Стальное сердце под угольной пылью
- -
- 100%
- +
– Не свались! – раздалось совсем рядом.
Девушка дернулась от неожиданности и инстинктивно попятилась. Раздался знакомый смех. Она резко повернулась. У края бетонной площадки стоял, улыбаясь, парень лет двадцати, тот самый, что был у моста. Девушка бросила взгляд на дамбу. Рыжий пес исчез.
– Я хочу извиниться, – парень сделал несколько шагов к девушке. Она отступила назад.
– Откуда ты взялся? – девушка шагнула к груде бетонных балок, не выпуская парня из зоны видимости.
– Просто пришёл, – парень небрежно пожал плечами, – Прости, я обидел тебя. Я не хотел. Правда.
Девушка ещё на один шаг приблизилась к балкам.
– Стой! Не уходи! Я сделал что-то не то? Что мне сделать, чтобы ты осталась?
Девушка шагнула назад и ощутила под подошвами крошащуюся кромку.
– Хочешь, я ради тебя вниз прыгну?
Она не смогла, не то что ответить, но хотя бы помотать головой. Парень видимо воспринял это как согласие. Он сжал челюсти, решительно подошел к люку и шагнул в тёмный провал. Ни плеска, ни крика. Она не сразу осознала, что произошло. Когда же до неё дошло, она бросилась к люку и, упав на колени, заглянула внутрь. Вода оставалась плоской и безмятежной. Девушка прислушалась. Тишина. Ни стона, ни плеска.
– Эй! Ты жив? – её голос эхом заметался в бетонном мешке. Ни звука в ответ.
– Если это шутка, то очень плохая. Хватит! Вылезай!
Тишина и безмятежная гладь воды.
Девушка поднялась и стряхнула с ладоней бетонное крошево. Она не знала, что ей делать дальше. Звать на помощь? Звонить спасателям? А если этот придурок сейчас сидит, хихикая, в одном из тёмных углов? А если лежит на дне со сломанной шеей? Девушка тут же поправила себя – сломать шею он не мог, так как прыгал ногами вперёд. Она ещё раз заглянула в люк, надеясь, что парень чем-нибудь выдаст своё присутствие. Темнота, вода, тишина – всё по-прежнему.
Девушка отказалась от мысли звонить спасателям. Она боялась, что всё окажется глупым розыгрышем и её поднимут на смех. Она боялась, что на дне бетонного мешка найдут его труп и её обвинят в убийстве. Но больше всего она боялась, что там никого не найдут.
Девушка вернулась на дамбу. Ветер шелестел в кронах и шевелил поникшую траву. Она шла дальше. Тополя обступили дамбу с двух сторон. Кустарник в рост человека по склонам добрался до гребня и превратил грунтовую дорогу в узкую тропинку. Ветки с остатками листьев успокаивающе гладили девушку по груди, животу, плечам. Она закрыла глаза. Мир сжался до ласковых утешающих прикосновений и тихого шелеста. Мысли девушки успокаивались. Произошедшее начинало казаться игрой воображения.
Под ноги попался камень. Девушка, взмахнув руками, удержала равновесие и открыла глаза. Слева на некотором отдалении от дамбы стояли пятиэтажные панельные дома. Над ними высилась ржавая водонапорная башня. Девушка спустилась в поселок, вошедший в границы города чуть более десяти лет назад. От невысоких заросших берёзами улиц и дворов растекалась уютная домашность. В некошеной траве газонов прятались кошки. На невысоких разноцветных лавочках о чём-то беседовали старушки. Девушка прошла мимо дома с торцом, построенным из плит бетонного забора. Местный, знакомый каждому жителю посёлка, алкоголик пытался продать прохожим пойманную в Томи рыбу. В зелёных дворах на сваренных из старых труб площадках играли дети. Откуда-то доносился гитарный перебор.
Девушка прошла посёлок насквозь, свернула у пожарной части к реке и вновь поднялась на дамбу. Впереди, у подножья крутого лесистого холма, виднелась железная дорога. Река в этом месте изгибалась под прямым углом и дальше текла вдоль железнодорожной насыпи.
Девушка вышла к железной дороге. Две пары рельс. Маленький мост через шумную речку. Запах стали и масла. Она посмотрела в обе стороны, прислушалась. Тихо, только журчание воды. Она шагнула на шпалы. Когда-то она ходила по шпалам легко и быстро. Теперь приходилось либо семенить, либо постоянно скакать вверх-вниз, рискуя запнуться. Железная дорога вышла на узкий прижим – слева почти отвесный склон холма, справа вплотную русло реки. За рекой, над бежевым полем, возвышалась огромная полосатая труба ТЭЦ. Девушка вспомнила, как мама брала её на работу: вкусные запахи, горячие булочки, добрые женщины в белых халатах и шапочках.
