самое ценное, что было в моей жизни, я оставляю позади.

Современный мир позволяет расширять границы существования. Реальное становится иллюзорным, вымышленным. А задуманное — превращается в повседневный, порой даже скучный быт.

Вот, например, в моём рассказе Ника погибла. И некоторые читатели, возмущённые этим фактом, теперь требуют вернуть её к жизни. Иначе, как они сами утверждают, я и сам «больше не жилец». Надеюсь, я не подцепил от них синдром Трумана, и старый добрый бред преследования не овладел моим разумом. В конце концов я решил: «Да пусть все заживут счастливой жизнью, насколько это возможно!» — и стал разворачивать рассказ в полноценный роман. Создаю новую литературную реальность, хотя из своей собственной — я сейчас улетаю.

Признаться, я и не планировал покидать Родину, но какая-то неведомая сила влечёт, уводит, уносит меня с привычных берегов. А может, это мой Город зовёт меня обратно?

Я люблю его, и это взаимно. Я бывал в нём, жил им, но однажды уехал, бросил — а он теперь без меня тоскует.

Я смертельно отравлен его обаянием. Возможно, выбора уже и нет: с этим Городом или без него — мои дни сочтены.

Он чувствует свою добычу и тянет к себе, пульсируя сладостными ядовитыми эманациями. Он знает о моём болезненном, извращённом влечении к нему. Это мой Город. И я уже лечу в его удушающие объятия.

А что делать? Все мы находимся в беспрестанных поисках счастья, порой предавая на этом пути самых любимых.

Вот и я ищу его. Всех бросаю, от всех улетаю, всех упрямо предаю — и почему-то испытываю от собственной жестокости странное наслаждение.

Возможно, причина моего побега в том, что дома я не был по-настоящему живым.

Успешен?

Да. Успешен, но глубоко несчастен. И сейчас я верю, что на новом месте обрету то, что ищу.

Или, наоборот, осознаю, что как раз там, среди родных, и был мой личный рай, а я его не разглядел, не оценил и потерял самое ценное.

Такие масштабные — и не очень — мысли посещают только на большой высоте. И я им не сопротивляюсь. Они приходят и растворяются в полусне, в моём полном безразличии к собственной жизни.

А в салоне лайнера тихо.

Все пассажиры, закончив свои дела, как-то разом примолкли. Слышались лишь приглушённый гул двигателей да тихие разговоры стюардесс.

— Молодой человек, у вас всё хорошо? Как вы себя чувствуете?

Это была одна из бортпроводниц — невысокая, стройная шатенка с большими зелёными глазами, которые смотрели на меня с искренним участием. Хрупкая девушка наклонилась так близко, в её голосе было столько заботы и тепла, что я едва не поцеловал её чуть припухлые от филлеров губы. Вовремя взяв себя в руки и не позволив лишнего, я лишь ответил:

— Спасибо за заботу! Всё хорошо.

— Скоро начнём разносить обед. У вас отмечено вегетарианское меню. Вам какой салат принести: фруктовый или овощной?

— Фруктовый, пожалуйста, и воду без газа, и всё — больше ничего не надо. И немного сыра, если возможно. Небольшую нарезку…

— С мёдом и орешками?

— Да, с мёдом и орешками. Спасибо.

Стюардесса отошла к соседней пассажирке и, поговорив с ней минуту, двинулась дальше по проходу.

Этой попутчицей оказалась прекрасная в своей святой старости бабушка. Она сидела через проход от меня и без устали вязала спицами замысловатые кружевные узоры. Я присмотрелся. А может, это и не бабушка вовсе, а моё Время? Оно ведь всегда рядом, всегда присматривает за мной и плетёт мою будущую судьбу. Каждое движение её спиц, каждая нить и петелька — это мои сегодняшние поступки, желания и мотивы. И вот они уже сплетаются в большое кружевное одеяло моей грядущей жизни, которое накрывает меня своей неотвратимостью.

Я укрылся пледом, устроился в кресле поудобнее и погрузился в лёгкое забытьё, сотканное из обрывков снов и воспоминаний.

Глава 3

Воспоминания... А что я вообще помню из своей жизни? Память хитра. Теперь уже и не разберёшь, что было в действительности, а что придумано моим же сознанием и выдаётся за чистую монету реально прожитых дней.

Родился, учился в школе, занимался спортом. Успел поработать на заводе, откуда меня призвали в армию. Год срочной службы и год по контракту. Уже контрактником я попал в военную разведку, воевал в штурмовой бригаде. С войны привёз две лёгкие контузии и горсть медалей-орденов. Всего отслужил ровно семьсот двадцать дней и ночей. Как говорили у нас в шутку — семьсот двадцать дней в сапогах. Хотя сапог мы, конечно, не носили, у нас была удобная обувь — тактические ботинки.

Я вернулся домой, но так и не смог приспособиться к мирной жизни. Впрочем, возвращаться на фронт тоже не хотел. И раз я не нашёл в своём сердце места ни войне, ни миру, то решил, что буду искать Бога.

