Право на истину: Пустой футляр

Квартира Свинцовых

Элитный дом в самом центре города встретил Елену Крылову показной, агрессивной неприступностью. В двухтысячном году массивные железные двери с хитроумными кодовыми замками и хмурый, бдительный консьерж в теплой будке на первом этаже считались не просто признаком достатка жильцов, а зримым, весомым символом статуса. Лифт, сверкающий свежими чистыми зеркалами и пахнущий дорогим хвойным освежителем воздуха, бесшумно поднял ее на нужный этаж.

Елена уверенно нажала на перламутровую кнопку звонка. Мелодичный, переливающийся звук раздался где-то глубоко в недрах огромной квартиры. Дверь открылась далеко не сразу. Сначала громко щелкнул один тяжелый замок, затем звякнула металлическая цепочка, и на пороге появилась молодая женщина.

Екатерина Свинцова, вторая жена директора крупного завода, выглядела так, словно только что сошла со страниц глянцевого зарубежного журнала. На ней был струящийся шелковый халат глубокого изумрудного цвета, плотно облегающий и подчеркивающий безупречную, точеную фигуру. Идеальная салонная укладка волосок к волоску, легкий, но мастерски нанесенный утренний макияж, тонкий, обволакивающий аромат французских духов, от которого у Елены с непривычки слегка запершило в горле. Женщине было не больше тридцати. Ее холодные, серо-голубые глаза окинули Елену быстрым, оценивающим и слегка презрительным взглядом, на долю секунды зацепившись за строгий, но откровенно недорогой покрой ее драпового пальто.

— Вы опять из милиции? — ее голос прозвучал с легкой, тщательно отрепетированной хрипотцой, лениво и крайне надменно. — Мы же вчера вечером все подробно рассказали вашим мальчикам. Максим Владимирович сейчас на заводе, а я очень спешу.

— Крылова Елена Николаевна. Я адвокат Семена Борисовича Крючкова, — Елена достала свое красное удостоверение, привычным жестом раскрыв его и специально держа так, чтобы в тусклом свете подъезда блеснула золотая печать. — Мне необходимо задать вам несколько важных вопросов. Это напрямую касается судьбы и жизни человека, который в данный момент находится в следственном изоляторе.

Екатерина скривила идеально очерченные губы, словно откусила кусок лимона, и с тяжелым вздохом нехотя отступила в сторону, освобождая проход.

Прихожая поражала своим купеческим размахом. Венецианская штукатурка теплого персикового оттенка на стенах, дорогая итальянская плитка под ногами, огромный, во всю стену, современный шкаф-купе с зеркальными створками. Елена своим цепким профессиональным взглядом сразу приметила массивную тумбу из красного дерева у самого входа — абсолютно идеальное, удобное место для того, чтобы оставить скрипичный футляр. Любой входящий и выходящий неминуемо проходил мимо нее.

— Проходите в гостиную, разуваться не обязательно, — бросила Екатерина через плечо, направляясь по длинному, хорошо освещенному коридору. — Но у вас не больше десяти минут. У меня запись в салон на маникюр, я не могу опаздывать из-за всяких глупостей.

Гостиная была обставлена с тем же кричащим, тяжелым богатством: огромные бежевые кожаные диваны, многоярусная хрустальная люстра под потолком, большой импортный телевизор в углу. Екатерина грациозно опустилась на самый край кресла, закинув ногу на ногу и всем своим видом демонстрируя, насколько ей скучна, неприятна и отвратительна эта беседа.

— Я внимательно слушаю вас, Елена Николаевна. Чем могу помочь вашему... клиенту? — слово "клиент" она произнесла с откровенной брезгливостью, словно речь шла о раздавленном таракане.

— Екатерина, расскажите в деталях о вчерашнем дне. Вы ушли из квартиры до прихода преподавателя музыки? — Елена достала блокнот, полностью игнорируя высокомерный тон хозяйки.

