- -
- 100%
- +
© Александр N, 2024
ISBN 978-5-0056-8982-5
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Вступление
Меня зовут Александр Иванов. Я сажусь на скорый поезд, в котором через 72 часа произойдет преступление. Кроме меня в поезде будет находиться 7 человек. Мне необходимо выяснить, кто из этих людей окажется преступником и предотвратить сход поезда с рельс. В моем распоряжении 72 часа.
Первые 10 часов. Кошка
Я сидел у окна, облокотившись на столик. Большие частые капли бились о стекло с другой стороны. Золотые листья, усыпавшие подножие перрона толстым слоем, налипли на асфальт и землю, и ветер не мог сдвинуть с места. По платформе бегали люди с чемоданами, пряча головы под воротниками осенних плащей и курток. Это были всего несколько человек, я запомнил их одного за одним.
Первым стоял здоровяк, коротко бритый с прячущимися под высоченным выдающимся лбом глазами, уверенно смотревший куда-то вдаль, не обращая никакого внимания на дождь, потоками спадавший с его бровей. Рядом прикрывал голову кейсом респектабельный мужчина в очках, при галстуке и с дорогими часами на запястье. Неподалеку спиной ко мне вполоборота стоял молодой человек очень похожий на меня, так мне показалось, прическа та же и лицо похоже – очень даже похоже. Рядом стояла дама с невозмутимым лицом, под зонтом и в дождевике поверх подтянутой одежды. Ее длинные пальцы сжимали ручки квадратной сумки. Чуть поодаль у телефонного аппарата яростно кричал в трубку взрослый мужчина с рыжей копной волос, зачесанной назад. Прямо за его спиной стояла божественной красоты девушка, кутавшаяся в фиолетовый плащ по самый носик. Казалось, единственное, чем она была занята – это неудобством, которое ей доставляет ветер и дождь. Левее посередине лавки, облокотив подбородок на ладони, ровно сидел старик, устремив взор перед собой и о чем-то размышляя. Я заметил мужчину, который стоял, словно силуэт, в черной одежде в глубине платформы и прятал за спиной нож. В нескольких метрах от него бегал ребенок с игрушечным автоматом и не обращая ни малейшего внимания ни на лужи под ногами, ни на подозрительного мужчину в черном, расстреливал голубей из своего оружия невидимыми пулями. Его пыталась поймать и успокоить старушка – во всем ее облике читалось воспитание и стать, и она не собиралась принимать безрассудные игры внука. Тут же на краю перрона стоял мужичок с усами, укрытый плащом с капюшоном и вымывавший асфальт из пожарного шланга.
И между всех этих людей стоял один, который смотрел прямо на меня. Его руки прятались в карманы, он не обращал внимания на затекающие за воротник потоки дождевой воды. Его кучерявые волосы и широкие бакенбарды обрамляли подлое лицо и выдающуюся челюсть. Он смотрел прямо на меня. Его губы вышептывали слово «смерть».
Какой он ледяной. Он, казалось, сам был мертвым. Я задрожал ни то от ужаса, ни то от холода. Поезд чуть качнуло и мы тронулись. История началась.
Редкие стуки колес понемногу начали ускорять шаг. Наш поезд волнами посыпало дождем – то одиночно, отрывисто, то разом – будто рис просыпали на крышу. Я инстинктивно кутался в рукава, хотя тут было вполне хорошо. На улице же люди сновали туда-сюда, стукались сумками и вжимались в промокшие шарфы. Я оставался, а они уезжали вон.
Предо мной стояла непонятная мне задача: найти того, кто приведет поезд к катастрофе, но ни как он это сделает, ни причин этого деяния я не знал. Я достал чистую половинку бумаги и ручку, и написал сверху вниз:
Ресторатор,
Продавец газет,
Проводница,
Машинист поезда,
Попутчица,
Сосед и
Кондуктор.
Кроме меня в поезде 7 человек и мне надо вычислить среди них злоумышленника. У меня в голове нет и представления, как это можно сделать… Для начала, наверное, нужно со всеми встретиться, поговорить. Возможно, расспросами я смогу выудить правду из этих людей. Собственно, ничего другого мне не остается. Итак, 7 человек и 72 часа на все поиски. Это около 10-ти часов на каждого, не так уж и мало, если не брать во внимание то, что я совершенно не знаю, с какой стороны подступиться. Определенно, чтобы разгадать эту историю, мне понадобится все мое внимание, вся моя интуиция. Необходимо улавливать каждое слово и жест, необходимо искать!