Испуганным псом прорезал воздух предупредительный сигнал. Девушка прибавила шагу. Десять метров, и прижим кончится. Десять метров, и можно отступить в сторону. Ноги цеплялись за шпалы. Она услышала быстро нарастающий грохот и перешла на бег. Навстречу из-за поворота обманчиво медленно выехал поезд. Глубинный животный ужас сковал мышцы. Несколько ударов сердца она смотрела на приближающийся локомотив. Вой гудка стряхнул оцепенение с тела девушки. Она зажмурилась и прыгнула в реку. За спиной кто-то толи выдохнул, толи ругнулся.
Она приземлилась где-то на середине насыпи, ободрав ладони. Наверху грохотал поезд. Она скользила вниз на коленях, увлекая за собой ручейки щебня. Камешки с бульканьем падали в воду. Девушка вдавила в насыпь носки кед, уперлась изо всех сил ладонями, не замечая боли. Скорость снизилась, однако остановиться окончательно, не удалось. Девушку мягко, почти изящно приняла в себя река.
Наверху затихало грохотание поезда. Она сидела, поджав ноги, в воде по пояс. Колени с ладонями жутко саднили. Джинсы придётся переделывать в шорты. Девушка вспомнила о намокшем телефоне и поспешно вытащила его из кармана. Деньгам ничего не грозило. Задний карман оттягивала солидная горсть мелочи. Девушка выключила телефон и огляделась, ища путь к пологому берегу. Только сейчас она заметила рыбака в прорезиненном комбинезоне стоящего с удочкой метрах в пяти выше по течению реки.
– Цела? – рыбак, прищурясь, смотрел на девушку.
– Ага… – она потрясенно моргнула.
– Знаешь, можно было отойти на другой путь.
– Как-то не сообразила, – девушка неловко встала. Рыбак подошел ближе и протянул сильную руку: «Пошли к берегу». Девушка ухватилась за предплечье. Рыбак, не торопясь, повёл её к окружённой тополями поляне между насыпью и рекой. Ноги девушки скользили по крупным камням, устилающим дно. Каждый раз, когда ступня проваливалась в холодную неизвестность, девушка стискивала пальцы. Вода поднялась до середины бедра, затем начала плавно сползать. Четверть бедра, колено, голень, щиколотка…
Через несколько минут она сидела на зеленовато-желтой траве, вытянув босые ноги. Рядом горел небольшой костер. Время от времени по телу девушки проходила крупная дрожь. Рыбак подкинул в костер пару веток: «Сейчас главное обсохнуть». Джинсы исходили полупрозрачным паром.
Рыбак достал термос, налил в крышку горячий сладкий чай и сунул её в ладони девушке. Она осторожно, чтобы не обжечься, отхлебнула красновато-коричневый напиток. Рыбак расспрашивал её о месте жительства, семье, работе, друзьях. Она отвечала по возможности честно, ощущая, как расползается по телу ласковое тепло.
По прошествии часа джинсы высохли полностью, а в кедах перестала хлюпать вода. Костёр затушили. Рыбак вернулся на прежнее место у насыпи. Девушка вышла на грунтовую дорогу, которая вывела её на единственную улицу небольшого дачного поселка. Покинутые, запертые на зиму дома удивлёно-настороженно следили за нежданной гостьей. От чёрных в жёлтом обрамлении огородов веяло одиночеством. Девушка замедлила шаг. Ей хотелось побыть в этом поселке ещё немного, дать этим оставленным дворам ещё одну капельку жизни перед долгим зимним сном.
Однако как ни растягивай дорогу, она всё равно закончится. Посёлок остался позади, девушка поднялась на станцию. Согласно расписанию до ближайшей электрички оставалось около сорока минут. Девушка села на длинную лавочку. По ту сторону железнодорожных путей на пологом склоне холма за роняющими листья тополями виднелся частный сектор. Девушка разглядывала участки, пытаясь угадать характер и привычки их владельцев. Вот двухэтажный коттедж, кажется с гаражом, вместо огорода аккуратный, ещё зеленый, газон и несколько клумб. Рядом небольшой деревянный дом, выкрашенный голубой краской, почти весь участок занимает чёрный прямоугольник распаханной земли. Там совсем крохотный домишко, не больше строительной бытовки, а вокруг настоящий сад, яблоневый или вишнёвый, а может и грушевый.
