Вся жизнь – в искусстве

Внеплановый урок в консерватории. Был с женой на «капустнике». Урок в училище.

3 января 1951 года

Вырвал два зуба. Через два часа начало болеть и здорово ныло. Спал. Проснулся, услышав за стеной (по радио) какойто фп концерт. Включил радио и с наслаждением слушал, будучи уверен, что это Шопен. Чудесное соединение мужественности с изысканностью. Оказался – Аренский. Он гораздо лучше того, что принято о нем думать. К сожалению, ограничились 1й частью и стали передавать китайскую музыку. Пока слабовато, но может развернуться во чтото хорошее. Хороша последняя хоровая песня с ударами гонгов, напоминающими звон не то котлов, не то кастрюль; смешновато, но своеобразно.

Вечером принимал эскизы Ан. Маз. [Анатолий Мазанов – театральный художник] к «Прекрасной Елене» [оперетта Ж. Оффенбаха] – надуманно. Второй вариант получше. Обсуждали выставление «Даиси» [опера З. Палиашвили – модного в те времена грузинского композитора – на исторический сюжет] на соискание Сталинской премии. Решили сделать доделки и репетиции.

[Далее приписано значительно позднее]

Странно, что не отметил в этот день самого главного события: вступление в должность Чернышовой

[Речь идет о новом директоре Горьковского театра оперы и балета. Работать с ней ему было очень тяжело. Много сил уносила борьба, борьба с невежеством, которое нельзя было искоренить. Вот один из эпизодов подтверждающих это.

Вскоре после войны в театре ставили оперу Кабалевского «Семья Тараса». Премьера прошла с большим успехом. Актерам приказом директора театра Чернышовой была объявлена благодарность. Марк Маркович был режиссером этого спектакля. Он с удивлением обнаружил, что в списке получивших благодарность отсутствуют фамилии некоторых ведущих актеров. Он пошел к Чернышовой, чтобы выяснить недоразумение. Каково же было его удивление, когда она объяснила ему, что это не случайная ошибка – благодарность не была объявлена тем актерам, которые исполняли роли немцев !!!]

5 января 1951 г.

В консерв. Очередная репетиция «Фауста». Довольно гладко. С трудом вырвался на «Мусоргского» [кинофильм]. Впечатление обычное: убогий, лоскутный сценарий, обнаженная публицистичность. Роскошь обстановки вызывает ложное представление о жизни этих людей, которая на самом деле сопровождалась отчаянной борьбой с угнетающей бедностью. Восторженность – наиграна и фальшива! Нет простоты и искренности. Не верю! РимскийКорсаков, Бородин, Кюи – статисты, не чувствуется, что это большие люди. Р.Корсаков особенно жалок – никчемный педант. Вечером с Тарасовым, Павлом и Любимовым в ресторане. Ночью брел один через пустой город; могли убить, ограбить без малейшей помехи – ни одного милиционера. Лег в 3 ночи.

17 января 1951 г.

Принимали эскизы «Черевичек». Будет дирижировать Павел. Зашел в училище выставить отметки. Слава Богу, Зиновьев не возражает против ухода. Прощай, училище! Вечером в Канавине Балакирев [лекцияконцерт]. Пела В.В.В. [Валентина Васильевна Викторова] и всетаки нестерпимо скучно. Он – плохой композитор. О нем можно только упоминать в лекциях о «кучке» и исполнять «Введи меня» и, может быть, «Увертюру». Остальное играть в дни юбилеев.

21 января 1951 г.

(…) Вечером «Даиси». Идет вяло. Записал ряд поправок. Народу – битком. Купил «Свет над Китаем». Читал весь вечер. Чудесные гравюры Гу Юаня. Огромное мастерство, лаконизм и значительность идеи. Большое первоклассное искусство. Мне кажется, что советское искусство должно быть таким. Без устали, снова и снова смотрю на эти маленькие и очень страшные вещи. Мне кажется, что наряду с национальными чертами здесь сильное влияние Мазерееля. [Известный бельгийский график первой половины ХХ века].

1 февраля 1951 г.