Итак, с кого начать? Я въедливо разглядывал листок, будто пытался обнаружить в семи строках какие-то зацепки. Хотя одна присутствовала: попутчица по каким-то причинам все еще не появилась в моем купе. Опаздывает, может быть? Или подсядет позже. Нет, поезд следует без остановок все 72 часа, подсесть не сможет, пробирается сквозь вагоны, скорее всего, если не опоздала.
– Билеты, паспорт! – уверенным движением распахнулась дверь, и в проеме показался кондуктор. Невысокого роста, несуразно сложенный, темно-синяя форма, из-под которой торчали короткие ножки в нечищенных туфлях не по погоде. «На ловца и зверь бежит», – подумал я. Ветровка его была совсем мокрая, с него тут же натекла лужа в краю купе. Он держал папку в руке, а из-под фуражки на меня глядели мелкие полные злобы глазки.
– Билеты, паспорт! – заорал он прямо мне своим тонким, но гремучим голосом и тут же отвернулся к своей папке, будто досье зачитал.
Я сунул руку в наружный карман, достал оттуда все бумажки и разложив их по столу, начал выискивать билет.
– Куда следуем? – не унимался кондуктор.
– До конца, конечно, – безынтересно буркнул я.
– Билеты, – не отрываясь от своей папки, чуть тише, но так же противно нудил кондуктор.
И как на зло, билет не попадался. Я начал обшаривать внутренние карманы.
– Что такое? – он, наконец, глянул на меня из-под козырька.
– Не знаю, – краснея не от смущения, а от надвигающейся на меня неприятной беседы сказал я, – куда-то запропастился.
– Куда запропастился?! – будто отчитывая школьника за потерянный дневник, кондуктор начал придвигаться ко мне, все сильнее и сильнее пожирая меня своими глазенками, – Паспорт! Документы!
– Черт, – пробормотал я, паспорта среди хлама из моих карманов тоже не находилось, – куда-то потерял…
– Куда потерял?! – начал воспаляться он, – Как можно потерять билет и паспорт, отправившись в путешествие поездом?! Это ж самое главное, что нужно иметь при себе! Голову можно оставить, а билет и паспорт забыть нельзя!!!
Он придвинулся, схватил меня за рукав у самого плеча и заорал с новой силой.
– Что мне с Вами делать приказываете? Ссадить я Вас не могу – поезд идет без остановок! Вышвырнуть Вас прямо на ходу – на самые шпалы! Переломаете все кости себе, будете в следующий раз думать, что руки-ноги можно забыть, а без билета в поезд нельзя!!!
Я отворачивался и неуверенно пытался сорвать его крепкий кулак со своей одежды. Крыть мне, конечно, было нечем, а его вопли не давали подумать, как можно бы выкрутиться из этой ситуации.
– Выкинуть? А? Говори!
– Откуда столько злости? – выворачиваясь из плаща и упираясь в самый угол купе, процедил я.
– Злости? – остановился он, сделал полшага назад, но взгляд не изменил, – идем!
Он развернулся и стал выходить из купе. Я и не думал подниматься, пока фуражка вновь не показалась из-за двери.
– Идем, идем! Злости! Я ему покажу сейчас злость!
Я неохотно встал и поплелся за ним, сгорбившись и не поднимая глаз. Мы дошли до конца вагона, и перешли в следующий. Между вагонами было чрезвычайно шумно, и дождевая вода заливалась моему конвоиру на фуражку, а мне прямо на голову. Не замедляя шага, кондуктор уверенно шел вперед, и мне приходилось за ним поспевать. Следующий вагон оказался совсем пуст. И следующий за ним – тоже. Пустые полки, пустые проходы, пустые купе проводников. Двери пошатывались, коридорный коврик съехал на сторону, но вагон был пуст. И третий тоже.
Перед переходом в очередной вагон, кондуктор резко остановился и сказал громко, прямо мне в лицо.
– Хочешь узнать, что такое злость?..
– Нет, – мотнул я, но он продолжил фразу без остановки.
– Так я тебе покажу сейчас злость!
Он открыл дверь, на которой было написано фломастером «Вагон надежды».
Меня обдало пронзительным запахом смерти.
– Что это?