Электричка пришла в назначенное время. Открылись выкрашенные серо-зелёной эмалью двери. В вагоне – два человека, она села на свободную лавку к окну. Пейзаж за стеклом дрогнул и поплыл назад. Река, поселок, дикие поля, мост, промзона. Она смотрела в окно и заставляла себя не думать о событиях этого дня. Она обязательно их осмыслит, но не сейчас, может быть, завтра или дня через три. Больше всего ей хотелось укутаться в одеяло и смотреть фильмы, один за другим, всю ночь, чтобы мозг отключился под утро.
За окном возникли многоэтажки. Электричка приближалась к вокзалу. Оба пассажира зашевелились, взяли багаж и вышли в тамбур. Девушка сквозь стекло в раздвижных дверях увидела, как один из них сунул в рот сигарету, но видимо вспомнив, что курение на перроне запрещено, убрал её за ухо. Поезд остановился.
Вечером она сидела на кухне с большой обжигающей ладони кружкой и смотрела на идеально круглое оранжевое солнце за тонкими трубами завода. Дым прозрачной вуалью закрывал часть солнечного диска. Солнце с неуловимой стремительностью опускалось к горизонту. Девушка закрыла глаза. Под веками заплясал ослепительно белый круг. Край солнца коснулся земли.
3 глава
С низкого светло-серого неба падал колючий мелкий снег. Первый в этом году. Ей всегда представлялось, что каждая снежинка – это маленький всадник с копьем, воин зимы. Он на полном скаку врезался в землю и погибал от её тёплого дыхания. Но копье всегда успевало ужалить, занести каплю леденящего яда. Первый снег. Миллиарды крошечных воинов погребающих под собой противника.
Снег таял не в силах удержаться на пока ещё живой земле, пропитывал всё холодной влагой. Она рассыпалась бисером на оконных стёклах, просачивалась в трещины асфальта, превращала почву в вязко-скользкую жижу и сквозь поры кожи добиралась до сердца. Город выцвел. Обнаженные, ободранные листопадом, улицы зябко ёжились под сырым ветром. Опустелые парки звали горожан, покачивая тёмными костлявыми ветвями. Дым заводов примешивался к непроницаемому облачному одеялу.
Люди старались показываться на серых мокрых улицах как можно реже, прячась за стенами квартир, магазинов, школ и прочих лучащихся желтым теплом помещений. Люди кутались в свитера, шарфы и шали, пили, обжигая язык и губы, чай, какао и кофе и избегали смотреть в окно. Разговоры не клеились. Сошли на нет еще недавно бурлившие сплетни. Жизнь в городе замерла.
Она сидела на паре и раскрашивала ядовито-яркими ручками контурную карту. Голос лектора звучал монотонно и отстраненно. Казалось, он не видел сидящих за партами непривычно тихих студентов. Девушка закрыла колпачком кислотно-зеленую гелевую ручку и посмотрела на сидящего слева одногруппника. Он абсолютно бесшумно отбивал пальцами на грязно-голубой столешнице сложный ритм. Девушка вернулась к заполнению карты. Одногруппник, сбившись с ритма, размял ладони, бросил взгляд на её работу и демонстративно прикрыл глаза рукой. Она довольно усмехнулась. Минутная стрелка настенных часов переползла на следующее деление.
Через месяц снег окреп, и в город вошла зима. Снег стер, уничтожил, все оттенки серого. На его белом фоне все цвета становились насыщенней, ярче, сочней. На улицах появились санки с толстенькими от количества одежек малышами. Дети постарше катали из пока ещё влажного липкого снега разноразмерные шары и тайком от родителей проверяли на прочность лёд речушек, болот и карьеров. Лед потрескивал, но держал.
Снег сгладил все острые углы, прикрыл все недостатки. Тёмными вечерами горожане неспешно гуляли, наслаждаясь лёгким морозцем. Парочки держались за руки. Компании друзей расплескивали громкий смех. Снег слой за слоем укутывал город.
С десятых чисел декабря на основных площадях города появились большие короба из необработанных досок и металлические остовы новогодних елок. К двадцатым числам короба превратились в зверей, башни крепостей и сказочных персонажей, а каркасы обросли лапами пихты. Где-то неподалеку неизменно высилась белая громада главной горки.
