Дворец утопленницы

© Ольга Рогожина, перевод, 2022

© «Фантом Пресс», оформление, издание, 2023

Пиппе, которая убедила меня вернуться в Венецию

Внутренние потрясения главной героини «Дворца утопленницы» срифмованы с катастрофическим наводнением 1966 года в Венеции. Этот роман – настоящая литературная вершина. Всем, кому близки книги Аниты Брукнер, Патрика Модиано или Вирджинии Вулф настоятельно рекомендуется.

The Exiled Soul

Если вам нравятся психологические тревожные истории, полные загадочной атмосферой, живописно зловещие, то «Дворец утопленницы» – идеальный роман. К тому же, он полон литературных аллюзий, предлагает погрузиться в сумрачное сознание писателя, где реальность путается с фантазией. И конечно, прекрасная Венеция, ветшающая и роскошная – один из самых притягательных героев книги Мэнган.

The Washington Post

Пролог

Выйдя с вокзала Термини, она резко остановилась.

Сперва, толкнув стеклянную дверь и оказавшись снаружи, она услышала только биение их крыльев. И даже не сразу поняла, что это за шум такой – странный, оглушительный. Лишь удивленно замерла, вглядываясь в текущую мимо толпу – никто словно не замечал этого звука, до того похожего на треск огня, что на одно безумное мгновение ей почудилось, будто весь мир объят пламенем, будто все, что осталось в прошлом, на дне водяной могилы, которой обернулась Венеция, уже не имеет значения. Запрокинув голову, она следила взглядом за кружившей в вечернем небе стаей птиц. Подвижная чернота, собранная из множества крохотных точек, напоминала облако саранчи.

Кто-то нетерпеливо протиснулся мимо – видно, спешил домой с работы, а может, из дальнего странствия, – толкнул ее, окатил волной раздражения. Она оступилась, уперлась взглядом в пост карабинеров всего в нескольких ярдах, в караульного, стоявшего у дверей. Сердце заколотилось, сбиваясь с ритма. Повернись караульный, что он увидит? Обыкновенную туристку, на мгновение оглушенную красотой Рима, или нечто более близкое к правде?

Беглянку в незнакомом городе.

Вздрогнув, она поспешила прочь, стараясь сосредоточиться на привычном перестуке каблуков по булыжной мостовой, ободряюще равномерном, зовущем вперед.

Оглядываться она себе запретила.

Глава 1

Она направлялась на рынок Риальто – надеялась купить у местных торговцев вонголе[1], пусть в октябре для них и не сезон, – когда кто-то вдруг схватил ее за запястье.

Еще мгновение назад измученные ноги, умолявшие о спасительном вапоретто, несли Фрэнсис – или Фрэнки, как называли ее те немногие, кого она привыкла считать друзьями, – по берегу Гранд-канала. Плотнее запахивая на шее капюшон шерстяного пальто в «гусиную лапку» в попытке (впрочем, как она вынуждена была вскоре признать, безуспешной) защититься от холода и мороси, Фрэнки решительно шагала к рыбному рынку, стуча каблуками по заляпанной дождем булыжной мостовой, – то и дело приходилось уворачиваться от толп туристов, торопливо заряжавших пленку в фотоаппараты, чтобы запечатлеть знаменитые венецианские фонари, и от их гидов, высоко державших деревянные таблички, – и ни на секунду не переставала поминать недобрым словом подругу, которой в эту скверную погоду следовало бы шагать рядом.

Но не тут-то было: несколько недель назад Фрэнки пришлось одной сесть на поезд до Дувра, уходивший с вокзала Виктория, компанию ей составила лишь мятая телеграмма на дне сумки. Эту телеграмму ей вручили вместе с билетом. ОПАЗДЫВАЮ ТЧК ИЗВИНИ ТЧК ПРОСТИШЬ МЕНЯ. Фрэнки понимала, что вопросительный знак по телеграфу не передашь, и все же поневоле разозлилась на самонадеянность этой фразы, превращавшей просьбу в констатацию факта. Она давно привыкла к легкомыслию подруги, и все же на этот раз ее пренебрежение обожгло сильнее обычного. В конце концов, именно Джек уговорила ее отправиться в Венецию – Фрэнки и в голову не пришло бы ехать одной.

