- -
- 100%
- +
Если ты посвящаешь всего себя своему ребенку это не от светлой любви, а от того, что ты чувствуешь свою никчемность и надеешься стать хоть кем-то, если твой ребенок добьется хотя бы немногим больше чем ты.
Чтобы не быть какой-то безымянной и серой ничего не значащей личностью. Одной из многих. А чтобы с гордостью говорить: «а мой ребёночек достиг вот этого!». Как будто его заслуги автоматически и твои тоже.
А печаль в том, что эти дети чаще всего такие же бесполезные.
Её мать всегда говорила: «я посвятила вам всю себя», ставя им это в упрек. Как будто они задолжали ей жизнь. Она была уверена, что они должны чувствовать себя обязанными и благодарными.
От того Вика – младшая сестра, была любимицей их матери. Та обхаживала её, полная благодарности и с благоговением говорила, как она признательна за все то время и силы.
Их мать едва ли не считала, что их жизни принадлежать ей, и она имеет полное право решать, что, как и когда им делать. Вика прислушивалась, кивая, выполняя «советы» матери.
Ещё одна причина, почему она была любимицей.
Девушка шумно выдохнула, прошли положенные пятнадцать минут.
На тесте была одна полоска.
Магдалина наклонилась вперед, закрыв глаза. Те пекли от слез, но она глубоко дышала, стараясь не плакать, прикрыв часть лица рукой. Как будто боялась, что кто-то зайдет и увидит выражение её лица.
Опять отрицательно.
– Не плачь, не плачь, не плачь, – говорила она себе, едва открывая рот.
Глубоко вдохнул и тяжело выдохнув, она поднялась. Выкинула очередной тест. Нужно просто выполнять привычные действия. Если ты живешь так, как будто ничего не случилось, то как будто переходишь в режим автоматизма и забываешь о боли.
Она подошла к окну на кухне. Там моросил небольшой дождик и она любила такую погоду. Особенно она любила сидеть на автобусных остановках, глядя на спешащих куда-то людей. Или в небольших уютных кафе, попивая горячий кофе, наслаждаясь негромкой музыкой и отголосками чужих разговоров.
На лекцию не хотелось и навещать мать не хотелось тем более.
«Выставка», – решила девушка. Правда она не знала, есть ли сегодня какая-то художественная или хотя бы фотовыставка. Но даже если нет, она не расстроится. Она пройдется по малолюдной улице, наслаждаясь людьми, спешащими куда-то.
Когда она выходило было уже около двух часов ночи. А она обещала прийти в гости к матери в три.
Наверняка, там будет Вика. Отчим не работает, так что почти все время сидит в квартире. И если она придет, они все втроем будут говорить о её безответственности.
Она прихватила зонтик и небольшую сумочку. Накинула плащ на тонкую блузку.
Когда она вышла на улицу то с удовольствием вдохнула запах озона. У мокрого асфальта и серых туч был особенный, ни с чем несравнимый запах.
Сырая земля и пыль, лужи. И все с тускло серого преобразилось в темно серый.
Ближайшая галерея была в трех автобусных остановках. Но, наверняка, сейчас автобусы битком забиты. Даже в субботу, в обед, много людей едут неизвестно куда по неизвестно каким делам. От того Магдалина раскрыла зонт и неторопливо пошла в сторону галереи.
Капли мерно бились об ярко-красный купол зонта. По лужам расходились круги. Девушка шлепала по воде, не глядя под ноги.
Наверное, я всегда буду любить такую погоду, глядя вдаль улицы, подумала Магдалина.
Когда ей было шесть и её отец ещё был жив, это одно из последних воспоминаний о нем, они вышли прогуляться в парк. И неожиданно начался дождь. Все заторопились по домам, брали детей на руки, чтобы быстрее добежать, а они продолжили сидеть на лавочке. Отец раскрыл над ними зонт и капли отбивали странный, умиротворённый ритм по зонту.
Её отец мог наслаждаться самыми простыми вещами, видел прекрасное где никто больше не видел ничего особенного.
Она, ещё совсем малышка, сидела рядом, наблюдая за спешащими куда-то людьми и пыталась увидеть их так, как видит её отец.
Он умер в автокатастрофе спустя три месяца.
И её мать не взяла её на похороны.