Открылись елочные базары, распространявшие острый запах смолы. Обрезанные или отломанные колючие ветки вминались в снег толстыми подошвами. Продавцы громко расхваливали торчащие из сугробов деревца, зазывали прохожих. Кое-кто из проходящих мимо останавливался и спрашивал цену, а иногда и забирал с собой одну из ёлок.
После заката город погружался в мигающее разноцветье. Гирлянды были везде: на площадях и вдоль дорог, за стёклами квартир и магазинов, на обнажённых кронах деревьев. Весь город мигал и переливался.
Она видела все признаки приближающегося Нового года, но совсем не ощущала его. Вся предновогодняя суета не только не вызывала у неё никаких положительных эмоций, но даже слегка раздражала. Она смотрела на очереди в магазинах и потоки людей на улицах и думала: «Откуда вы все? Где вы прятались целый год?». Одногруппники между предсессионными зачётами активно обсуждали где и с кем будут праздновать Новый год, как проведут десять выходных дней, спрашивали и её. Она делала вид, что не слышит.
Тридцать первого декабря она поставила к окну елку из световолокна, наряжать не стала. Дома в изобилии были и игрушки, около десятка из них старые из тонкого стекла и хрупкой глазури, и гирлянды, и разноцветная пушистая мишура. Но праздничное настроение так и не пришло, а елка и в одиночку неплохо светилась.
Время до вечера она потратила на скачивание с торрентов видеозаписей концертов и приготовление праздничного ужина. Гостей не предусматривалось, но это не отменяло повода хорошо провести время.
Быстро стемнело. Солнце миновало нижнюю точку ежегодного пути не более недели назад. Она посмотрела в окно. Трубы заводов светились красными лампочками. Они светились всегда, каждую из трехсот шестидесяти пяти ночей, но в этот вечер они по закону жанра обязаны были светить празднично. Где-то изредка громыхали фейерверки, пробуя силы перед полуночной канонадой. Она отошла от окна.
В одиннадцать она собрала из табуретки и большой доски импровизированный столик и установила его между диваном и елкой. Вторую табуретку занял ноутбук. Девушка принесла из кухни еду, подключила колонки, вывернув громкость на максимум, и нажала на плей. Комнату наполнили гитарные риффы. Девушка ухватила с тарелки бутерброд и откинулась на спинку дивана.
Полночь взорвал многоголосый грохот. Девушка поставила видео на паузу и подошла к окну. Стекло едва заметно подрагивало. За заводами взмывали над горизонтом разноцветные шары из светящихся точек – салют на главной площади. Правее взлетали и растворялись шары поменьше – салют над Крепостью. Сверкал огнями разнообразных фейерверков весь частный сектор. Снег озаряли яркие вспышки. Неожиданно в ней поднялось желание одеться, выскочить на улицу, но тут же погасло.
Она вернулась на диван и нажала на кнопку. Электрогитары, барабаны, голос, музыка, шоу. Она подпевала во весь голос. Эта ночь принадлежала ей. Несколько раз в дверь стучались соседи. Она показывала двери фак и пела ещё громче.
В третьем часу ночи сквозь музыку пробился стук в оконное стекло. Ощущая, как холодеет между лопаток, девушка посмотрела в окно. На жестяном, присыпанном снегом карнизе у маленькой створки темнел чёрный комок. Девушка осторожно подошла ближе. Комок пошевелился, вновь раздался стук. Девушка открыла окно и узнала в комке взъерошенную ворону. В комнату ледяной волной вполз холод. Птица смотрела на неё серыми бисеринами глаз, переступая с лапы на лапу. Девушка протянула руку. Ворона отошла в сторону, но не улетела. Девушка отщипнула от бутерброда кусочек копченого мяса и предложила вороне. Ворона бочком подошла к ладони и, вытянув шею, самым кончиком клюва взяла угощение.
– Ну, давай, скажи – невермор.
Ворона смотрела на неё серым блестящим глазом и молчала.
– Может, у тебя есть письмо для меня? Пропуск в иную жизнь?
Ворона молчала. Её лапки утрамбовывали снег на карнизе. Девушка зябко поёжилась. Совсем рядом, во дворе, загрохотал фейерверк. Ворона каркнула и взлетела. В смешении взрывов, музыки и хлопанья крыльев послышалось тихое, шепотом: «С Новым годом». Она закрыла окно.