Я, шатаясь, вошел в вагон, где повсюду: на сиденьях в проходах стояли тысячи клеток. Сумасшедший крик и свист заглушил стук колес и шелест ветра в оконных щелях. Бесчисленное количество птиц – больших и маленьких, цветных и бесцветных – вплотную друг к другу сидели в клетках, пытались удержаться, цепляясь когтями за прутья, раскрывая крылья, и сталкиваясь друг с другом, падая на дно, карабкаясь обратно к вершине клетки! Друг по другу, цепляясь клювом, помогая крыльями – наверх – к вершине! И на дне клеток толстенным слоем лежали мертвые и полумертвые – со сломанными крыльями и лапами, обессиленные и задавленные. Это была чудовищная агония – птичий ад…
Меня ударило страхом в шею и из глаз вырвались слезы.
– Что это?! Черт! Что это?!
Птицы лезли наверх, щебетали и тянулись ко мне. Они просили у меня пощады? Я схватился за лицо ладонями. В клетке неподалеку одна птица зацепилась когтем за глаз другой и не могла освободиться, дергала лапой, высоко задрав крылья. Вторая была уже при смерти, глаз выкорчеван, перья в крови. В клетке чуть поодаль желтая маленькая птичка пыталась освободить остатки крыла, которые затягивали ее все глубже в месиво мертвых тел и накрывали с головой, и удушали необратимой гибелью. И это бешенство сопровождалось истошным ревом! Безумным криком мучительного больного страха за жизнь…
– Что это?! – заревел я и выпал из пыточной обратно в вагон.
Кондуктор ухватил меня за рукав и, хлопнув дверью, оттащил к окну. Он стоял строго и смотрел мимо меня, потряхивая папкой и переминаясь.
Я тяжело дышал и дрожал с головы до ног. Холодный пот струился по позвоночнику, вжимая меня в качающуюся землю.
– Что это, – шепотом спросил я себе под нос.
– Склад, – отвернувшись процедил кондуктор.
Я поднял на него глаза и разрывая горло, ударяя в нос изнутри, меня вывернуло на стену и ковер.
Начало темнеть. Я сидел ссутулившись над своими коленями. Слезы, сопли и слюни спеклись на моем лице. Я вымазал плащ и ботинок в рвоте. На другой стороне сидел кондуктор. Его фуражка и папка лежали рядом, а пальцы держали истлевшую сигарету.
– Представьте, – едва различимо говорил он, – чтобы перевезти, скажем, десяток волнистых попугаев, что требуется? Взять клетку попросторнее, чтобы хотя бы крылья можно было раскрыть в полную длину, рассчитать сколько требуется корма и воды на трое суток переезда, приставить служащего, который будет смотреть, кормить, за водой следить. Знаете, как перевозят на самом деле? Рассказать.
Я пытался выдавить из себя слово «нет», но не набрал сил.
– На самом деле – берут коробку, делают дырочки, набивают почти полную живыми птицами, ну, могут ложку овса бросить, чтобы не скучно было, запечатывают и в контейнер. Через три дня вживых приходит половина. Тут же просматривают и еще половину убивают, потому что калеченные – итого четверть ликвидного товара. Понимаете же, так дешевле!
Я нашел силы и мотнул головой, – Нет!
– Да… А цену умерших закладывают в выживших. И называют это все «бизнесом». А Вы говорите «злость»!.. Да черт с ним – с билетом Вашим…
Он замолчал.
Я лежал щекой на стекле. Я видел размытые огоньки далеко на горизонте и повторял губами стук колес о рельсы. А поезд нес меня со скоростью небесного полета волнистого попугая.
– Души умерших людей превращаются в птиц, знаете?
Я пожал плечами.
– А души умерших птиц во что превращаются, как думаете?
Я взглянул на него. Мягкое лицо, неуверенный спокойный взгляд, лысина, с зачесанными на нее волосами с боков, скрещенные ноги, которые не достают до пола, руки обхватывают одна другую. Он был толстым и сутулым, грустным и мечтательным.
– Не знаете? Я думаю, души умерших птиц превращаются в надежды…
…я так и называю этот вагон – «вагоном надежды».
Я сидел и смотрел на него, прямо на него: прямо в глаза и на лицо, и на руки.
– Я открыл окно в конце вагона, – продолжал он, – и понемножку раздвигаю прутья клеток, пока никто не видит. Птицы не сразу, конечно, но постепенно находят выход на волю – одна за другой. Я, конечно, скорее всего, лишусь работы по приезду, но стоит ли того, как думаете?
Я молчал и смотрел.