С утра в театре репетировал «Даиси». Идет как будто ничего. Новый балет удачный. Увы, я часто бываю доволен репетицией, потому что приправляю ее своим воображением. (…) Как бы я хотел, хоть в конце своей творческой жизни, получить возможность сделать чтонибудь понастоящему, то есть с многократной прикидкой на сцене, в условиях, близких к спектаклю. Задумался о своем возрасте; как чертовски мало осталось жить! Все откладывал и откладывал, а жизнь – прошла.

3 февраля 1951 г.

Сегодня – «большой день». Утром встречали Горяинова [чиновник из Москвы] на вокзале. ЗИМ – восхитительная машина, мягкая, плавная, удобная и теплая. Горжусь тем, что такую машину делают у нас! Спектакль прошел очень хорошо, с небывалым подъемом, хор неузнаваем, даже мужчины. Повидимому, и Ч., и С. – спектаклем довольны, сделали ряд замечаний. Гор. не нравится оформление второго акта, в особенности небрежно выполнено, темно; эффект Казбека груб. Костюмы гурийцев – назойливы (надо убрать их из 2 акта). Режиссерски неудачен (формалистичен) переход Князя на финал 2 акта.

Обедали в гостинице. После обеда заехал домой за Верой, но не застал ее и поехал один на концерт М. Гринберг. [Известная советская пианистка]. С восхищением слушал амолльную прелюдию и фугу Баха. Впечатление поистине величественное, могучее. Потом шесть очаровательных песен Листа – Шуберта: «Поток», еще какаято, «Атлант», «Посол любви», «Der Wanderer», Баркарола. Все чудесно, настоящее пение. Во втором отделении предался суетным мыслям и потерял сосредоточенность, а потому и не мог так хорошо слушать. Ехал в трамвае с «Бахом» и слушал его критику, всем досталось – и Листу, и Гринберг!

16 февраля 1951 г.

Утром – репетиция: 4 и 8 картины [опера Чайковского «Черевички»] С 3 часов до 6 – уроки в консерватории. Крылова, Аллагулова, Чуфаров – очень хорошо. Вечером лекция в клубе МГБ для медиков: Мусоргский. Читал попечатному и оттого не имел ни малейшего успеха и даже получил записку с жалобой на чрезмерную лаконичность. Струков [Иван Яковлевич Струков – певец, бас, заслуженный артист РСФСР, солист Горьковского театра оперы и балета] говорит, что когда лектор говорит свое, то он старается быть убедительным, в том же случае, если он читает чужое, то стараться ему уже незачем, отсюда и впечатление совсем иное.

2 марта 1951 г.

В 11 начался просмотр [«Черевичек»]. Все шло, как обычно, довольно гладко, но с присущими нашей всегда «спешной» работе недостатками. На обсуждении неожиданно произошел полный разгром со стороны москвичей. Я был ими уничтожен как «блюдо с кукурузой». В особенности усердствовал этот недоучка по фамилии Кротов. Надо запомнить эту сволочь. С трудом удалось отстоять разрешение на спектакль. Ушел разбитый. Вечером читал в филармонии для мед. инта Р.Корсакова. От злости читал чрезвычайно удачно и длинно (50 мин.).

5 марта 1951 г.

Репетировал 4, 6, 7 и 8 с хором. (…) Вечером – «Черевички» – увы, при пустом зале. Спектакль шел хорошо. Было обсуждение. Много говорилось глупостей. Даже Пудалов не произвел на меня второй раз впечатления. Нельзя же все время говорить нам, что мы не МХАТ. Мы это и сами знаем. Я ему приватно сказал, что при наших 6 репетициях против 60 репетиций Большого театра, мы не в 10 раз хуже его.

9 марта 1951 г.

В 130 собрание. Опять я виноват! Ну погодите же, я вам теперь «дам жизни». На «Игоря» – 15 мизансценных! [Речь идет о репетициях готовившейся к постановке оперы Бородина «Князь Игорь»]. Завтра составлю докладную о «Мазепе» и «Пиковой даме». Чернышова собирается меня запрячь как ишака; черта с два! Репетиция с Пивнем не состоялась: не пришла Симанская. Вечером был на концерте Сеславинского. Здорово играл «Аппассионату». Соната № 31 мне не понравилась, хотя там интересная фуга. Хороша соната № 7, особенно Andante.