Когда она позвонила Джек из телефонной будки на вокзале, та умоляла ее сдать билет: почему бы не вылететь в следующие выходные, вместе, к тому же самолетом можно добраться за считаные часы, вместо того чтобы тратить на дорогу несколько суток. Фрэнки так и не поняла, что послужило причиной задержки, а когда задала вопрос вслух, уловила в голосе подруги раздражение. Можно подумать, ей в понедельник на работу. Богатые наследницы – не то что простые смертные, им рабочий график не указ. Джек всегда была единоличной хозяйкой собственной жизни и нередко норовила похозяйничать в чужой. Но в тот день Фрэнки решительно воспротивилась. Летала она всего один раз и возненавидела каждую секунду, проведенную в небе. Ей претило все: вой двигателей, воздушные ямы, недостаток кислорода, безнадежная борьба с гравитацией. Даже тело протестовало. Казалось, все внутренности свело, стянуло тугим узлом – возможно, так оно и было на самом деле. Не оставляло давящее чувство, что ее заперли в железной коробке, заполненной сигаретным дымом и приторным запахом чужих духов, бессмысленными разговорами и острыми, нервными взглядами. Слишком уж все это напоминало грязные подвалы, где приходилось отсиживаться во время войны, слушая, как ревут над головой самолеты. Едва дождавшись посадки, она вскочила с места и рванула к выходу.

Увы, перемещение по суше и воде оказалось немногим лучше. Внутри парома, до отказа набитого дамами, играющими в бридж, детьми, носящимися повсюду без присмотра, мужьями и отцами, разбежавшимися по темным углам с сигаретами и стаканами скотча, стоял удушливый жар, а снаружи погода была до того мрачная и пасмурная, что и на палубу за глотком свежего воздуха не выйти, – одним словом, путешествие выдалось изнурительное. Позже, уже в Турине, мельком взглянув на очередной железнодорожный билет, Фрэнки решила, что выезжать в Венецию ей предстоит с вокзала Порта-Суза, куда и привез ее парижский поезд, и лишь в последний момент поняла, что станция отправления другая – Порта-Нуова, до которой добрая миля пути. На несколько мгновений паника парализовала ее, но, быстро собравшись с мыслями, Фрэнки поймала такси и, о счастье, успела на вокзал как раз вовремя, хоть и рухнула на свое место в вагоне вся взмокшая и раскрасневшаяся, оглушенная стуком крови в ушах. Ее настроения нисколько не улучшил вид попутчицы – старушки, которая была укутана в необъятную и весьма скверно пахнувшую шубу и держала на коленях жалкого вида таксу, принимавшуюся оглушительно тявкать всякий раз, как поезд трогался с места.

Когда Фрэнки наконец добралась до Венеции и даже умудрилась купить билет на нужный речной трамвай, ее охватило несоразмерное подвигу ощущение триумфа. Она сошла на причале Сан-Заккариа, нисколько не сомневаясь, что найдет дорогу самостоятельно, и даже отказалась от помощи улыбчивого носильщика – нет, в сестьере[2] Кастелло она и одна не заблудится. Впрочем, об этом решении она пожалела сразу же, едва начала, следуя подробным указаниям Джек, углубляться в лабиринт бесконечных улочек, ширины которых еле-еле хватало, чтобы протиснуться в одиночку с чемоданом, не говоря уже о том, чтобы разминуться с людьми, идущими навстречу. Разминуться, на удивление, всегда получалось – встречные ловко уворачивались и проходили мимо, даже не задев ее плечом. Тесные улочки впадали в кампо – площади, оказавшиеся куда менее просторными, чем ей представлялось, – а из кампо вытекали новые переулки, тянувшиеся от одного моста к другому, пролегавшие порой под арками настолько низкими, что приходилось пригибаться, чтобы не удариться головой. Пару раз она свернула не туда, но все же не слишком сбилась с дороги. Сильнее всего смущали тупики, которые – не чета старым добрым английским тупикам, что вырастают на пути надежными кирпичными стенами, – заставали врасплох: дорогу внезапно преграждала вода, облизывала брусчатку, подбираясь слишком близко к ногам. Попавшись в эту ловушку впервые, Фрэнки на мгновение потеряла равновесие, сбитая с толку колыханьем волн, тяжелым серным духом, стоявшим в переулке. Плеск зеленоватой воды, то и дело перехлестывавшей через край, источавшей соленый, морской запах, завораживал, притягивал, и, вместо того чтобы отступить, она подалась вперед, навстречу ему. Лишь когда ее окликнули по-венетски из окна напротив, оцепенение спало. Она подняла глаза, скользнула взглядом по прямоугольникам окон, убранных кружевными шторами, увидела старика, который в ужасе уставился на нее, позабыв о музыке, лившейся из включенного где-то в квартире проигрывателя. Фрэнки смутилась, поспешно отступила назад, склонила голову и зашагала прочь, пытаясь сделать вид, будто прекрасно знает, куда направляется.