– Надеюсь, все будет хорошо, – добавил он в пол, а потом поднял глаза, – билет найдите, пожалуйста, до прибытия. А то мне будет взбучка, что пропустил… Выгонят точно.
– Постараюсь, – безнадежно заверил я.
– Постарайтесь… Я буду на Вас надеяться.
Вторые 10 часов. Черепаха
Я с трудом доковылял до своего купе. За окнами совсем стемнело, в корридоре горел приглушенный свет. И без того пустая атмосфера безлюдного поезда с приходом ночи превратилась в кладбищенскую. Поезд несся в темноту, освещая свой бег блеклыми фонарями – лишь несколько метров перед собой, а что было дальше – никто не видел и только «Вагон надежды» выкладывал пути перед колесами состава.
История началась стремительно, без раскачки. Я даже не успел еще осмотреться, а уже чувствовал страх, боль и неуверенность. События вокруг меня были странными, мистическими, неудобными. Я даже не могу определить, где мир бытовой, а где потусторонний. Меня окружал миф.
Я подошел к своей двери и косо улыбнулся, заметив на ней приклеенную бумажку, на которой было нацарапано: «Завтра будет еще лучше!»
На соседней полке уже спала, отвернувшись, моя попутчица. Я тихонько зашел в купе, стащил с себя плащ, повесил его на плечики и достал из кармана список. Положив бумагу на столик, я вновь принялся ее разглядывать, будто выискивал секреты в этих строках, которые сам же и написал. Света я не включал и потому надписи было видно, только когда проносящиеся мимо фонари озаряли столик, мои руки, список и полыхающие рыжие волосы моей соседки.
Я перевел глаза на нее. Она лежала на боку, завернувшись в качающееся от дыхания одеяло, которое обнимало ее тонкие плечи, впалую талию и точеные бедра. Вся спина была испещрена деталями и нюансами. Шея выскальзывала из-под тканей и терялась в волнистых локонах огня. Я видел скольжение щеки, уголок ресниц и хрупкие пальчики, ухватившие одеяло за холку. С обратной стороны этого изящества покоилась щиколотка на стройном перешейке голени. Пальцы на ножке походили на ожерелье, на мизинце почивала скромная незаметная родинка.
Она лежала, словно картина. Изо всех сил лежала. И только ее ровное незаметное дыхание выдавало в ней неидеальность, неискусственность. Я представил себе, будто мои пальцы врезаются в ее волосы и пригорают, приплавляются. И в этот момент, вдруг, она неожиданно поворачивает на меня свое чистое личико, поднимается обнаженная из-под одеяла и начинает усыпать меня поцелуями, пропускает руку мне в брюки и с какой-то исключительной женской нежностью ласкает меня ладонью, будто трогает за самое сердце. Беспомощность и страсть наполняют мое тело. Я гляжу на нее, на ее грандиозную грудь, на ее волшебный носик, на молящие глаза, пока она спускается на колени и, остановившись на мгновение и дав сердцу стукнуться в последний раз, обнимает мое тело губами. Я замираю весь. Я внутри.
Я перевел взгляд обратно на список. Фонари озаряли его узкой полосой. Было похоже на плавную смену кадров в кино. Я прочитал снова:
Ресторатор,
Продавец газет,
Проводница,
Машинист поезда,
Попутчица,
Сосед и
Кондуктор, и вычеркнул последнего.
Может, пойдем от противного, сейчас, наверное, рано думать о выводах. В поезде ночь и коль скоро моя попутчица спит, я думаю встретиться с кем-то еще, с кем-то, кто не спит. Машинист определенно не может сейчас спать, к нему я, пожалуй, и направлюсь. Я бросил еще один взор на ее тонкую шею и тихонько вышел из купе, задвинув за собой дверь.
Под моими ногами лежал лист бумаги, на котором виднелась надпись: «Осторожно окрашено». Я постоял, подумал немного, затем оторвал одну ногу от земли и посмотрел на подошву. Ничего не окрашено. Как ковер вообще может быть окрашен?
Перешагнув через листок, я направился по ходу движения поезда. Тихо ступая с пятки на носок, будто боялся кого-нибудь разбудить, хотя кроме соседнего купе, остальная часть вагона была совершенно пуста и будить было в полной мере некого. Поезд шатался, бросал меня от стены к стене, за окнами, меняя тональность, прожужжал колокольчик. Некоторые двери были открыты настежь, другие приоткрыты чуть-чуть, я заглядывал за каждую, надеялся заметить какую-нибудь особенность, да просто из любопытства. Но за каждой дверью ничего примечательного не находилось: пустая бутылка на полу, кусок газеты на полке, сорванная занавеска.