Она всегда была слишком эгоистичной и сама того не осознавая она решила так отомстить за то, что чувствовала всегда. Отомстить за то, что её дочь никогда не будет её любить так же сильно, как любила своего отца.
Или это была такая своеобразная месть ему.
Она верила в призраков и в загробную жизнь и хотела сделать больно тем, что его обожаемая дочурка не пришла попрощаться сним.
Её мать не была самой умной женщиной, но она прекрасно чувствовала, что её бывший муж оставался с ней исключительно из-за Магдалины.
Но ничего, хмыкнула девушка про себя, новый муж соответствует её представлениям о семье. И дочурка тоже. Только она одна, дочь от предыдущего брака, разрушает идеальную картинку семьи.
Впрочем, её мать и не скрывала разочарование в своей старшей дочери. Когда ей было около пятнадцати к её матери частенько захаживали её подруги вместе с друзьями отчима. И она не понижая голоса во всеуслышание заявляла: «Старшая вся в своего отца! Такая же индивидуалиста!» .
«Индивидуалиста? – переспрашивал отчим, – ты слишком к ней мягкая. Она просто эгоистичная зазнавшаяся девчонка».
В том, что её отчим любил больше свою родную дочурку, маленькую Викулю, не было ничем удивительным.
Когда Магдалина дошла до галерее дождь усилился, превращаясь практически в ливень. Людей стало ещё меньше, но вот парковка у галереи была битком забита. Хотя та обычно была полупуста.
Не достаточно большая, чтобы привлечь туристов и довольствовалась лишь небольшим количеством любителей искусства из местных жителей.
– Ох, здравствуйте, – поприветствовала её милая старушка у входа. То ли у неё была удивительно хорошая память на лица, то ли Магдалина слишком зачастила, – хорошо, что вы решили к нам сегодня заглянуть. У нас потрясающая выставка!
– Картины? – поинтересовалась Магдалина, складывая зонтик и снимая плащ, чтобы отдать его скучающей женщине и получить номерок.
– Да, но больше ничего не скажу. Лучше проходите и наслаждайтесь.
– Благодарю, – кивнула девушка, то ли поблагодарив старушку, то ли женщину, давшую ей номерок.
В обычной белой водолазке и черных джинсах она выделялась. От того ловила на себя ничего не выражающие взгляды.
Большая часть посетителей были молодые люди, одетые, как на светское мероприятие. Девушки обвешались золотом, стучали шпильками и сверкали идеальным макияжем, претендуя на звание представленной на выставке картины.
Молодежь, которая ничего не понимает в искусстве, но разбирается в нем сейчас модно. От того они ходят меж рядов картин с умными лицами.
И толстосумы, для которых ценность картины измеряется в том, сколько за неё готовы заплатить. А покупать новые произведения искусства лишь ещё один способ показать свой достаток.
– Какое сочетание красок! – проходя мимо картины возле которой скопилось множество народа, слышала Магдалина.
– Пуся, мне скучно, может поедим в какой-то ресторанчик?
– Эта картина будет отлично смотреться в моей гостиной!
Возле некоторых собрались едва ли не целые толпы. Наверное, уже объявили, что эти картины самые дорогие. Мимо них Магдалина проходила, бросив лишь короткий взгляд.
Телефон зажужжал и она достала его, поймав на себе недовольный взгляд какой-то бабули театралки с большим искусственным цветком в волосах.
На экране высветилось «мама» и девушка сбросила вызов и выключила звук.
Положила в карман штанов, чувствуя как мать начала звонить ещё раз. Но невозмутимо игнорировала это.
Магдалина остановилась возле одной картины. Кроме неё ту рассматривал только один человек, мужчина тридцати лет, больше напоминающий бывшего военного, чем эстета.
Глядя на эту картину Магдалина почувствовала, как сердце сбилось со спокойного ритма. Хотелось запомнить каждую деталь.
Одинокая улица, покрытая дождем и разросшиеся деревья, а где-то далеко маленький домик.
– Наверное, – обратился к ней мужчина, повернувшись к Магдалины, спустя минуты две, – мы ничего не понимаем в искусстве.
– Это моя любимая картина на этой выставке, – продолжил он, – но похоже кроме нас она никого не зацепила.
– Не волнуйтесь, – спокойно ответила Магдалина, – здесь никто не разбирается в искусстве. Так что просто делайте умное лицо и вы отлично сольетесь с толпой.