— Разумеется. Я физически не выношу эти жуткие скрипичные пилиликанья, от них невыносимо болит голова и портится настроение. У меня был запланированный обед с подругами в ресторане, потом массаж. Я вернулась домой только к восьми часам вечера. Зашла в квартиру и узнала что у нас находится следователь и в квартире произошла кража. Пропали мои украшения, много украшений и из кабинете мужа тоже пропала очень крупная сумма наличных.

— Вы абсолютно уверены, что кражу совершил именно Семен Борисович? Вы не допускаете даже мысли, что это мог быть кто-то другой?

Екатерина пожала изящными, хрупкими плечами, поправляя шелковый пояс халата.

— А кто еще? Домработница Машка в тот момент мыла полы, но она работает у нас очень давно, проверенная. А этот ваш старый дед... он вечно ходил, заглядывал во все углы своими слепыми глазами, принюхивался. Учителя музыки нынче получают сущие копейки, живут в нищете, вот и позарился на чужое, легкодоступное добро. Что тут вообще удивительного? Елена Николаевна, боже, это так скучно. Его же поймали, кольцо мое нашли прямо у него в футляре. Чего вы от меня хотите добиться? Я не намерена тратить свое личное время на пустую жалость к обыкновенным ворам. Пусть сидит.

Она говорила это абсолютно ровно, гладко, без малейшей тени сомнения, жалости или человеческого сочувствия. Судьба старого, интеллигентного человека, оказавшегося в тюремной камере, волновала эту женщину гораздо меньше, чем сломанный ноготь или пробка на дороге. Елена быстро поняла, что вытянуть из этой надменной, холодной куклы что-то толковое и полезное для следствия не удастся. Эмпатия в базовую комплектацию Екатерины не входила. Она была глуха к чужой беде.

— Я могу поговорить с Елизаветой? — сухо, почти жестко спросила Елена, с щелчком закрывая блокнот.

Екатерина раздраженно закатила глаза к потолку и громко, неожиданно резким, почти базарным голосом крикнула вглубь коридора:

— Лиза! Выйди сюда! К тебе пришли из-за твоего учителя!

Спустя минуту в просторной гостиной появилась Лиза Свинцова. Девятнадцатилетняя девушка была одета в простые домашние велюровые брюки и растянутую, безликую футболку. Ее лицо, свежее и по-юношески угловатое, носило явные следы недавних горьких слез. Глаза были красными и опухшими. В отличие от своей холодной мачехи, Лиза смотрела на адвоката с явным испугом и глубоким чувством вины.

Контраст между двумя этими женщинами бросался в глаза с первых же секунд. В воздухе гостиной мгновенно повисло густое, тяжелое, осязаемое напряжение. Они даже не посмотрели друг на друга, но искры взаимной, ядовитой неприязни, казалось, вот-вот подожгут дорогие кожаные диваны. Семен Борисович вчера нисколько не преувеличивал: мачеха и взрослая падчерица терпеть не могли друг друга. Молодая, амбициозная жена, требующая бесконечного внимания и денег от богатого, вечно занятого мужа, и дочь-подросток, отчаянно ревнующая родного отца к этой красивой глянцевой хищнице. Классический семейный треугольник.

— Здравствуйте, — тихо, почти шепотом поздоровалась Лиза, присаживаясь на самый краешек дивана, как можно дальше от Екатерины. — Вы пришли от Семена Борисовича? Как он там? Ему очень плохо в камере?

Елена внимательно, изучающе посмотрела на девушку. В ее дрожащем голосе звучало искреннее, неподдельное беспокойство за судьбу учителя.

— Ему сейчас очень тяжело, Лиза. Он пожилой, больной человек, никогда не видевший тюрьмы. Расскажите мне о вчерашнем дне. Это ведь вы вызвали наряд милиции?

Лиза виновато опустила глаза, нервно и безостановочно теребя пальцами край растянутой футболки.