Но тут, в последнем купе у самого выхода в другой вагон, я встретил глазами проводницу. Это была пухлая женщина, небольшого роста, со средними светлыми неухоженными волосами. Ее белая кожа терялась на фоне темно-синей форменной одежды. Она сидела на кровати, низко свесив голову, которая раскачивалась согласно с поездом, ее руки лежали на коленях ладонями вверх. На груди висел старинный фотоаппарат в кожаном чехле. Ее облик источал уныние. Я не понимал, спит она или умерла уже вовсе. И тут я заметил на столике маленького лупоглазого белого с серым котенка, который стоял на краю и боялся спрыгнуть проводнице на колени. Этот маленький шерстяной носок был единственным, что не выглядело мертвым и таким чудовищно унылым в грязно-голубом свете привидений и призраков, осеняемых фонарями сквозь иллюминатор проводницкого склепа.
Холод бежал по моей спине. Ночь была черной. Вымершие вагоны чаровали и наводили животный страх. Металлические части состава скрежетали зубами и мучились под напряжением. Я застыл в оцепенении, боясь вспугнуть это навивающее ужас кладбище.
Котенок бухнулся на руки проводнице, и та открыла глаза, полные колоссального уныния и упадка. Я хотел незаметно сбежать, но понимал, что она чувствует мое присутствие.
– Что угодно? – спросила она, не поворачиваясь ко мне и натирая глаза костяшками пальцев.
– Здравствуйте, – сказал я, пытаясь придумать причину.
– Здравствуйте! – обернулась она и внимательно осмотрела меня, будто я сказал нечто удивительное, отстранившись шеей назад и убирая с колен котенка за пазуху, – Так что угодно?
От некоторой неожиданности, мне совершенно ничего не лезло в голову. Спросить: «что мы сейчас проезжаем» – было бы наибольшей глупостью.
– Что мы сейчас проезжаем?
Проводница живо подскочила и, бесцеремонно сдвинув меня рукой, уткнулась в пейзаж за окном.
– Росарио, наверное, или Ченнай. Который час?
Я посмотрел себе на запястье, – у меня нет часов.
– Ченнай, наверное, или Акюрейри!
На ее руке прямо перед моим лицом красовались часы.
– У Вас же вот часы!
– Эти? А они не ходят!
– Зачем же Вы их носите?
– Красиво! Красиво же? – и она спозировала с часами.
– Да, ничего, – смущенно сказал я.
– Знаете, колесная пара бьется о стыки рельс где-то раз в секунду. Так что если считать удары и знать время отправления, то можно прикинуть который сейчас час, – и она заливисто засмеялась, согнувшись вдвое и ухватившись за мою руку, чтобы не упасть.
Я совершенно не знал, как мне себя вести и потому просто стоял и ожидал, пока она успокоится.
– Ой! – оборвалась она, – а можно я Вас сфотографирую и немедленно начала распаковывать свою камеру.
– Нет, нет, не надо, я бы не очень…
Но она совершенно меня не слушала, подхватила объектив второй рукой и начала настраиваться на мое лицо. Я прикрывался рукой и неуверенно отговаривал ее от этой идеи – болтаться на пленке незнакомого человека мне совершенно не обещало ни малейшей радости. Между тем она спустила затвор прямо через мою руку, и мое отступающее лицо осело на серебристой пленке.
– Еще раз, – коротко выстрелила та и начала трещать механизмами, переводя кадр большим пальцем.
Я выпрямился, коль скоро мой отказ все равно не возымел силы, и попытался натянуть улыбку. Вид, конечно, представляю себе, у меня был совершенно не ко двору.
– Отменно-великолепно! – рапортовала проводница и начала суетливо прятать камеру обратно в толстый старинный чехол, крепившийся прямо к снизу фотоаппарата, – так, милый мой, что теперь?
Она осмотрелась в одну сторону, а потом в другую:
– Вы уже все тут исследовали?
– Более или менее, – ответил я.
– А я – нет, – озадаченно цокнула она, но тут же улыбнулась и утвердила:
– Идемте!
