Юный служитель

Переводчик Вера Сергеевна Денисова

© Джеймс Мэтью Барри, 2025

© Вера Сергеевна Денисова, перевод, 2025

ISBN 978-5-0067-1718-3

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава первая. Свет любви

Давным-давно, в те дни, когда чёрные дрозды в наших клетках не пропускавшие ни одного королевского гвардейца без наглого присвиста: «По реке к Чарли»1, служитель церкви в Трамсе2 должен был жениться, но произошло нечто, после чего он так и остался холостым. Уже совсем стариком, он переходил нашу городскую площадь рядом с дамой, которая могла была стать его женой, но та, изрядно поседев, всё же оставалась незамужней. Их встречу заметил лишь старый, ткач, торжественно объявивший об этом: «Оба молчали, но едва взглянули друг на друга, как я узрел ореол света их любви». Об этой паре уже и не помнит больше ни единое живое существо, да и никто другой её тогда и не заметил, но песня, вырвавшаяся из души потрёпанного ткача, навсегда сохранила их в памяти народа.

Я же хочу рассказать о другом служителе, но только тем, кому ведом этот свет, всем узревшим его.

Но не прощаюсь с остальными читателями, потому что, не скрою истины, бывают джентльмены вроде лорда Ринтула, дожившие до старости, так и не узрев света любви, однако подобные встречаются не часто, а вот столь неполноценных дам я не встречал вовсе.

Гэвину Дишарту едва исполнился двадцать один год, когда он со своей матерью приехал в Трамс, радостный, как путешественник, ещё не ведающий, что его ждёт за поворотом. Стояло то время года, когда земля под елями усыпана бурыми иголками, с бука целыми днями сыплются колотые орехи, а дети кладут кукурузные початки на стол приходского учителя, чтобы напомнить, что нынче их место на полях. День был таким тихим, что за милю можно было услышать грохот телег. Жители Трамса готовы были к выходу из домов – кое-кто из ткачей оставался в бриджах, чтобы взглянуть на нового пастора старой кальвинистской церкви. Я, приходской учитель в долине Куарити в четырех милях от Трамса, тоже был там, и на сердце у меня было тяжело, когда я стоя вдали, наблюдал за матерью Гэвина, не показываясь ей на глаза, чтобы та не испытала боли при виде меня. Я был единственным в толпе, кто смотрел на неё больше, чем на её сына.

С тех пор, как мы расстались, прошло восемнадцать лет. Её волосы давно утратили блеск юности, и она показалась мне маленькой и совсем хрупкой, а лицо, которое я любил, когда был неуклюжим подростком, любил и потом, едва заметив его в Трамсе, и всегда буду любить это мягкое и измученное лицо до самой моей смерти. Маргарет казалась старухой, хотя ей было всего сорок три года, а я был тем, кто состарил её так рано.

Когда Гэвин высунул своё нетерпеливое мальчишеское лицо в окно кареты, многие увидели, что он держит под руку матушку, но некому было порадоваться этому зрелищу, поскольку приходской учитель радовался счастью, с которым не осмеливался смешаться. Маргарет плакала от гордости за своего мальчика. У женщин так бывает. Бедным сыновьям стоит гордиться порядочностью их матерей, но мне не хочется, чтобы при этом им утирали слёзы.

Когда юный служитель выглянул из окна экипажа, многие из народа смиренно отступили назад, но маленький мальчик в красной рубашонке с чёрными узорами протиснулся вперед и протянул ему липкую конфету, которую Гэвин принял хотя не без содрогания, ибо детей он страшился тогда даже больше, чем взрослых бородачей. Мать мальчика, стараясь скрыть свой восторг, увела малыша прочь, но лицо её выдавало радость за приобщение чада к реальной жизни. С этой небольшой случайности и началась карьера Гэвина в Трамсе. Я вдруг вспомнил об этом на днях, когда брёл по болоту, где это произошло. По пути туда мне припомнились многие сцены из жизни юного служителя. Поначалу я хотел написать историю о его любви в качестве стариковского подарка юной барышне к её совершеннолетию, что произошло в тот вечер, когда я сидел один в школьном домике, а скрипка на моих коленях была единственным живым спутником с тех пор, как я продал своих кур. Моё сознание вернулось к самому началу, когда впервые увидел Гэвина рядом с египтянкой, блуждая в полуночи, раскрывая расшатанные ворота моего сада лишь ветру. Там на холме я впервые и заметил у ворот этих двоих. Ворота застонали под его рукой, а я, подняв глаза, увидел эту пару, совершенно не понимая, почему обратил на неё внимание. А потом… Ворота распахнулись, отозвавшись в моём сознании таким же стуком.