Сукины дети! Вепринский сообщил мне, что они перенесли кафедру на понедельник. Я заявил, что не буду. Сволочи эдакие! Терять изза них 150 целковых и еще понедельник.

17 марта 1951 г.

Сегодня утром узнал, что «честь» нас благополучно миновала. [Отказано в выдвижении коллектива театра на Сталинскую премию]. Поймал себя на том, что надеялся. Был очень огорчен этим. Днем репетировал с Шульпиным «Черевички», с Пивнем и Рупасовым «Риголетто». Вечером по желанию дирекции провел концерт Элькинда и Любимова. Сегодня с радостью узнал, что Вертинский получил премию за кардинала. Рад за него, он этого поистине достоин. Жалею, что не знаком, а то поздравил бы старика. [А. Вертинский – известный русский артист, незадолго до того вернувшийся в СССР после долгих лет эмиграции].

3 апреля 1951г.

[Командировка в Москву и Ленинград].(…) Выехал благополучно, в приятной компании простых и искренних людей. Разговор вертелся вокруг воспитания детей. Везде, увы, одна и та же картина: дочь – с золотой медалью, сын – бездельник и двоечник; в другой семье: сын – аккуратник и работяга, дочь не умеет (не желает) вымыть кастрюлю и т.д.

4 апреля 1951 г.

Две хорошие и миловидные девушки на боковых местах стеснялись раздеться, но я отвернулся, и они устроились вполне подомашнему. Одна из них, некрасивая, но с очень приятной здоровой улыбкой, фигура – олицетворение здоровья и силы. Вспомнил рецепт долгой жизни, который слышала Елизавета Ивановна [сестра жены] об академике Зелинском: 1) не есть после 8 вечера, 2) утром – простокваша с сахаром, вечером без сахара, 3) после 50 лет ежедневно 1 стакан натурального вина! Вот это медицина!

5 апреля 1951 г.

Соседжелезнодорожник оказался простым и хорошим мужиком, молод на вид, но дочери 14 лет, офицер, участник войны, украинец. Простодушен, но не глуп. Рассказывал чудесные эпизоды:

1) как старуха пришла жаловаться командиру, что он поставил пушку на ее грядку;

2) как узбек перепутал овраги и попал к мадьярам, где встал с котелком за обедом в очередь; когда ему дали каши, он пошел, а за ним увязался какойто мадьяр сослепу и пришел к нашим ужинать.

Вспомнил кстати вчерашний рассказ в поезде: сосед сделал замечание школьницам за то, что не уступили место старику: «Неужели вас этому в школе не учат!» А они ответили: «У нас каникулы!»

Ленинград великолепен – ни толкотни, ни хамства, яблок сколько угодно, магазины полны. Купил ручку, но, кажется, придется менять. Ни в Мариинский, ни в Б. зал филармонии не попал: все продано! С трудом купил билет в М. зал филармонии. И. Безродный [известный советский скрипач] играл Баха – сонату симинор и Чакону. Очень здорово, но я был полон суетных мыслей, а потому плохо слушал. Во втором отделении играл концерт СенСанса, но я думал о Козельске и слушал невнимательно.

[Козельск – старинный русский город на юге центральной части России, известный героическим сопротивлением, которое оказали его жители войскам Батыя: после двух недель осады татары сожгли его, но их потери оказались такими большими, что они дали Козельску прозвание «злой город». Размышления Марка Марковича были связаны с постановкой оперы Бородина «Князь Игорь»].

6 апреля 1951 г.

Сегодняшний день – богат впечатлениями. Днем – в Эрмитаже, этом «лесу изящных искусств», впечатлений – масса. Как всегда, на первом месте – античные вазы; кроме гениальных аттических, очень хороши маленькие апулийские, необычайно тонко моделированные в подражание бронзовым. Поразила меня коллекция резной слоновой кости Х–ХIV вв., это потрясающее совершенство. Экспозиция в корне перестроена, и у меня впечатление, что многое появилось недавно, напр.: нидерландские картины ХV и ХVI вв., в частности, «Св. Лука и мадонна» Р. ван дер Вейдена и моя любимая гениальная картина – «Избиение младенцев» П. Брейгеля. После музея обедал, очень вкусно ел: бастурму и пил вино. Вечером в Малом, смотрел «Юность». [Балет М. Чулаки]. Спектакль лучше пьесы, хотя многие типы весьма неубедительны: Семен, белогвардейцы. Одеты военные возмутительно. Декорации Т. Бруни очень хороши своей мягкой серебристой гаммой. Финальная картина эффектна, но ничего балетного не заключает. В общем, если бы не обстоятельства, то ставить не стоит. Администрация театра очень любезна и предупредительна. (…)

11 апреля 1951 г.