С неба большими хлопьями падал снег, скрывая последствия ночного праздника. Город обновил белила на щеках. Улицы вновь были чисты и невинны. Город улыбался нарисованной улыбкой. Всё пряталось – город под снегом, люди в пуховиках и шубах, эмоции за стенами квартир. Белые стерильные улицы, бледно-желтое солнце, милые горожане. Город-сказка, город-сон.
Ночь зимой всегда приходила стремительно, незаметно расползаясь из растущих теней. Пятнадцать синих минут – солнце уже село, а фонари ещё не зажглись, – позволяли горожанам остановиться и задуматься. На пятнадцать минут в сутки они превращались в жителей волшебного Сапфирового города. Минуты истекали, зажигались желтые и оранжевые огни, небо становилось чёрным. Город вновь был просто городом.
С каждым часом температура воздуха соскальзывала вниз. Люди прятались по домам. Город медленно выпускал когти. За железнодорожным депо двое неизвестных одиночным выстрелом снесли таксисту затылок. Ни в одном из частных домов не зажегся свет. Труп – в сугроб, машину – на запчасти. На ярко освещенной улице кто-то через равные промежутки сплевывал кровь. В тёмном заброшенном сквере проваливался в забытье местный пьянчужка. Машину, набитую хохочущими подростками, занесло на укатанном до кристальной твердости снегу. Улицу разбудил грохот удара и скрежет сминаемого металла. Снег жадно впитал ярко-алую кровь.
Под утро с темного неба падали большие белые хлопья, скрывая следы ночи. Алые пятна розовели, бледнели и исчезали. Город обновлял улыбку.
Она любила гулять после заката, особенно зимой, особенно по центральным улицам. Оставшиеся после Нового года гирлянды гармонично дополняли красочные вывески и круглогодичную подсветку. Родители вели детей на аттракционы в торговых центрах. Кто-то спешил на вечерний киносеанс, кто-то отряхивал снег на пороге кафе. Все улыбались, любовались миганием светодиодных огоньков, кое-где даже пели. Она видела горожан такими расслабленными и беззаботными только зимними посленовогодними вечерами.
Она зашла в кофейню и села у окна. Ей нравилось наблюдать за проходящими мимо людьми. Официантка принесла меню. Девушка выбрала яблочную шарлотку и содовую с шоколадным сиропом.
– Только лимон не добавляйте. Он там лишний.
Официантка сделала пометку в блокноте.
Через десять минут принесли заказ. Девушка заметила удивленный, почти осуждающий, взгляд парня за соседним столиком – шоколадная газировка, со льдом, в январе. Она улыбнулась и потянула крамольный напиток через белую в тонкую полоску трубочку. Парень отвел взгляд. Она отломила вилкой кусочек шарлотки, чувствуя, как по телу медленно растекается теплое счастье.
Когда она покинула кофейню, люди тянулись к остановкам и уходили через арки во дворы. Реже слышались разговоры, реже на лицах встречались улыбки. Горожане спешили укрыться за стенами квартир, сами того не осознавая. Вечер заканчивался, в город входила ночь.
Сессионные экзамены пришлись на самые крепкие морозы. Ночью температура опускалась до минус сорока, днём – держалась на минус тридцати пяти. Город застыл. Школьники радовались продлению новогодних каникул. Вездесущие маршрутные пазики прятались в тёплых гаражах. Исчезла с улиц и треть автомобилей. В морозной дымке накрывшей город господствовали старые длинные автобусы с гармошкой в середине и тяжелые танкообразные трамваи, чаще всего красного цвета.
Она стояла на автобусной остановке, смотря на мир через щель между шапкой и флисовой маской. Люди вокруг переминались с ноги на ногу и прикрывали покрасневшие лица перчатками и варежками. Автобус задерживался. Большинство ожидающих уходило к трамвайной остановке. Трамваи ездили медленно, но часто. Девушка не любила трамваи за тряску и грохот, хотя сидения с подогревом в такую погоду выглядели очень заманчиво. Она стерла с ресниц липкий иней.
На экзамен она попала через полчаса после его начала. Половина группы уже получила заветные буковки в зачетку, однако уходить не спешила. Все надеялись, что к полудню станет теплее. Сквозь заиндевевшие стекла пробивался рассеянный солнечный свет.
Она вошла в кабинет последней, взяла билет, села. За первой партой увлеченно спорили отвечающий и преподаватель.
– Это холодный фронт, – студент начертил что-то на тетрадном листе в клеточку, – а это теплый. При их слиянии получается так.
Студент закончил рисунок и подвинул листок к преподавателю.