Тех двоих на холме я помню даже отчётливее, чем то, что случилось вчера, но пока не знаю, как оживить их историю для других. В Трамс ежегодно приезжало шоу с призраками в весёлую пятницу, когда иллюзия создавалась с помощью подвешенного между зрителями и сценой зеркала. Не могу отрицать, что появления и исчезновения призрака были виртуозны, но крестьянин-подросток от души посмеялся лишь потому, что опустил за это свои деньги в дверную прорезь вместе с остальными. Подросток сидел в конце зала, где было видно зеркало, а потому не увидел ни единого призрака. Боюсь, что и моя публика окажется в столь же затруднительном положении. Я встретил юного служителя, когда тому исполнился двадцать один год, и юная барышня, которой посвящена эта история, таким его и увидит, хотя описанное далее, произошло до её прихода в этот мир. Но есть причины, по которым ей стоит узнать всё это, так что не знаю, каким образом нужно поставить зеркало для прочих. Если все будут смотреть лишь вокруг него, то не увидят ничего особенного, и не смогут ни посмеяться, ни поплакать вместе с Гэвином и Бэбби.

Когда Гэвин прибыл в Трамс, он был таким же как я сейчас, ибо жизнь перед ним расстилалась неисписанными страницами. И всё же он был не совсем таким, как я. Жизнь каждого как дневник, в котором автор пишет свою историю, и каждый по-своему в час смирения подводит итог, сравнивая то, что получилось, с тем, что чётко планировалось. Однако биограф видит последнюю главу едва начав первую, а мне необходимо всего лишь вывести чернилами то, что Гэвин набросал карандашом.

Как часто женщина грёз способна преобразить мужчину в начале его жизненного пути? Так уж устроены мужчины, что именно у них жажда идеала выше собственного сознания, пока однажды не повеет чудом, и взгляд девушки не остановится на нём. Юноша до конца не осознаёт, что особа коронована им же самим, к тому же, если девушка так же чиста, как и он сам, то их любовь обретёт форму идолопоклонения, что будет не так уж неблагородно. Ведь это соединение двух душ на их пути к Богу. Но если женщина оплошает, не выдержав испытания мужчины, тот сразу пробудится от грёз. Чем благороднее его идеал, тем скорее он скатиться вниз по неправильной дорожке, а в погоне за мелочами вообще далеко не уйдет. Теперь его любовь рискует потонуть в страсти, возможно, только замарав крылья, чтобы снова очиститься и взмыть вверх, но может и просто утонуть…

Бэбби, что мне сказать о тебе, заставившей меня описать эту историю? Не мне тебя судить. Не смеяться же над студентом, который за книгами увлёкся песней дроздов в безумную ночь, вроде той, которой ты в своём танце ворвалась в жизнь Гэвина, ведь у вас с ним больше общего, чем со служителями старой шотландской церкви? С каждым твоим шагом приближалась радость жизни, а твой напевный голос задавался лишь вопросами любви.

Тебя породила летняя ночь, давшая свободу птицам, ты крещена луной, ослепляющей мужчин своим мягким светом. Не только наш юный служитель был сражён тобой в самое сердце, вновь пережив своё детство. Взгляд на тебя справедливо дарит радость, а помыслы о тебе возвращают в юность. Даже те, кто называл тебя юной чертовкой, в числе коих и я, признавались, что в конце концов и у тебя была христианская душа, хотя и не с самого рождения. Говорили, будто ты украла её, чтобы стать настоящей. Но снова повторю, не мне тебя судить, а едва представлю тебя такой, какой Гэвин увидел тебя впервые: босой ведьмой, танцующей до упаду, с гроздью рябины в чёрных волосах, с драгоценным перстнем на руке – какого юный служитель не смог бы купить и за пять лет тяжёлого труда, и тень покидает мои сомнения на этих страницах – я нисколько не удивляюсь, что Гэвин полюбил тебя.