Мужчина рассмеялся и в уголках его глаз появились морщинки. Несколько людей покосились на него недовольно, по неписаным правилам этикета видимо непринято смеяться, когда другие пытаются изобразить умников и эстетов.
Они высокомерно оглядели его с головы до ног и Магдалина тоже сделала это. Он так же как и она совершенно не вписывался в обстановку.
Футболка и джинсы, а на ногах стоптанные красавки. На руках несколько браслетов с темных бусин, а на шее цепочка с военным жетоном. Светлая щетина и русые, растрёпанные волосы.
Да, он определенно не походил на завсегдатия картинных выставок.
– Рад, что встретил хоть кого-то с чувством юмора в этой толпе снобов. Составите мне компанию?
– Чтобы было не так одиноко делать лицо, как будто мы разбираемся в этом всем? – улыбнулась девушка, беря мужчину под руку.
– Естественно.
– Как вы сюда попали? – остановившись возле одной из картин, спросила Магдалина, – Вы не выглядите, как контингент этой галереи.
– А как кто я выгляжу? – ухмыльнувшись, спросил мужчина. Когда он ухмылялся его светлые, практически льдистые глаза сверкали ироничным холодом, а лицо становилось по-змеиному хитрым.
– Как беспринципный ублюдок, – сразу же ответила девушка.
– Благодарю, – кивнув, что больше походило на поклон, сказал мужчина, – это не самое плохое, как меня называли. И значит это судьба и мы должны составить компанию друг другу.
– Почему? – спросила девушка, проводив взглядом расфуфыренную блондинку.
– Беспринципный ублюдок, который трахает очаровательную замужнюю даму, пока ту дожидается дома милый муженек. Именно так мы выглядим.
– Вам часто дают пощёчины, да? – слегка улыбнувшись, поинтересовалась Магдалина.
Мужчина громко рассмеялся, слегка запрокинув голову.
Да, часто, подумала Магдалина, глядя на мужчину. Отличная компания, без сарказма, отличная.
– Ужасная картина, – громко сказала она, прерывая их завязавшуюся беседу, спустя минут десять.
Возле этой картины было по меньшей мере человек десять и минимум семеро недовольно на неё обернулись. Спутник же довольно до нельзя ухмыльнулся.
– Мне тоже не нравится.
– Ни капли эмоций, – продолжила Магдалина, – на этой картине художник просто нарисовал то, что хочет публика. Чтобы ему дали побольше денег.
Один из толстосумов, который, видимо воображал себя разбирающимся в искусстве, возмущенно начал хватать воздух ртом. Его толстое лицо загорелось красным от возмущения. Магдалине даже стало интересно, скажет ли он что-то или же нет. Может, пойдет жаловаться администрации, помахивая своим статусом и званием.
– Пойдем, милый, – потащила его под руку его женушка, в дорогущих шмотках, – нету чего закатывать скандал. Просто очередное быдло. Пускают кого не попадя на выставки.
Телефон в кармане Магдалины в очередной раз завибрировал. Если она не ошибается это был уже десятый звонок.
Она вытащила его. Как она и думала, на экране светилось «мама», а время в углу экрана показывало, что уже полчетвертого и она бродит со своим спутником по меньшей мере полчаса.
Она сбросила вызов.
– Не желаете говорить со своей матерью? – любопытно поинтересовался мужчина, приподняв одну бровь.
– Я должна была сейчас сидеть у неё на кухне с чашкой чая и слушать её причитания о том, что я неправильно живу.
– И Вы вместе того, чтобы проводить время с мамочкой выбрали толпу незнакомых, раздражающих людей.
– От чего раздражающих? – ведя мужчину дальше, поинтересовалась Магдалина, – Я искренне люблю людей! И я всегда рада находиться в их компании. А вот в компании матери находиться нет желания. Как бы она этого не хотела.
Спустя ещё два звонка матери Магдалина отключила телефон.
Когда она его отключила и выдохнула с облегчением её спутник достал небольшую серебристую флягу с кармана.
– Не желаете? – открыв и сделав большой глоток, спросил мужчина.
Его кадык дернулся вниз, а после вверх. Мужчина слегка скривился, видимо, налито было что-то крепкое. Он протянул Магдалине флягу и она тоже сделала большой глоток, а после протянула её обратно мужчине.
Рот слегка обожгло и девушка в крепком привкусе узнала бренди.