Она взяла меня за край рукава и потянула в другой конец вагона. Я вяло сопротивлялся, отдаваясь на милость дамы с котенком за пазухой, который торчал из разреза воротника и смотрел на все оголтело и затаившись. Я, надо приметить, тоже торчал из разреза воротника и выглядел так же.
Пробежав мимо всех дверей, проводница затормозила у туалета и эффектно поделилась: «тут у нас – туалет! Познакомьтесь», – и улыбнулась.
– Да, спасибо, – кивнул я.
– О! Кстати, сфотографируйте меня, пожалуйста!
– На фоне двери в туалет?
– Да, пожалуй, отличная идея!
И она начала распаковывать камеру. Сняла с объектива крышку, а затем скинула с шеи ремешок и вручила аппарат мне. Я совершенно не понимал, чего она пытается от меня добиться. Вместе с тем, ее беготня становилась все забавнее и забавнее и я покорялся ее просьбам, не находя возможности отвертеться, а скорее – я увлекся сам.
В видоискателе был кромешный мрак. Я посмотрел на объектив, все верно, он открыт, но в глазок я ничего не вижу. Ах, да, уж какой-то совсем серый силуэт начал проступать. Я прицелился примерно и нажал на кнопку. Фотоаппарат щелкнул – едва ли там что-то могло получиться.
– Отменно! У Вас определенно способности! – она забрала камеру из моих рук и, повертев колесиком, перевела кадр.
– Благодарю!
– Вы, кстати, в вагоне-ресторане не были случайно?
– Абсолютно случайно, – мотнул я.
– А зря! Наш «шеф», ну, Вы понимаете: «ШЕФ» – подает поразительный черепаховый суп! Я сама, правда, не пробовала. Но согласитесь, – раздосадованная, она прикусила губу, – черепаховый суп не может быть плохим?
Она заглядывала в мои глаза, и я, конечно, согласился:
– Определенно, не может!
– Значит, Вы попробуете?
– Непременно!
– Вы как к черепахам относитесь?
– Эм… с уважением…
– Попробуйте, и расскажите мне Ваши впечатления! Обещаете?
– Да, так точно, обещаю!
– Ну,.. я спокойна…
Уже говоря эти слова, она отвернулась, переметнув свое внимание на что-то еще. Несколько мгновений она стояла, размышляя и вглядываясь в темень вагонной пустоты, а потом хихикнула и понеслась в середину. Я устремился за ней, уже безо всякого принуждения.
Подбежав к купе моего соседа, она хитро посмотрела на меня, затем приложила указательный палец к губам и тихонько надавила на дверную ручку. Дверь не поддалась. Тогда она густо задышала, сдерживая смех, и залезла в карман за универсальным ключом. Я чувствовал себя хулиганом, который с молчаливого согласия втягивается в безобразную авантюру. Рядом с проводницей – я был «младшим». И мне это занравилось несусветно! Она тем временем хрустнула замочным механизмом и, налегая на ручку, образовала в дверном проеме щель.
– Гы, – прыснула проводница, с видом истинного гопника, – дрыхнет, старая калоша.
Она прикрыла дверь, изогнула шею, поцеловала обалделого котенка в маковку – промеж ушей-треугольников и в одно движение достала из нагрудного кармана блокнот и карандаш, помусолила на языке и размашисто накалякала: «Сегодня Вы самый великолепный!» Причем слово великолепный не влезало в ширину листа – было загнуто своим окончанием к низу и буквы тоже поменяли размер – стали меньше. Затем она сорвала лист из блокнотной пачки и пришпандорила клейкой стороной к двери старика-соседа, хорошо притерев по липкой полосе пальцем. Затем, оценив внешний вид всей двери и подмалевав кривоватую «е» в первом слове, она твердо кивнула и, конечно, теперь понятно откуда появляются эти листки на полу и повсюду.
Раздался щелчок и, обнажив свою хитрющую улыбку, проводница перевела кадр, на котором сохранилась дверь с листком и надписью поверх.
– Давайте и Вас на фоне двери! – она навела объектив на меня.
Я распрямился и подался поближе. Раздался щелчок и за ним затараторила трещетка перевода кадров. И я улыбался и любовался всем вокруг.
– Пойдемте теперь кондуктора напугаем! – захохотала проводница.
Я осекся. Хорошее настроение было застлано поверх дурным.
– Нет, вырос я немного из этих штук.
– Ой, не говорите глупостей! Какая Вам разница, во сколько лет становиться счастливым?
– Не знаю…
– У Вас был велосипед в детстве? – не остановилась она.