Часто я напоминаю себе, что это история Гэвина не моя история. И всё же в некотором роде она и моя тоже, я и о себе могу порой так сказать, но не по своей воле, ибо моей маленькой трагедии пора умереть от старости. Я так долго держал её при себе, что теперь остался в одиночестве её могилы. Это правда, что, когда я услышал, что назначен новый служитель, я надеялся, что в этот день жизнь, разбитая в Харви, может быть исправлена в Трамсе, но двухминутный разговор с Гэвином показал мне, что Маргарет утаила от него тайну, которая принадлежала ей и… мне, таким образом выбив почву из-под ног моих тщетных надежд. Я не винил её тогда, не виню и сейчас, разве обвиняющего можно назвать другом? И я с горечью посматривал на их белый домик среди деревьев, сознавая, что не должен ступать туда. Ради Маргарет мне стоило держаться в стороне, но это новое испытание было похоже на наше расставание в Харви. Я думал, что за эти восемнадцать лет мои страсти перегорели и потонули как корабль в бурю, но я снова страдал, как и в ту ужасную ночь, когда Адам Дишарт не вернулся, почти убив Маргарет и единым часом разрушив все мои амбиции под корень. Я ждал в Трамсе, пока не заметил Маргарет, считавшую меня умершим, и Гэвина, который никогда обо мне не слышал, а потом… поплёлся обратно в школу. Что-то о них я слышал время от времени в течение зимы, ибо сплетни Трамса мне хорошо известны, но большинство из них не стоит обсуждать здесь, и я лишь потом узнал, кто осведомлён лучше всех. Гэвин слышал обо мне временами как о приходском учителе из долины, который перестал посещать старую шотландскую церковь, и Маргарет даже не подозревала обо мне. И это всё, что я мог для них сделать.

Глава вторая. Происходит параллельно с рождением служителя

На восточном побережье Шотландии, спрятавшись, словно в тумане у подножия скал, которые однажды вот-вот обрушатся, расположился карьер – это и есть посёлок Харви. Надо сказать, посёлок стал гораздо меньше с того дня, как я покинул его, а позднее услышал вопрос странника, совсем недавно остановившегося у одной из дверей, далеко ли до Харви, но когда-то этот рыбацкий посёлочек был на слуху, и слава о нём доходила далеко, аж до самого Трамса. Большая часть наших ткачей сочла бы неестественным не покупать товар у жителей Харви на площади в большую осеннюю пятницу, что устраивается во дни сбора урожая, а субботним вечером, как и положено обходился без полу-грошовых лавочек, дважды в неделю посещаемых семьями.

Гэвин родился в Харви, но покинул его в столь раннем возрасте, когда запоминаются лишь крытые соломой дома, да сохнущие на них рыболовные сети, а также песчаный берег, поросший колкой травой. По картинке он никак не мог понять, каким же был на самом деле дом, в котором он родился, впрочем, ему, наверное, не трудно было это сделать, стоило лишь вернуться в деревню. Однако он быстро осознал, что его мать не любит говорить о Харви, и, может даже подозревал, что та совсем забыла о нём, и лишь единственная сцена, запечатлённая в памяти, не давала покоя. Едва Гэвин возвращался к мыслям о Харви, вспоминал открывшуюся дверь родного дома с рыбаком на пороге, кто, почесав в затылке, изрёк:

– Ваш любимый утонул, миссис!

Гэвину часто приходилось видеть плачущих женщин, но его мать, внезапно побледнев уставилась на них обоих, и послышался голос, в котором он не сразу узнал свой собственный:

– Ничего, матушка, теперь ме я буду твоим кормильцем, м мне нужно надеть бриджи3 на похороны.

Но Адам не нуждался в похоронах, так как его тело лежало на самом дне моря.

Гэвин понимал, что в жизни его матери произошла трагедия, и это стало самым запоминающимся событием его детства. Однако ни то, ни другое не было правдой. Когда Маргарет, даже вернувшись в Трамс, вспоминала Харви, то содрогалась не из-за смерти Адама, а от воспоминаний о нём и обо мне.