– Ерунду говоришь. – Преподаватель перевернул листок. – Смотри как правильно.
Через пару минут преподаватель вернул листок студенту: «Вот».
– Так я это и начертил. – Студент перевернул лист и ткнул ручкой в схемы. – Вот, вот и вот.
Преподаватель внимательно изучил обе стороны листка и отложил его в сторону: «Твоя правда. Давай следующий вопрос».
С тихим шорохом ползали по бумаге шариковые ручки.
Она отвечала последней. Ей нравилось, отсутствие свидетелей. В случае провала – никто не увидит позора. Да и в общении с преподавателем с глазу на глаз было что-то уютное, теплое. Билет попался легкий. Забирая зачетку, она бросила взгляд на термометр за окном. В коридоре её ждали, вся группа уставшая и хмурая.
– Тридцать шесть, – теперь она знала, что ощущают гонцы дурных вестей.
Группа единодушно выдохнула стон разочарования и двинулась к гардеробу. Девушки, выбравшие между красотой и теплом – тепло, шуршали при ходьбе лыжными и сноубордовскими штанами.
Январь сменился февралем. На смену морозам пришли метели. Ветер сдирал снег с крыш, деревьев и вершин сопок, перемалывал в мелкую колючую муку и засыпал ею город. У подветренных стен домов росли сугробы, чтобы в следующую ночь, когда ветер сменит направление, рассыпаться ледяной крупой. За ночь ветер зализывал узкие тропинки до безукоризненной гладкости, возвращая снежной глади девственную нетронутость. Самые ранние прохожие на ощупь, методом проб и ошибок, то отыскивая подошвой утоптанную твёрдость, то проваливаясь в снег по колено, каждое утро прокладывали их заново. Ветер ломился в окна, свистел в проводах и кружился позёмкой.
Она сидела на подоконнике с плиткой шоколада. За тёмным окном бился о бетон жестяной карниз и бесновалась метель: белая мистерия в чёрной тьме. Фонарей нет – ветер оборвал обледеневшие провода. Тьма по обе стороны стекла. Сквозь клубящуюся плотную вуаль иногда пробивались далекие огоньки, казавшиеся в этой чёрно-белой тьме крупными звездами.
Она смотрела в окно, размышляя остался ли за ним мир. Существуют ли в этой метели торговые центры, болота, заводы, река, другие дома? Остались ли в этой вселенной другие люди? Ответом был лишь шорох снега о стекло.
Она положила в рот дольку шоколада и оставила её таять на языке. Снег за окном на секунду принял форму человеческого лица. Девушка поёжилась, но продолжила смотреть в метель. Призрачное, сотканное из снежной крупы лицо вновь возникло из белого хаоса и через мгновение рассыпалось, чтобы возникнуть в другом месте. Девушка хотела зажмуриться, но не смогла. Переплетающиеся в потоках ветра снежные полосы завораживали, не давали отвести взгляд. Лицо возникало и исчезало, ближе и дальше, губы его шевелились. В грохоте жести о бетон на грани восприятия слышалось: «Будь моей». Снова и снова. Снег, лицо, слова. Она смотрела в окно, чувствуя, как по телу расползается ледяной страх. Со странной отстраненностью она подумала: «Вот мы и встретились, шиза». Осознание собственного безумия пугало ее гораздо сильней происходящего за оконным стеклом. Однако когда из снежного марева к девушке потянулась жадная рука, она не выдержала. Оцепенение осыпалось тысячей невидимых иголочек. Она спрыгнула с подоконника во мрак кухни и быстро, едва не срываясь на бег, через два порога и коридор дошла до кровати, упала на матрас, закуталась с головой в одеяло. За окном бесновалась метель.
Во второй половине февраля, когда снег ещё и не думал таять, воздух сменил запах. Пахло талой водой и влажной почвой. Ветер стих. Небо очистилось, налилось густым голубым цветом и приобрело ту восхитительную высоту, что бывает только в самом конце зимы, когда глаз, столь долго натыкавшийся на серовато-белый облачный потолок, вдруг проваливается в голубую, отливающую лиловым, бесконечность. Солнце из бледно-жёлтой монеты превратилось в золотистый источающий тепло круг. В город, не торопясь, входила весна.
4 глава
К первым числам марта снег потяжелел и начал таять. Город медленно, слой за слоем смывал с лица грим. Горожане, млея от тепла, сменили шубы и пуховики на пальто и куртки. Санки всё чаще скрежетали по асфальту. Дети лепили последних в этом сезоне снеговиков.