Сделав ещё один глоток, мужчина засунул флягу обратно в карман джинсов и заговорил.
– Творить и разбираться в искусстве легче, когда в тебе есть хоть капля алкоголя. Предполагаю, что философия возникла так же.
Они замолчали, бродя вдоль галереи, рассматривая картины. Ещё двадцать минут, до момента, когда Магдалина почувствовала, что ещё немного и она захочет пойти выпить кофе с этим мужчиной.
– Благодарю, что составили мне компанию, – надевая плащ, который взяла в гардеробе, поблагодарила Магдалина своего спутника.
– Это я должен благодарить, – придержав зонтик девушки, пока та завязывала пояс, сказал он, – Вы не дали мне заскучать. Может в благодарность позволите подвести?
– Нет, – забрав зонтик, улыбнулась девушка. Когда она улыбалась её едва заметные веснушки на носу становились более очевидными, – не хочу разочаровываться. Сейчас Вы незнакомец, с которым я отлично провела время. Не хочу разговориться и понять, что на самом деле Вы скучный мужчина.
Спутник тепло улыбнулся, выходя вместе с Магдалиной из здания. Они остановились под навесом у входа.
– Прощайте, – едва слышно сказала Магдалина.
Мужчина кивнул, а девушка спустилась по ступенькам, открыв зонт. Он распахнулся ярко-красным куполом.
Девушка шагала по лужам по практически полностью пустым улицам. Воздух был напитан запахом дождя. А её зонт был ярким, запоминающимся пятном.
Мужчина проводил её фигуру, которая сама по себе напоминала картину и вновь скрылся в галереи. За его спиной захлопнулась тяжелая дверь галереи.
Магдалина шагала, шлепая по лужам. Кроссовки промокли практически сразу же.
Громко ударил гром и как будто по приказу того дождь превратился в ливень. А девушка быстрее зашлепала по лужам, практически переходя на бег. Как только она забежала под крышу автобусной остановке она закрыла зонт.
От дождя помимо неё укрылось ещё человек шесть. Некоторые скучающе смотрели вдоль дороги высматривая автобус. Некоторые просто сидели, укутавшись в куртки или же смотрели что-то в телефоне.
Магдалина включила телефон, предчувствую звонок матери. Та ведь не удержится, позвонит, как только ей придет сообщение о том, что её дочурка вновь в сети.
На экране крутилось колесико загрузки, зашумел подъезжающий автобус. Когда он остановился и дверь громко распахнулась, телефон полностью загрузился. Высветилось ещё три пропущенных.
Девушка не успела даже спрятать его в карман, как тот вновь зажужжал звонком матери.
Запрыгнув в автобус и усевшись на свободное место у окна в самом конце она ответила. Тяжело выдохнула и поднесла телефон к лицу.
– Да.
– Ты ещё дольше не отвечать можешь? – тут же спросила её мать голосом, в котором сквозило недовольство.
– Я заходила в автобус.
– Все мои сорок звонков? – она всегда была склона к преувеличениям.
– Была занята, – негромко ответила девушка, глядя в окно. Стекло запотело и с той стороны капли воды выводили полосы-потеки, напоминающие следы, что оставляют за собой улитки.
– Чем таким ты была занята, что у тебя нет времени на свою мать? Ты обещала сегодня прийти. Вика, вот, пришла. Хотя тоже работает, а у тебя времени нет!
Магдалина вывела сердечко на запотевшем стекле, не слушая, прекрасно зная и так, что говорит её мать. Сердечко тут же потекло.
Она вывела круг – голову человечка, несколько прямых линий – тело.
– Живешь в двадцати минутах, а не приезжала уже два месяца!
– Я приеду, сегодня, хорошо? – глядя на то, как расплывается фигурка человечка, спросила Магдалина.
– Поторопись! – ответила мать, отключившись.
Девушка откинулась назад, слегка запрокинув голову, глядя в окно. Очертания сердечко уже и не угадаешь.
За окном люди под зонтами. Некоторые прячут головы под капюшонами. А некоторые топчутся на сухих островках под навесами или на остановках.
Автобус остановился на остановке у её дома. Ей бы не выходить, ехать к матери по этому же маршруту, только дальше. Но в последний момент Магдалина подорвалась и, извинившись, протолкнулась между пытающихся зайти в автобус людей.