Было бы дурно, если бы я с опозданием решил отомстить Адаму Дишарту только сейчас сказав о нём правду. Хотя он умер как рыбак, всё же прослужил моряком большую часть своей жизни, и, несомненно, это безрассудство влилось в него благодаря плаваниям по великим морям, во время которых люди становились закадычными друзьями до самой смерти, за которую весело выпивали, увернувшись от неё каждый минувший день. Рёв беспричинного хохота отталкивал меня так же, как мальчишеская барабанная дробь, и всё же многие лица, долго находившиеся в моём обществе, просветлялись, едва тот появлялся, а женщины, с которыми, несмотря на мою тоску, я совсем не заигрывал, сбегались к своим дверям послушать его так же охотно, как и звонаря. Дети ускользали от него, когда тот дичился, но в иные времена все тянулись к нему, в то время как меня просто игнорировали. От него всегда пахло морем. Походка его становилась шаткой только если тот не был пьян, а пьяным тот ходил очень ровно, и перед людьми обоего пола хвастался, что любая женщина полюбила бы его за одну только бороду. За своей бородой он ухаживал чрезвычайно бережно, хотя в остальном мало задумывался о своей внешности, теперь нахожу, что в женщинах Адам разбирался лучше меня, размышлявшего о них всё же намного больше. Нельзя назвать его тщеславным, хотя тот и думал, что привлекает женщин, как ни странно, я утверждаю, что это общая слабость всех мужчин, и потому удивляет не больше, чем кол в заборе. Чужеземные ругательства в его устах превратились в гвозди, скрепляющие речь, но не сомневаюсь, что тот понабрался их в море из любопытства, собирая как коллекцию раковин больше для собственного удовольствия, нежели с целью задеть кого-то. Его друзья не придавали этому никакого значения, тем более, что в серьёзных беседах он держал такие словечки при себе, хотя те и создавали ему столько же хлопот, сколько яйца из птичьих гнёзд мальчишке, вынужденному говорить с набитым ими ртом.

Адам утонул на четвёртый день рождения Гэвина, а год спустя мне пришлось покинуть Харви. Моряка сбило с ног в бурю, а он так и не дотянулся до верёвки, брошенной ему напарником.

– Ничего не выйдет, парень! – крикнул он, – Живи долго, Джим, – и утонул.

Через месяц Маргарет продала свою долю в компании, что Адам оставил ей, как и мебель из дома и отправилась следом. Мать отвезла Гэвина в Глазго, где её единственному брату была нужна хозяйка, и там мать с сыном оставались до тех пор, пока Гэвина не вызвали в Трамс. В течение этих семнадцати лет я совсем ничего о них не знал, как и Маргарет обо мне. Услышав о смерти Адама, я вернулся в Харви и попытаться разузнать о ней, но та в испуге никому не сообщила, куда направляется.

Гениальность Гэвина, по словам Маргарет, проявлялась сама собой, когда тот был ещё ребёнком. Благородное чело сына поразило мать с самого его рождения. Это было чело священника, и, хотя сама Маргарет оставалась неграмотной, читая так же медленно, как быстро переворачивала шотландские лепёшки банноки на сковороде, и потому решила ещё когда возраст её сына исчислялся лишь месяцами, что священству он просто необходим. В те времена первым вопросом, что задавался ребёнку был не «Как тебя зовут?», а «Кем ты хочешь стать?», и в каждой семье находился ребёнок, ответивший: «Священником!», и его отдавали в церковь так же твёрдо, как шиллинг в неделю за аренду, причём правило соблюдалось даже если мальчик был единственным в семье. Поначалу Гэвин думал, что создан для священства так же, как лопата для копания, чему Маргарет несказанно радовалась и удивлялась, хотя сама же и составила этот паззл. Восторженная мать способна склонить разум сына к собственному решению, принятому однажды, ан нет, бывает и нечто более странное совершит. Я знал одну матушку из Трамса, так любящую «признаки лица», что, когда её ребёнок, родился с бородкой, тут же поведала обо этом всем. Сосед ожидал, что изъян повергнет её в прах, но не тут было. Через несколько месяцев у её ребенка была самая лучшая в мире бородка.

После смерти брата Маргарет так и осталась жить в отдельной комнате в его доме, украшенной портретом собственного сына, как иконой в алтаре, и чтобы не платить лишнего, ухитрилась оставить Гэвина в школе. Все виды женского рукоделия отлично удавались Маргарет, и среди богачей, нанимавших её – если бы я только мог взять под опеку сыновей всех, кто был добр к ней в те трудные времена! – все упоминали о её изысканных манерах. Хотя у Маргарет и не было образования, душой та оставалась прирождённой леди, с походкой и почти чистым говором, отличавшимся даже в Харви, где, может, и не было никого лучше неё.