— Да... Папа был на важном совещании на заводе. Кать... Екатерина, — она запнулась, бросив быстрый, колючий и полный ненависти взгляд на сидящую рядом мачеху, — ушла, как обычно, когда мы с Семеном Борисовичем начинали занятие. Когда Семен борисович ушел ч проходила мимо кабинета отца, дверь всегда была закрыта, но в этот раз я увидела, что дверь в кабинет приоткрыта и ящик его стола открыт тоже. Я сильно испугалась и сразу позвонила в милицию.

— И вы сразу, без сомнений, указали на Семена Борисовича? Почему?

Девушка резко подняла глаза, полные крупных, готовых сорваться слез.

— Елена Николаевна, вы поймите, больше было просто некому! Семен Борисович пришел вчера на занятие такой странный, потерянный... Он принес пустой футляр! Представляете? Забыл свою любимую скрипку дома. Он был весь сам не свой. А сразу после его ухода все эти вещи пропали. Я очень, очень уважаю Семена Борисовича! Он прекрасный учитель, умный человек, он так много мне дал за эти годы... Но я же видела, в каких старых, стоптанных ботинках он ходит к нам зимой. Как он аккуратно зашивает дырочки на рукавах своего серого свитера. Наверное, это была крайняя нужда. Пенсии у стариков сейчас мизерные, жена болеет... Он просто не выдержал этой нищеты, глядя на то, как мы живем. Отчаяние толкнуло его на этот ужасный шаг. Я уже сегодня утром звонила папе! Я плакала и просила его забрать заявление из милиции или хотя бы нанять самого лучшего адвоката, чтобы смягчить ему наказание на суде. Я не хочу, чтобы Семен Борисович сидел в настоящей тюрьме!

Елена молча слушала этот сбивчивый, эмоциональный, пропитанный слезами монолог, и ее холодный, аналитический мозг быстро обрабатывал сказанное. Лиза совершенно искренне верила в безоговорочную виновность своего учителя. Она оправдывала его поступок, отчаянно жалела, хотела спасти от сурового наказания, но ни на секунду не сомневалась в самом факте его воровства. Ее логика была простой, детской и железобетонной, основанной на юношеском максимализме и социальных стереотипах о бедных учителях и богатых бизнесменах.

Елена перевела задумчивый взгляд на Екатерину. Та сидела с откровенно скучающим, сонным видом.

Интуиция бывшего старшего следователя, молчавшая до этого момента, вдруг тихо подала голос. Елена поймала себя на парадоксальной мысли, что ни у одной из этих двух женщин нет абсолютно никакого явного мотива для совершения кражи. Они обе буквально купались в деньгах Максима Владимировича. Отец ни в чем не отказывал ни любимой дочери, ни молодой капризной жене. У них были золотые кредитные карты, дорогие иномарки, регулярный отдых за границей. Зачем им воровать пачки наличных и фамильные ювелирные украшения? Чтобы так сложно и подло подставить старика-учителя? Слишком запутано, сложно и откровенно глупо.

Обе женщины говорили так, словно были абсолютно, на сто процентов уверены в своей кристальной правоте. Но в этой вылизанной, идеальной картинке зияла огромная, черная дыра. Было стойкое, царапающее ощущение недосказанности. Будто под этим мягким персиковым ковром ползали жирные, ядовитые змеи, о существовании которых никто в этом доме не хотел говорить вслух чужаку. Елена специально не стала задавать им в лоб прямые, провокационные вопросы об их собственной причастности к краже. Это бы только спугнуло их и заставило закрыться. Пусть считают, что глуповатая женщина-адвокат полностью поверила в их удобные версии. Отрицать их причастность пока было слишком рано.

— Спасибо за вашу откровенность, Лиза, — Елена неспешно поднялась с глубокого кресла, поправляя ремень сумки. — И последний вопрос. Где сейчас находится ваша домработница? Мария, кажется?

Екатерина раздраженно, с присвистом вздохнула, поднимаясь следом и запахивая полы шелкового халата.