Когда автобус отъехал, оставив её на остановке, девушка выдохнула. Сама не понимала, почему это сделала. В одно мгновения с нетерпимой силой захотелось оказаться хотя бы на пять минут дома. Она не открывала зонт, не торопясь идя по залитой водой улочке. Так хотя бы будет причина, почему она вначале заглянула домой. Промокла, вот и пришла переодеться перед тем, как поехать к матери.
Зазвенели ключи, когда она открывала дверь квартиры.
Та встретила её тишиной и пустотой. Вениамин или ещё не вернулся или же опять ушел.
Она прошла в квартире, оставляя за собой след из мокрой одежды. Плюхнулась на кровать лишь в одном белье. Из-за мокрых волос на белой постели остались мокрые следы.
У неё были тяжелые, темные волосы немного ниже плеча. Они извивались в легких волнах. Сейчас, когда они были мокрыми, пряди слиплись. Вода буквально стекала с них, оставляя вместе с водой на простыне запах дождя.
Девушка повернулась на бок и запустила руку под кровать. Достала пачку сигарет и зажигалку и вновь откинулась на спину. Прикурила, выпускала серые облака в потолок, прикрыв глаза.
Кожа покрывалась мурашками из-за холода, а по окну стучал дождь.
Бросив взгляд на часы, что висели на стене, девушка застонала, затушив окурок. Поднялась с кровати и распахнула окно. В лицо тут же ударил ветер, откидывая волосы назад. Мокрые пряди взлетели, а после холодными плетьми упали обратно на плечи.
Оставив окно открытым, она подошла к шкафу. Нашла джинсы и взяла обычную белую рубашку Вениамина. Та все ещё пахла его одеколоном.
Он почти никогда не ездил с ней к её родителям. Он, может быть, и не был бы против поехать, но Магдалина не видела в этом смысла. Раньше он предлагал, он всегда отказывалась. Сейчас он уже просто не предлагал.
Магдалина повернула голову, утыкаясь носом в воротник рубашки. Там особенно сильно пахло одеколоном её мужа.
Это была её старая привычка, как будто она пытается спрятаться или же избавиться от внутреннего напряжения. Одевает рубашки мужа, на встречи с родителями и сестрой надеясь избавиться от этого неприятного чувства беспомощной тоски, когда ей в очередной раз высказывают о том, что она живет неправильно.
Это совершенно полностью не помогало. Но и не делать этого она уже не могла.
Надела пальто – скоро уже вечер и уже сейчас чувствуется его холодное, морозное дыхание.
Магдалина забежала в маленький, дешевый магазинчик возле дома, который, казалось, вышел прямо из СРСР. Там за прилавком со старыми весами стояла хамоватая продавщица со стереотипно фиолетовыми волосами и недовольным взглядом.
– Этот торт, пожалуйста, – едва взглянул на стеллаж, сказала Магдалина доставая кошелек.
– Этого нет. Это упаковка, – проворчала женщина.
– Дайте любой, – тут же ответила Магдалина, под косым взглядом женщины.
Глядя на коробку торта, что ей всунули, Магдалина вышла с магазина. Ещё одна глупая традиция.
Все знают, что ей дела нет до того кто какой любит торт. Она не утруждает себя запоминанием, но ей упорно продолжают говорить, чтобы она не забыла купить его к чаю.
Она сама торты терпеть не может, впрочем, как и все сладкое. Так что, чтобы она не купила, её мать все равно будет недовольно ворчать, что она, такая непутевая дочка, нарушает светлую семейную традицию с чаем и тортом.
Когда Магдалина добралась до обычной серой многоэтажки, в которой провела все свое детство, улицы уже были погружены в вечерний мрак. Дождь ещё моросил, но о ливне напоминали лишь лужи-озера растянувшиеся вдоль дорог.
Обычная двухкомнатная квартирка-коробка, выходящая окнами на такой же обезличенный двор.
Магдалина терпеть не могла эту квартиру. Она навеивала на неё тоску.
Летними, впрочем, осенними и весенними тоже, вечерами во дворе собирались компании на подпитии. Они хохотали, что-то кричали. Раньше они горланили песни, сейчас же они включали музыку.
Можно было вместо телевизора наблюдать за их разборками, правда, это слишком быстро надоедало.