В шесть лет Гэвин сильно ударил другого мальчика за принадлежность к новой шотландской церкви, а к семи уже свободно ориентировался в Кратком Катехизисе. Его мать поясняла ему Священное Писание лишь до восьми лет, а после он и сам принялся толковать Его ей. К этому времени он изучил практику службы на амвоне с таким пылом, как порой студент-медик отрезает ногу. С передней скамьи в галерее Гэвин наблюдал за каждым движением священника, отмечая, что первое, что нужно сделать при восхождении на кафедру – прикрыть лицо руками, как если бы высокое положение воздействовало ярким светом, а второе – слегка выдвинуть большую Библию, чтобы показать, что церковный сторож, не имеющий университетского образования, не понимал, что знает то самое место, на котором она должна лежать. Гэвин знал, что священник присоединяется к пению скорее в знак благочестивого одобрения, чем по собственной необходимости, и поёт лишь урывками, в то время, как прихожане полностью подчиняются регенту. Примечательно, что первая молитва длилась дольше, чем все остальные, и что зачитывать упоминания о библейском классе и собрании в другом месте, чем непосредственно перед последним псалмом, было столь же кощунственно, как вставлять послание царя Иакова в конец Откровения. Заседая под началом заслуженного священника, парень часто опережал его на несколько слов, не тщеславно относясь к своей памяти, но пылко, нетерпеливо и считая проповедника едва ли менее священным, чем Писание. Напуганная, но восхищённая мать воодушевила Гэвина узреть дух с их скамьи, пока служитель вкушал его на кафедре, и пара благословений произносились в этой церкви дважды в Седьмой день одними и теми же словами, в той же манере и одновременно.

В чёрный год соблазны этого мира, особенно игры, так захватили Гэвина, что он сказал Маргарет, что скорее перевернётся в воздухе, чем уподобиться автору книги «Путешествие пилигрима в Небесную страну». Но тот год миновал, и Гэвин пришёл в себя. Однажды днём Маргарет была дома, мастерила ему шапочку-гленгарри из куска коврика, покрытого шотландским пледом, когда парень вбежал из школы с криком:

– Идёмте быстрее, матушка, Вы его увидите! Маргарет подошла к двери как раз вовремя, чтобы увидеть уличного музыканта, летящего от Гэвина и его друзей.

– Вы его узнали, матушка? – спросил мальчик, когда тот снова появился со следом от грязной палки на спине, – Он католик! Больное зрелище, матушка, больное зрелище. Мы побили его камнями за преследование благородных мучеников.

Когда Гэвину было двенадцать, он поступил в университет и поступил служить в магазин посыльным. В перерывах между занятиями разносил покупки. Всё его меню тогда составляли картофель и солёная рыба, которые продавались по два пенса за фунт. Еды на двоих не всегда хватало, но, по возвращении вечером домой он обычно видел остатки ужина, поскольку Маргарет поужинала «несколько часов назад». Голод побуждал его наброситься на еду, но любовь к матери заставляла насторожиться.

– Чем Вы ужинали, матушка? – подозрительно расспрашивал он.

– О, я отлично поужинала, уверяю!

– Что же Вы ели?

– Во-первых, картошку.

– С топлёным жиром?

– Уверяю тебя!

– Матушка, Вы меня обманываете. К топлёному жиру не прикасались со вчерашнего дня.

– Да я не… Не… Не особо его люблю…

И Гэвин яростно заметался по комнате странным человечком.

– Вы думаете, я выдержу это, матушка? Смогу ли я баловаться жиром и всякими деликатесами, пока Вы голодны?

– Гэвин, мне совсем не хочется жирного.

– Тогда я откажусь от занятий, и мы сможем есть масло.

– Уверяю, я не голодна. С подрастающим парнем всё иначе.

– Я не подрастающий парень, – с горечью отговаривался Гэвин, – Но, матушка, я предупреждаю Вас, что мне кусок в горло не пойдёт, пока не увижу, что Вы тоже едите.

Итак, Маргарет приходилось сесть за стол, и когда она говорила:

– Я наелась, – ей строго отвечал Гэвин:

– Я тоже, и вижу Вас насквозь.