[В Москве, по дороге из командировки домой]. (… ) Вечером идем на «Дон Жуана» [опера Моцарта]. С Тарасовым и Элькиндом ходили в Арагви. Пили хванчкара; впечатление – божественное.

Вера на спектакль опоздала [супруга Марка Марковича Вера Ивановна]. На меня (и на публику) «Дон Жуан» – никакого впечатления! Если отбросить плохое исполнение и бездарную постановку, все же сама опера – бледная тень гениальной «Свадьбы Фигаро», ни характеров, ни интересных положений, наивная, детская (и вполне пристойная) сказочка. Что в ней мог найти Т.А. Гофман? (…)

14 апреля 1951 г.

С утра неудачно путешествовал за керосинкой. Сдал в бухгалтерию авансовый отчет. Сегодня мне исполнилось сорок семь лет; неумолимая старость приблизилась вплотную и незаметно, подлая, подкралась ко мне! Узнал от Ерофеева [главный дирижер Горьковского оперного театра] о смерти Д.Суркова, хороший был человек. Вечером читал в Ждановском институте «Мусоргский». [Горьковский политехнический институт носил тогда имя Жданова]. После концерта бежал метров 175 к подходившему навстречу трамваю; ничего, еще могу. Надо всетаки менять весь уклад моей жизни.

4 мая 1951 г.

Все напасти изза того, что … керосинка опять накоптила. Виноват, конечно, я, потому что ее купил. В 9 начали с Левой кидаться [об игре в теннис], потом пришла Женя, кидался с ней. Коекак попадаю по мячу, но иногда даже получается неплохо, особенно слева.

С 13 – репетиция, успел пройти только финал, 2 и 3 картины. [Весной 1951 г. начата работа над постановкой оперы Д. Кабалевского «Семья Тараса» по повести Б. Горбатова «Непокоренные» – на тему патриотизма советского народа в Великой Отечественной войне]Вера смотрела и очень раскритиковала. Вечером проводил конференцию и концертзагадку для мединститута, мне наговорили массу лестного и трогательного. Я чувствовал себя, как римский полководец, которому поднесли венок из травы. (…)

8 мая 1951 г.

Утром в консерватории. Занятия в субботу в 4 часа, во вторник утром в 330. Днем был на собрании в театре. Выступал бледно. В 7 ч. – на заседании Горисполкома. Всех ругали. Очень удивило и насмешило положение драмтеатра, который заработал за 1950 год полмильона, и у которого их … списали! Теперь же они не могут ни починить обваливающийся потолок, ни ломаные стулья! Вспоминаю Исайю [ветхозаветный пророк]: «Не завязывай рот волу молотящему». Теперь они работают «не надрываясь», т.к. от своих заработков все равно ничего не получат. Смешно и грустно! Очень хорошо (но безрезультатно) выступал Витальев [главный режиссер Горьковского театра юного зрителя]. В общем, «пустой разговор в казенном доме». Я благополучно отмолчался. (…)

16 мая 1951 г.

Утром полчаса репетировал 1 эпизод из пролога (затмение) [«Князь Игорь»], получилось хорошо, но полчаса ушло на это. Пришел к убеждению, что все мы имеем чересчур мало репетиций. В иных условиях все могло бы быть иначе. Повидимому, я не способен видеть ясно всю картину до начала работы, мое «видение» созревает к тому времени, когда в Горьковской опере работа уже кончена. Получил в филарми 1000 за март. Итак, за март я в расчете. Купил девчонкам посудку в подарок. Вечером репетировал с Сухановым, Моисеевым, Чиненковой и тремя Владимирами.

22 мая 1951 г.