Эта идея — встретить Его лично — завладела мной целиком. Мне стал интересен только Он. Нет, не религии, церкви, секты или духовные практики, а именно Бог. Бог как Личность. Как самый близкий, сокровенный и совершенный друг. Покровитель. Защитник. Хозяин и опора. Или даже как мой возлюбленный — почему бы и нет?

Я с головой ушёл в эту новую, неизведанную реальность, и она полностью поглотила меня на несколько лет. Я запоем читал философию и священные писания, ходил в храмы, ездил по святым дхамам и местам силы. Общался со святыми и ряжеными, жил в христианских монастырях и восточных ашрамах. Изучал молитвы, мантры, тантры, астрологию, нумерологию, мистические практики и магию. Я пытался постичь всё, что только возможно, лишь бы отыскать Его.

Не нашёл. Не встретил.

Крайним моим пристанищем стали индуизм и Святые Гималаи. Там, на севере Индии, в районе Бадарикашрама, я жил в горных пещерах. Под руководством мудрецов изучал и практиковал духовное знание в надежде войти в самадхи через слияние санкхьи и йоги, и тем самым встретить, увидеть Бога лично.

У меня самадхи не случилось. И Бога я не увидел. Зато разглядел собственное сердце, переполненное желанием найти в этом мире счастье и удачу.

Святые старцы посоветовали мне спуститься обратно в мир и следовать своей судьбе. Они сказали, что в определённый час Господь исполнит мою сокровенную мечту: прольёт Свою милость, явится моему взору и лично откроет путь Божественной Любви. На прощание они благословили меня, наделив некоторыми мистическими способностями, позволили разделить остатки их трапезы и отпустили с миром.

Так я «спустился с небес на землю» и вернулся домой. Я окончательно понял, что религиозные саны не для меня. Монах-отшельник или йог-аскет из меня тоже не выйдет. Не моё всё это. На этом мои поиски Бога прекратились.

После своего духовного экстрима я наконец выдохнул и стал жить обычной жизнью современного человека. Главное — ко мне вернулся вкус к бытию, тот самый вкус, который я когда-то утратил на войне.

Я теперь легко вписался в мирские будни. Более того, превратился в успешного человека, везунчика и баловня судьбы. Всё хорошее и ценное, что есть в лучшем из миров, теперь давалось мне на удивление легко.

С первого раза я поступил в престижный университет на вечернее отделение. Благополучно окончил его по международной программе «двойной диплом», получив сразу два высших образования: отечественного вуза и американского. Ради последнего я прошёл годовую стажировку в Нью-Йорке. И это был мой первый визит в Город.

Вечерами я учился, а днём работал. Пробовал себя в девелопменте, на фондовых рынках, но больше всего удача сопутствовала мне в шоу-бизнесе. У меня отлично получалось организовывать под ключ выступления зарубежных звёзд на самых крупных площадках страны. Да и со многими отечественными исполнителями сложились добрые, а порой и дружеские отношения.

Мне нравилось общаться со знаменитостями — работа приносила отличный доход и красиво упаковывала мой имидж. Так у меня появились статусные друзья и высокопоставленные покровители. А престиж, сами понимаете, штука тонкая. Это как раз то скромное обаяние буржуазии, которое позволяет легко и непринуждённо открывать любые двери сильных мира сего и получать только то, чего ты желаешь.

Девушки тоже были ко мне благосклонны, но, к моему сожалению, вкуса настоящей взаимной любви я так и не познал. А вот боль разочарований — увы, случалась. Строить глубокие отношения не получалось, поэтому я довольствовался поверхностной романтикой и качественным сексом.

Возможно, духовные искания и безудержная плотская жизнь — вещи несовместимые. Вскоре высшие сферы бытия стали для меня недоступны, а следом — и неинтересны. Я быстро о них почти забыл.

Все эти медитации, самадхи, нирваны, йоги, покаяния, посты и церковные службы — всё, что раньше неистово привлекало, вдруг в одночасье стало далёким и ненужным. Да, ко мне вернулся вкус к материальной, мирской жизни, но трансцендентные расы я утратил.

А ведь прежде я был уверен: точно так же, как женщине нужен мужчина, чтобы реализоваться в качестве жены и матери, так и мужчине необходим Бог, чтобы стать мужчиной настоящим. Раньше я принимал это как истину, а теперь от собственных прежних умозаключений становилось смешно. Зачем тебе духовные терзания, если в твоей жизни и так всё прекрасно? Когда нет вопросов, исчезают и ответы. Нет больше груза личных реализаций, тяжёлого бремени духовного опыта, неимоверного гнёта мыслей о смысле жизни, индивидуальной свободе и ответственности за неё. Меньше знаешь — меньше носишь в себе эту неудобную для окружающих ношу осмысленного бытия.

И сколько бы отцы церквей и гуру древних традиций ни склоняли нас к религиям и дхармам, сколько бы ни сеяли эзотерические зёрна в наши сердца — всё напрасно.

Мы вроде бы даже пытаемся их услышать, но в жизнь обязательно приходит сибирь-зима нашего эгоизма. Она приносит с собой лёд-морозы безразличия к собственной душе и вновь заметает не видно не зги-метелями равнодушия любые святые учения — местные или заморские, белые, чёрные или шафрановые.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.