Даже когда Магдалина была маленькой, ещё когда её отец был жив, она искренне и всей душой ненавидела эту квартиру. Она знала, что её отец испытывал те же чувства. От того, в очередной раз, когда он увез её на машине на безлюдное летнее поле, она спросила от чего же тот её купил.
В их маленькой семье именно отец приносил деньги. Мать никогда не работала, считая, что женщине не положено работать и она должна сидеть дома, как истинная хранительница очага.
Так что именно слово её отца должно было стать решающим.
Он вздохнул, признал свою нелюбовь к этой квартире.
– Как только я её увидел сразу же почувствовал такую тоску и серость, – наверное, от того, что она была его первым и любимым ребенком он всегда говорил с неё как со взрослой. Ещё не извратилось отношения к детям тем, что их слишком много, – но твоя мать была просто в восторге. Она нашла в ней что-то очаровательное. Видимо, если в Америке идеальная семья – это семья в частном доме за белым заборчиком, то у нас – это маленькая серая квартирка в коммуналке.
Магдалина нажала на звонок, сглотнув неприятный ком воспоминаний. Прошло так много лет, а мысли об отце до сих пор оседают тяжелым грузом где-то в груди.
– Лена, – сказал её отчим, открыв дверь.
Девушка безразлично кивнув, на его такое же безразличное приветствие.
Он стоял в дверном проеме, самый стереотипный из всех возможных отчимов. Девушке казалось, что если кому-то сказать слово «отчим» картинка, которая всплывет в их головах будет советовать этому мужчину. Он даже вышел её встречать в растянутых на коленях трениках и майке-алкоголичке с пятнами на ней.
– Мам, я купила торт! – крикнула девушка, поставив тот на табурет, разуваясь.
– Проходи на кухню! – прокричали ей в ответ.
Отчим поковылял в комнату, пробурчав, что не будет вмешиваться в бабские разговоры. Он неприятно шоркал тапочками, а когда плюхнулся на диван, тот заскрипел старыми пружинами.
Магдалина зашла на кухню, закрыв за собой скрипучую дверь, держа впереди торт, как какой-то щит или белый флаг мира.
На табурете, спиной к окну, сидела Вика. Она поставила правую ногу на сидение стула и упиралась подбородком в коленку, иногда закидывая в рот печенье.
Ей было двадцать три и это можно было понять лишь по некоторым аспектам её поведения. Лишь когда она вела себя как избалованная принцесса, что не наигралась в куклы и интриги.
Внешне же её возраст определить просто было невозможно.
Волосы перекрашенные в модный светлый оттенок, длинные наращённые ногти и надутые губы. Она хлопала своими искусственными ресницами и из-за ботокса в скулах её лицо всегда казалось немного высокомерным.
Но все равно, каждый раз, когда Магдалина смотрела на свою младшую сестру она видела ту маленькую девчонку, которая примеряла пышные платья и крутилась, от чего юбки взлетали. Её глаза сверкали восторгом, а все лицо было искаженно ослепляющим счастьем.
Вика всегда была яркой. Пошла на танцы, пение, рисование, гимнастику. Не задерживалась ни в одном кружке дольше нескольких месяцев, перегорая, но благодаря этому она всегда была первой во всех школьных представлениях и конкурсах.
Детская потребность во внимании переросла в женскую потребность в мужчинах. Казалось, Вика физически не могла жить без восхищённых взглядов и ухаживания.
Она любила саму мысль находиться в отношениях.
А для счастья было достаточно выйти замуж за богатого и красивого. Впрочем, Магдалина была уверенна, что этого Вике действительно хватит. Ей будет приносить радость сама мысль, что вот, она теперь жена.
– И где ты пропадала? – закинув в рот очередное печенье, спросила Вика. На её пальчике сверкало кольцо с большим камнем. Наверное, очередной подарок от поклонника.
– Были дела, – спокойно ответила Магдалина, поставив торт, в центр стола.
– Лена! Сколько раз говорить, что мы любим фруктовые?
Магдалина повела плечом, игнорируя мать.
Ей было уже почти тридцать, исполниться через два месяца, а она до сих пор не может заставить мать называть её настоящее имя, а не сокращение.
Та всегда называла на неё «Лена», когда злилась. Она называла на неё так несколько месяцев после того, как ей исполнилось восемнадцать. А после ещё несколько месяцев вообще не обращалась по имени, обходясь прозвищами.