С тех пор прошло несколько недель, а Джек все не появлялась.

Так и вышло, что Фрэнки совсем одна брела по улицам города, до сих пор почти ей незнакомого, когда почувствовала, как на ее запястье сомкнулись чужие пальцы – до того крепко, что все тело обмякло от страха. Эта безотчетная реакция ее разозлила, ведь прежде за ней не водилось ни нервозности, ни пугливости, ни прочих идиотских качеств, которые поощряли в женщинах с детства известные ей пособия по этикету, – но после всего, что случилось, она невольно вздрагивала от любой неожиданности.

Впрочем, подняв взгляд и увидев, кто стоит перед ней, она едва не рассмеялась. Всего лишь девчонка. Пожалуй, следовало бы назвать ее молодой женщиной, но Фрэнки, с высоты ее сорока двух лет, все, кто был хоть чуточку моложе, казались молокососами.

– Фрэнсис, это вы?

Между ними вдруг закружила оса, польстившись, без сомнения, на сумку с желтыми сливами, купленными на плавучем рынке у Кампо Сан-Барнаба, и Фрэнки отогнала ее взмахом руки, заодно стряхнув с запястья пальцы девушки.

– Я, – ответила она. Прозвучал этот короткий ответ, пожалуй, резче, чем ей хотелось бы.

Она присмотрелась к своей собеседнице, первым делом приметив копну волнистых рыжих волос, которые каскадом стекали по плечам к самой талии. Наряд ее был из тех, что придирчиво подбирают в магазинах Вест-Энда. Горчичного цвета платье-трапеция с отложным воротником едва достигало середины бедра, да и полы надетого поверх свободного свингера заканчивались немногим ниже. Фрэнки вдруг почувствовала себя чопорной старухой – короткие светлые волосы зачесаны назад и намертво заколоты вгрызшимися в кожу невидимками, на лице, кроме небрежно нарисованных стрелок, ни грамма косметики. Одета в непримечательный черный свитер и брюки-дудочки. Она плотнее запахнула пальто.

– Лучше Фрэнки. Фрэнсис меня зовут только пожилые родственники и малознакомые люди.

Сказав так, она нахмурилась, особенно остро ощутила, как невидимки тянут за волосы.

Она была уверена, что с этой девушкой прежде не встречалась. Но все же…

– Так и знала! – воскликнула девушка, прижимая ее к себе неловким движением, которое могло бы сойти за объятие, поддайся тело Фрэнки этому внезапному порыву. – Боже мой, столько лет прошло, но я сразу вас узнала.

– Мы знакомы? – спросила Фрэнки, отступая.

Девушка всплеснула руками и засмеялась:

– Ой, как неловко, вы не помните.

Фрэнки сощурилась. По роду деятельности ей приходилось встречаться с огромным количеством людей, особенно в этом году, после публикации новой книги, пусть и принятой весьма прохладно, но эта девушка явно слишком молода, чтобы вращаться в издательских кругах. Ей и двадцати не дашь – разве что вчера исполнилось. Нет, в издательском мире они познакомиться не могли.

– Вы случайно не дочь Дианы? – спросила она, и в памяти вдруг вспыхнул образ школьницы, которую едва ли не силком тащили с ней поздороваться. Фрэнки никогда особенно не любила Диану – жену одного из редакторов в ее издательстве, теперь и не припомнить которого. Слишком уж это была кипучая, экзальтированная дама.

Девушка просияла.

– Все-таки помните! Ой, как я рада.

– Да, – подтвердила Фрэнки, натянуто улыбнувшись. Та девочка, кажется, была светленькая, или это причуды памяти? Не стоило ей вообще заговаривать про Диану, надо было дождаться, пока сама представится, просто на всякий случай. – Что вы делаете в Венеции? – спросила она, даже не попытавшись смягчить интонацию.

– Прикидываюсь туристкой, – с улыбкой отозвалась девушка. – А вы?