Эти двое были гораздо ближе, чем супружеские пары, и так же, как Гэвин в детстве отражал свою матушку, теперь она отражала его. Люди, для которых она шила, думали, что контакт с ними стёр весь её шотландский говор, но она не отставала только от Гэвина. В сильном волнении говор Харви возвращалась к ней, как и ко мне. Я учил английский язык всю свою жизнь, и даже пытаюсь писать на нём, но всё написанное в этой книге, я сначала задумываю про себя на нашем местном дорическом наречии. Я также замечаю, что в разговоре с самим собой я шире, чем, когда сплетничаю с фермерами долины, которые посылают ко мне своих детей учить английский, а затем издеваются над ними, когда те неправильно называют старую шотландскую церковь.

Для Маргарет было счастьем сидеть долгими вечерами за шитьём, созерцать труды, поглядывая на Гэвина, пока тот читал, писал или декламировал свои науки.

– Вам стоит лечь в постель, матушка, – говорил он, отрываясь от книг, либо подсаживался к ней и беседовал об общей для них обоих мечте – мечте об особняке, в котором Маргарет была бы полной хозяйкой, а Гэвин уже стал священником. Каждый вечер Гэвин подходил к постели матери, чтобы укутать шалью её ноги, а Маргарет в это время улыбалась.

– Матушка, это подушка из мякины, которую Вы вытащили из моей постели и заменили своей пуховой.

– Гэвин, тебе не нужно их менять. У меня ещё будет пуховая подушка.

– Как Вы смеете думать, что я позволю Вам спать на мякине? Поднимите голову. Так мягче?

– Превосходно. Я не отрицаю, что лучше сплю на пуховой. Надеюсь, Гэвин, купишь мне такую же подушку как только получишь стипендию?

Благополучие, вставшее стеной между многими шотландскими бедняками, было разрушено этими двумя.

Убедившись, что его матушка крепко спит, Гэвин возвращался работе. Чтобы сэкономить расход лампы, он клал свою книгу возле почти угасающиего камина и, заняв место решётки,

читал до дрожи от холода.

– Гэвин, уже почти утро, а ты ещё не в постели! О чём ты так напряжённо думаешь?

– О, матушка, мне интересно, придёт ли время, когда я начну служить, и у Вас ежедневно будет яйцо к завтраку.

Так проходили годы, и вскоре Гэвин стал священником. Теперь ему предстояло готовить проповеди и все до единой начиная с самой первой выносились на суд Маргарет. Достаточно ли торжественно звучал его голос, как вспыхивал взгляд, насколько суровыми были его слова нравоучения?

– Гэвин, такой проповеди я никогда не слышала. Есть в тебе искра Божья. Мне даже неловко, что ты вынужден называть меня матушкой.

– Господь милостив, матушка, – сказал Гэвин, не задумываясь о том, что именно это должно было произойти очень скоро, иначе он произнёс бы эту молитву на коленях, – И пусть Он не допустит, чтобы Вам когда-либо пришлось стыдиться своего сына. Ах, матушка, – говорил он задумчиво, – Это не лучшая проповедь, но полагаете, я проповедую Христа? Я лишь пытался, но увлёкся и перестал следить за собой!

– Господь ведёт тебя, Гэвин, и помни, что я бы так не говорила, не будь ты моим сыном.

– Да, это так, матушка, и, хотя я прекрасно это знаю, мне приятно слышать это из Ваших уст.

И я твёрдо уверен, что это пошло ему на пользу, (?) кто бы с удовольствием поделился те дни с ними. Хвала любви, что делает нас не тщеславными, а скорее смиренными. Осознавая свою сущность, гордость, сияющую в глазах наших матерей, когда они смотрят на нас, даже самые жалкие, с чем приходится сталкиваться человеку, и только из совсем падшей натуры это не испепелит львиной доли его греха.

Незадолго до того, как Гэвин проповедовал за нашего церковника и получил от него вызов, большое событие произошло в маленькой комнате в Глазго. Студент впервые облачился в рясу служителя перед своей матерью. На нём была чёрная шёлковая шляпа, которой суждено наводить ужас на всех злодеев в Трамсе, но я осмелюсь предположить, что он скорее надулся в тот день на себя. Вы бы, наверное, тоже улыбнулись ему.