— Машка внезапно уехала. У нее там, в какой-то деревне под городом, старая тетка при смерти или вроде того. Отпросилась у Максима на неделю. Сразу же после того, как менты... то есть милиция закончила осмотр и уехала. Да и какой вообще толк от нее? Она у нас уже пять лет полы моет, тихая, забитая, как церковная мышь. Мухи в жизни не обидит, не то что в сейф лезть.

— Ясно, — Елена наглухо застегнула пальто. Пять лет безупречной, тихой работы. Отличные рекомендации хозяев. И внезапный, срочный отъезд к тяжело больной родственнице в глухую деревню ровно в ту ночь, сразу же после крупной кражи. Классическое, затертое до дыр совпадение, в которые Елена Крылова за годы следственной практики не верила категорически.

Она сухо попрощалась с обитательницами квартиры и быстро вышла за дверь, чувствуя, как свежий, морозный сквозняк в подъезде прочищает легкие после приторного, удушающего запаха французских духов Екатерины.

Дверь элитного подъезда тяжело хлопнула за ее спиной, отсекая от мира роскоши. Елена остановилась на заснеженном, очищенном дворниками тротуаре, подняла голову и посмотрела на темные, тонированные окна квартиры Свинцовых. Две искренне ненавидящие друг друга женщины, живущие под одной крышей. Внезапно исчезнувшая тихая домработница. Случайно забытый пустой футляр от старой скрипки. И кольцо, подброшенное бедному старику.

Ей было необходимо найти и поговорить с этой неуловимой Марией. Но как искать иголку в стоге сена деревенской глуши в разгар зимы?

Елена достала из кармана звенящие ключи от машины. Пальцы от резкого холода слушались плохо.

"Пора собирать военный совет в Бюро, — подумала она, с усилием открывая промерзшую дверцу автомобиля. — Без горячего чая и свежего, незамыленного взгляда Анны с Мариной мне эту задачку точно не распутать".

Свинцов

Ветер с реки швырял в лобовое стекло мелкую колючую крошку, предвещая долгую и безжалостную зиму. Декабрь в этом году выдался злым, бесснежным, вымораживающим город до самых костей, заставляя людей прятать лица в шарфы и ускорять шаг. Елена свернула на объездную дорогу, уводящую к промышленной зоне, подальше от спальных районов с их тусклыми фонарями и редкими прохожими. Темнота здесь казалась гуще, разбавленная лишь пятнами прожекторов, выхватывающих из мрака куски серого бетона. Справа тянулись бесконечные заборы с мотками ржавой колючей проволоки, слева угадывались темные громады цехов, трубы которых тяжело дышали в морозное небо. Завод, которым руководил Максим Владимирович Свинцов, производил сложное промышленное оборудование и, судя по всему, жил в своем собственном непрерывном ритме, игнорируя смену дня и ночи.

Елена специально выбрала для визита вечернее время. Свинцов славился тем, что дневал и ночевал на работе. По словам соседей и знакомых, он был человеком дела, предпочитающим гул станков домашнему уюту. Для Елены это был несомненный плюс. Сейчас шанс застать его в одиночестве, без бдительного ока молодой жены и без необходимости отвлекаться на домашние неурядицы, был максимальным. Ей нужна была именно рабочая обстановка, та самая среда обитания, где человек невольно снимает домашнюю маску и показывает свое истинное лицо — лицо руководителя, привыкшего командовать, подчинять и не терпеть возражений. Ей нужно было понять, с кем именно она имеет дело, чтобы выстроить линию защиты для Семена Борисовича Крючкова.

Проходная встретила ее запахом застарелой мастики, мокрых ватников и дешевого растворимого кофе. Пожилой охранник в мешковатой черной форме, поверх которой был накинут тулуп, долго и подозрительно изучал адвокатское удостоверение Елены. Он несколько раз перевел взгляд с фотографии на оригинал, словно не веря, что молодая привлекательная женщина в строгом зимнем пальто может иметь какое-то отношение к серьезным юридическим делам. Наконец он неохотно снял тяжелую трубку допотопного дискового телефона черного цвета.