Фрэнки вгляделась в ее лицо, пытаясь поймать ее на лжи – наверняка ведь и сама прекрасно знает, как и почему Фрэнки занесло в этот город. Ни одна газета не упустила возможности написать о происшествии в «Савое». Джек с редактором изо всех сил берегли Фрэнки, но несколько статей все же попались ей на глаза, хлестнули заголовками. ПУБЛИЧНАЯ ИСТЕРИКА ИЗВЕСТНОЙ ПИСАТЕЛЬНИЦЫ. ДОСОЧИНЯЛАСЬ: РОМАНИСТКА ПОТЕРЯЛА СВЯЗЬ С РЕАЛЬНОСТЬЮ. Остроумием они не отличались. Впрочем, надо думать, журналисты торопились поскорее отправить свои заметки в печать – не каждый день заслуженные писательницы прилюдно слетают с катушек в барах пятизвездочных отелей. Но если девушка, стоявшая перед ней, и слышала об этой истории, если и решила намеренно обойти ее молчанием – из вежливости или по какой другой причине, – то ничем не выдала себя. Фрэнки пожала плечами:

– В общем, примерно то же самое.

– Вы, наверное, совсем недавно приехали? – предположила девушка, и, хотя это было вовсе не так, Фрэнки ответила утвердительно. – Жаль, не выбрались пораньше, – продолжила та, жестом обводя рынок. – Не успели попробовать моэке.

– Моэке?

– Да, венецианцы так называют местный деликатес, прямиком из лагуны.

Фрэнки кивнула, осознавая, что они стоят в самой гуще движущейся толпы, – утром на рынок стекались и местные, и туристы, но перепутать одних с другими было невозможно. Венецианцы, заряженные утренними эспрессо и готовые торговаться до последней лиры, сосредоточенно разглядывали прилавки, туристы же неторопливо бродили туда-сюда со скучающим видом, а взгляды их скользили по крышам зданий, липли к палаткам с сувенирами и открытками.

– Сезон закончился, да? – из вежливости спросила она, прикидывая, сколько еще придется простоять здесь, прежде чем их обеих подхватит и унесет людским потоком. Она терпеть не могла пустопорожней болтовни.

– Да какой там сезон, – рассмеялась девушка. – Сегодня есть, а завтра нет. Моэканте подгадывают момент, когда начинается линька.

– Линька? – Фрэнки снова повернулась к ней, пытаясь понять, какое отношение это слово, наводившее на мысли о шерсти и перьях, может иметь к существам, живущим в каналах.

– Да, понимаете, это такие крабы, когда они сбрасывают панцирь, то на несколько часов остаются беззащитными, и вот тогда их можно есть, – объяснила девушка, все так же улыбаясь, и продолжила с неожиданным азартом: – Только надо успеть их вовремя выловить из воды, иначе панцирь снова отрастет и затвердеет.

Разглядывая свою собеседницу – впервые глядя на нее по-настоящему, – Фрэнки никак не могла решить, забавляет или пугает ее восторг, с которыми та описала эти неслыханные зверства.

– Звучит чудовищно, – отозвалась она, интонацией давая понять, что говорит не вполне серьезно.

– Да, пожалуй, – кивнула девушка, не переставая улыбаться. – А вы тут с кем-то или сами по себе, Фрэнсис?

Вопрос застал Фрэнки врасплох, она сощурилась. Нет, дочка Дианы точно была светленькая.

– А что?

Та лишь дернула плечами:

– Да просто хотела предложить как-нибудь встретиться, кофе выпить. – Не дождавшись от Фрэнки ответа, она добавила: – Я здесь тоже одна.

– Кофе выпить? – повторила Фрэнки.

– Да. Может, завтра? Вы где остановились?

– В палаццо недалеко от Кампо Санта-Мария Формоза. Номер дома не помню, – солгала она. – Но завтра, боюсь, не получится.

Девушка, очевидно, рассчитывала на другой ответ.

– Понятно, – отозвалась она несколько тише и добавила, на этот раз почти робко: – Тогда послезавтра?

– Тоже не выйдет.

Сим Фрэнки намеревалась положить конец разговору – просто уйти, не позволив посторонней девице навязаться на ее голову. Ее не особенно привлекала перспектива встречаться с незнакомыми людьми, вести вымученные беседы, но вид у девушки сделался до того удрученный, что ей тут же захотелось сказать что-нибудь еще, как-то вырваться из этой нелепой ситуации, из этой густеющей толпы, и она поневоле добавила:

– Хотя, пожалуй, я могу подвинуть кое-какие дела.

Лицо девушки снова расцвело.

– Меня, кстати, зовут Гилли, – представилась она, именно так, через «Г», и протянула руку. – Просто напоминаю, вдруг вы забыли.

До этого Фрэнки бывала на континенте лишь однажды – еще совсем девчонкой.

О Франции у нее сохранились редкие, отрывочные воспоминания: слепящий свет, разлитый по булыжным мостовым, запах выпечки по утрам. Ей тогда посчастливилось отправиться в поездку с подругой и ее родителями – маршрут, начинавшийся из столицы, опоясывал страну широким кругом, пролегая через множество городов, городков и деревень. Но свое сердце Фрэнки так и оставила в «городе света». Нет, разумеется, затейливая архитектура Руана, сказочные виды Мон-Сен-Мишель и даже раскаленный песок на пляжах Ниццы приводили ее в восторг, но все же не шли ни в какое сравнение с Парижем, с его ароматами – запахом дрожжей по утрам, крепким духом сыроварен, жарким дыханием метро, которым ее обдавало всякий раз, стоило только сделать пару шагов вниз по лестнице. В Париже перед Фрэнки широкой, незапятнанной лентой простиралось будущее – ее и больше ничье.

С тех пор она, можно сказать, и не путешествовала. Поначалу просто не могла себе позволить такой роскоши: родители погибли, а оба предложения руки и сердца (одно вполне серьезное, другое скороспелое и необдуманное) она отвергла, променяв замужество на учебу в университете и оказавшись таким образом в весьма невыгодном финансовом положении относительно большинства сверстниц. Но ближе к тридцати она опубликовала первую книгу, и вместе с успехом пришли деньги – на поездку за границу вполне хватило бы. Однако к тому моменту ее страсть к путешествиям угасла, пережитый когда-то восторг почти стерся из памяти, оставив по себе только бледный отголосок. И пока все вокруг твердили, что, лишь уехав на край света, можно по-настоящему обрести себя, Фрэнки невольно думала: какая чушь. Себя она и так хорошо знала (быть может, даже слишком хорошо) и давно поняла, что мрачный, пропитанный дождями Лондон создан для нее, что нет на свете лучшего развлечения, чем пройтись по главной улице Крауч-Энда, доехать на девяносто первом автобусе до Юстона и, скорым шагом преодолев несколько кварталов Блумсбери, предъявить свой читательский билет в круглом читальном зале Британского музея. Пусть другие жарятся на пляжах Позитано, пусть даже упиваются меланхоличной романтикой Парижа, она им не завидует – ни капли. Ей вполне хватает собственного тесного мирка.

Стоит ли удивляться, что Фрэнки с первого взгляда невзлюбила Венецию? Погода стояла неожиданно теплая, но о том, чтобы открыть окна, разогнать спертый, липкий воздух в палаццо, не могло быть и речи: снаружи, и во дворе, и над каналом, подстерегали полчища комаров. Лишь единожды она совершила эту роковую ошибку и проснулась вся покрытая красными, зудящими пятнами, которые опухали и мокли, отказываясь заживать. Самые страшные укусы не затянулись до сих пор – Фрэнки ежедневно натирала их мазью, опасаясь, что гроздь волдырей на руке, повыше кисти, так и останется с ней навеки.

Но всего через несколько дней после ее приезда погода переменилась. Потянуло промозглой осенью, до странности напоминавшей лондонскую, и кампо почти очистились от туристов. Тут же в городе показались местные жители, прежде не попадавшиеся Фрэнки на глаза: пожилые венецианки, кутаясь в шубы, неторопливо шагали к дверям кофеен и баров рука об руку с подругами, а их вторые половины тем временем спешили по своим делам, решительно поднимаясь на один мост за другим, непременно волоча за собой на поводке мелкую собачонку. Из города для туристов Венеция неожиданно превратилась в город для своих и с той поры начала даже нравиться Фрэнки, особенно она ценила пустынные улицы – роскошь, недоступную в Лондоне независимо от времени года. Теперь, когда стихли вездесущие, суматошные шаги, Фрэнки часами бесцельно бродила, глядя по сторонам и вверх, ни о чем не беспокоясь, не опасаясь случайно столкнуться с прохожим. Она надолго останавливалась в переулках, засиживалась в кафе, где заказывала бриошь или крапфен[3], итальянский пончик с джемом, и медленно потягивала кофе – стоило толпам раствориться, и спешить стало некуда.