— К директору. Адвокат, — буркнул он в трубку сиплым голосом и, получив утвердительный ответ на том конце провода, кивнул Елене на турникет. — Третий этаж, направо до самого конца по коридору.

Административный корпус дышал холодом, казенной пустотой и тем специфическим заводским запахом, который въедается в стены десятилетиями. Шаги Елены звонким эхом отскакивали от высоких потолков и терялись в полумраке длинного коридора. Тусклые люминесцентные лампы мигали, издавая неприятный монотонный треск. Кабинет директора находился в самом конце этого мрачного туннеля. Приемная, в которую вошла Елена, оказалась пуста. Стол секретарши, заставленный стопками пухлых картонных папок и украшенный увядающим фикусом в глиняном горшке, выглядел покинутым еще несколько часов назад. На столе сиротливо стоял выключенный пузатый монитор старого компьютера и аппарат факса. Зато из-за массивной дубовой двери, обитой темным дерматином, отчетливо доносились голоса. Дверь была неплотно прикрыта, и в узкую щель пробивалась острая полоска яркого электрического света.

Елена замерла на полпути к двери, невольно прислушиваясь. Бывший следователь внутри нее никогда не спал, и профессиональная привычка собирать информацию там, где она лежит на поверхности, сработала быстрее светских правил хорошего тона.

— Вы мне эти графики не суйте под нос, Валерий Ильич, — голос директора звучал ровно, глухо, но с такой внутренней тяжестью, что, казалось, от него сейчас завибрирует мебель. — Я умею читать цифры без ваших картинок. И цифры мне говорят предельно ясно: у нас дыра в оборотном капитале.

— Максим Владимирович, но мы же ждем перевода от смежников из Новосибирска... — второй голос, судя по всему, принадлежал бухгалтеру. Он был высоким, срывающимся, полным суетливого оправдания человека, которого загнали в угол. — Налоги мы на этой неделе закрыли, слава богу, но вот задолженность за металлопрокат... Поставщики грозятся остановить отгрузку.

— Меня совершенно не интересуют ваши «но», Валерий Ильич. Меня интересует конечный результат. Смежники задерживают оплату — значит, звоните им каждый час. Сидите на телефоне, ночуйте в переговорной. Отключат электричество за неуплату — вы лично пойдете крутить динамо-машину педалями. Завод не должен встать.

— Но ведь кредитная линия... Вы говорили, что вопрос с банком почти решен...

— Кредитной линии не будет, — отчеканил Свинцов ледяным тоном. — Банк заморозил рассмотрение заявки до конца месяца. И вы прекрасно знаете, почему. У нас кассовый разрыв, который мы не можем перекрыть текущими поступлениями.

— Я пытался перераспределить средства со счетов фонда заработной платы...

— Вы пытались прикрыть свою управленческую импотенцию красивыми отчетами! — голос директора наконец-то лязгнул металлом. — У меня оборудование простаивает на третьем участке. Люди ждут зарплату, и если я им ее не выдам в пятницу, они устроят забастовку, и будут правы. Идите, Валерий Ильич. И чтобы завтра к восьми ноль-ноль у меня на столе лежал реальный, пошаговый план выхода из этого штопора. План, обеспеченный цифрами. А не ваши фантазии на тему дебета и кредита.

Дверь резко распахнулась. Елена едва успела сделать бесшумный шаг назад, сливаясь с тенью у шкафа. Из кабинета, тяжело дыша, вылетел невысокий лысеющий мужчина в помятом костюме, судорожно прижимая к груди пухлую кожаную папку с документами. Его лицо покрывали красные нездоровые пятна, а на лбу, несмотря на холод в помещении, блестела крупная испарина. Он мазнул по Елене незрячим, остекленевшим взглядом, словно она была лишь предметом интерьера, и торопливо засеменил к выходу из приемной, тихо бормоча под нос какие-то обрывки фраз.

Елена выждала ровно десять секунд, давая директору время выдохнуть и успокоить нервы после неприятного разговора, затем подошла к двери и уверенно постучала два раза.

— Я же сказал, до завтра! — рявкнул голос из кабинета, не предвещавший ничего хорошего.

— Обещаю не задерживаться до утра, — спокойно произнесла Елена, переступая порог и закрывая за собой дверь.

Кабинет впечатлял своими размерами и полным отсутствием какого-либо намека на уют или стремление к роскоши. Никаких мягких кожаных кресел для почетных гостей, никаких дорогих картин на стенах или декоративных растений. Вдоль стен тянулись бесконечные стеллажи, забитые толстыми папками-скоросшивателями и рулонами технической документации. В углу массивным серым айсбергом возвышался несгораемый сейф еще советских времен. На огромном столе Т-образной формы царил идеальный порядок: стопки чертежей, органайзер с заточенными карандашами и массивный монитор компьютера.

Максим Владимирович Свинцов стоял у окна спиной к двери, заложив руки за спину. Услышав незнакомый женский голос, он медленно обернулся. Это был крупный мужчина лет сорока с небольшим, с тяжелой линией подбородка, короткой стрижкой и совершенно холодными, выцветшими светлыми глазами. Рукава его светлой, идеально выглаженной рубашки были закатаны до локтей, обнажая сильные, жилистые предплечья с крупными часами на левом запястье. Никакой усталости, растерянности или раздражения после только что завершенного тяжелого разговора с бухгалтером на его лице не читалось. Только абсолютная собранность..

— Вы кто? — он не повысил голоса, но интонация резанула слух своей требовательностью. Охрана, видимо, не удосужилась назвать ее фамилию, ограничившись должностью.

— Меня зовут Елена Крылова. Я адвокат Семена Борисовича Крючкова, — она представилась, глядя ему прямо в глаза, не отводя взгляда.

Ни один мускул не дрогнул на лице Свинцова. Он лишь слегка прищурился, оценивающе изучая Елену с ног до головы, словно прикидывая ее запас прочности.

— Вот как, — наконец произнес он. Отойдя от окна, директор сел за свой массивный стол и указал Елене на жесткий деревянный стул для посетителей. — Садитесь. Хотя я решительно не понимаю, зачем вы приехали. И уж тем более, зачем тратить мое личное время. Все, что необходимо было сказать по этому неприятному инциденту, я уже изложил следователю под протокол.

Елена опустилась на стул. Твердая спинка неудобно врезалась в лопатки, словно намекая, что долго засиживаться здесь не предполагается. Она расстегнула пальто, не торопясь начинать разговор.

— Следователь делает свою работу, Максим Владимирович, а я — свою. Мой подзащитный категорически утверждает, что не брал ваших денег и драгоценностей. И мне, как его защитнику, необходимо составить полную картину, понять, как именно развивались события в тот день в вашем доме.

— В тот день у нас из сейфа пропала крупная сумма денег наличными, — Свинцов сцепил пальцы в замок и тяжело положил руки на стол. — И пропали золотые украшения моей жены. Крючков был в доме. Он давал очередной урок игры на скрипке моей дочери. Деньги и ценности находились в моем домашнем кабинете, куда Крючков имел прямой доступ, так как занятия проходили рядом. Учитель просто воспользовался моментом, когда никого не было поблизости. Это элементарная математика, Елена. Задача с одним неизвестным, и ответ уже найден.

Елена внимательно сканировала лицо собеседника. В нем не было ни злости, ни обиды на человека, который якобы обворовал его семью. Свинцов говорил о краже из собственного дома точно так же, как только что говорил о кассовом разрыве на заводе — как о досадной технической неполадке, сбое в программе, который нужно просто алгоритмично устранить.