В Венеции ей изредка удавалось прикоснуться к ощущениям, впервые пережитым много лет назад в Париже. Но лишь время от времени, в определенных местах. К примеру, на палубах речных трамвайчиков, вапоретто, где она сидела, запрокинув голову, рассматривая проплывавшие мимо здания, глядя только вверх, всегда снизу вверх, точно город требовал к себе благоговейного отношения; или вечерами, когда за окном смеркалось – а сумерки теперь начинались, не успев закончиться, – и она отправлялась блуждать по мрачному лабиринту, составленному из мостов и каналов, из бессчетного множества крошечных островков, из непостижимых переплетений уединенных улиц. Эти же полузабытые чувства поджидали ее в местах, отмеченных историей, – там, где еще звучало эхо давно ушедших событий и давно смолкших голосов, и прошлое прикасалось к ней сквозь века, трогая душу так, как не трогало ничто другое со времен далекой юности.

Но теперь, после того, как она встретилась с этой девушкой, город неуловимо переменился, будто утратил с ее вторжением прежний лоск. Нелепая мысль, слишком сентиментальная даже для Фрэнки, и все же она без конца ловила себя на ощущении, что день течет уже по-другому, что он навсегда отмечен чужим присутствием.

Отыскав среди бесконечных прилавков полюбившуюся ей торговку ароми мисти – смесью трав: розмарина, лаврового листа и чабреца, – Фрэнки встала в очередь. Она очень рано, еще и недели не прожив в Венеции, научилась не трогать ничего руками – первая и единственная попытка закончилась тем, что торговка звонко шлепнула ее по руке и разразилась пулеметной очередью венетской ругани. Так Фрэнки выяснила, что у прилавка полагается ждать (в Италии люди, похоже, только и делали, что ждали), пока тебя заметят, обслужат, соблаговолят взять деньги и отсчитать сдачу. На покупки, которые в Лондоне совершались за считаные минуты, здесь уходила уйма времени. Овощи и фрукты у одного торговца, рыба у другого, вино у третьего, сыр, макароны и яйца у четвертого. И все же, вместо того чтобы злиться, Фрэнки чувствовала, что эта ежедневная рутина ее странным образом успокаивает.

Добравшись наконец до рыбного рынка, она сумела весьма выгодно купить свежевыловленных сеппиолине[4], но вонголе, ради которых она пришла, увы, не оказалось. Отсчитывая монеты, Фрэнки осознала, что покупка эта не принесла ей особенного удовольствия и даже ценник, нацарапанный чернилами этих самых сеппиолине, нисколько ее не развлек. Она никак не могла стряхнуть воспоминание о цепких пальцах той рыжей девицы, сомкнувшихся на ее запястье.

Когда все покупки были сделаны, Фрэнки отправилась в бакаро[5] всего в паре шагов от рынка. Единственное помещение крохотного бара было до отказа набито итальянцами; с трудом пробравшись сквозь толпу, сквозь гул разговоров и сизые клубы сигаретного дыма, висевшие в воздухе, она сделала свой обычный заказ – un’ombra[6] – и, получив бокал красного вина, вышла с ним на улицу и устроилась на одном из ветхих деревянных стульев среди таких же, как она, любителей посидеть на свежем воздухе. Фрэнки надеялась, что вино успокоит нервы. Но даже здесь, в вечных сумерках неприметной улочки, пока она подносила к губам бокал, каблуки ее дробно стучали о булыжники мостовой, а мысли скакали, не желая униматься.

Гилли. Так она назвалась. Фрэнки в этом имени мерещилась какая-то фальшь. И в имени, и в истории их предполагаемого знакомства. Гилли через «Г». Слишком уж по-детски это звучит, невольно вспоминаешь стишки для малышей, все эти «тили-дили-гили-бом», трудно поверить, что кому-то взбредет в голову так назвать собственного ребенка. Сделав очередной глоток, Фрэнки допустила, что проблема, быть может, и не в самой девушке, а в том, что та узнала ее, Фрэнки, на улице. Обнажив таким образом неприятную правду: сколько ни пытайся провернуть фокус с исчезновением, даже в Венеции невозможно исчезнуть без следа. Везде найдутся те, кто знает если не ее лично, то как минимум савойскую сплетню. Да не все ли равно – теперь первое, в сущности, равносильно второму. Нравится ей это или нет.

Мотнув головой, Фрэнки тихонько выругалась.

Если бы только она не прочла той злополучной рецензии!

Вырезки из всех газет и журналов, где ее упоминали, она получала еще со времен первой публикации – сама попросила об этом редактора. Как Шарлотта Бронте, которая собирала решительно все, что о ней писали в прессе. Фрэнки всегда нравилась эта идея, она убеждала себя, что очень важно знать, как рецензенты воспринимают ее тексты, какие приемы работают, а какие нет, чтобы в будущих книгах подтянуть слабые места. Разумеется, с первым романом это было несложно – его почти единодушно хвалили.