Днем в консерватории записал 4 часа и взял журнал домой. Получил в конс. 223 р. Получил от Дейча 146 руб. за 19 мая. Играл с Верой 40 минут и, повидимому, сделал большие успехи! Очевидно, как говорит Костя Барабанов, жир помогает играть! Галюшка [дочь Марка Марковича Агния] сегодня получила табель; по письм. русскому, арифметике и французскому – четверки, остальные пятерки, по физкультуре не аттестована, отлынивает и небрежничает. Вечером был на концерте местных композиторов. Касьянов хорош, когда не кривляется, напр. в детских хорах. Нестеров чересчур многословен, но талантлив. Хорош романс Симанского. Владимиров – понравился. Аедоницкий – нестерпимо банален. Купил 49 чудесных репродукций с зап. классиков. За 62 р. 50 коп. Разорение!

[В июне 1951 г. Марк Маркович проводит три недели в Сочи: отпуск.]

12 июня 1951 г.

Все прежние жильцы уже сменились. Меня узнал один юристгорьковчанин, который приехал сюда так же, как и я. После завтрака ходил смотреть пляж и парк «Ривьера» – очень хорошо и, главное, все платное. (…) Днем хорошо выкупался на Ривьере, полежал на солнце. С аппетитом пообедал за 15 рублей, затем выспался и вечером пошел гулять, поднимался вверх, сидел у моря, поужинал одними фруктами. Здесь действительно чертовски красиво – и природа: растительность, море, светлячки, летающие по кустам и полянам, и чудесная архитектура. (…) Море оказывает на меня успокаивающее действие, но мне не достает тенниса и компании. В общем же, я доволен, что обошелся без санаториев и домов отдыха.

22 июня 1951 г.

Получил письма от девочек и легче вздохнул. Не сомневаюсь, что супруга изволит гневаться, но так как не знаю, за что, то решил не обращать внимания. Поехали с Игнатием в Хосту. Самшитовая роща – настоящий дантов ад: деревья, как мертвецы, бледные и все покрытые вековым мохом. Великолепны 700летние тисы и 150летние буки – прямо красавцы с чудесной свежей корой. Тащились полтора часа к древней крепости, от которой ничего уже не осталось, кроме обломка стены. Назад шли один час по горной тропе, над пропастями. В лесу необычайно душная, влажная атмосфера и запах гнили. Если таковы субтропики, то тропики – сущая преисподняя! Мы безумно вспотели и прямо задыхались в этой чудовищной чаще, среди древних скал и лабиринтов. Впечатление более мрачное, нежели от наших лесов, и это несмотря на то, что нет ни болот, ни трясин; все на высоких, крутых горах. Пообедали в ресторане, и выкупаться не успели. Ходил в душ.

[В июле 1951 г. Горьковский театр оперы и балета находился на гастролях в Иванове, август и начало сентября – в Ярославле.]

4 августа 1951 г.

[Ярославль]. Позавтракал в закусочной. Немного написал и пошел с балетом купаться на Которосль, шел по ул. Чайковского мимо какойто древней церкви, отданной под склад тары. На ул. Салт.Щедрина от церкви осталась только изумительная, пагодообразная колокольня, рядом с ней хлебозавод, она удивительно красива, но обречена! Пошли мне, Господь, побольше злости, чтобы преодолеть мою лень и написать в «Правду» об ярославских «Иванах, не помнящих родства»! Купался чудесно, два раза переплыл Которосль с Лидой Кузнецовой, немного трусил, т.к. ноги пошаливают. Вечером ходил на стадион, покидался и сыграл пару сетов в парной. Играю очень скверно.

13 августа 1951 г.

Бюро парторганизации. Крыли меня за то, что я «равнодушен». Лицемерные г…нюки! Все как один накинулись на меня, кроме Павла [дирижер театра Резников]. Получил суточные 160 р. Отправил с Толей Вере письмо и букварь Ксюшке [дочь Марка Марковича]. (…) После бюро купался в Которосли один; очень скучно.

17 августа 1951 г.

Отправился купаться в час дня и пробыл на пляже до 430 – было много наших. Дивно накупался и наплавался – лучше всякого Сочи! Забирались на мимопроходящий плот и прыгали оттуда. Отправил детям посылку в Саратов. Вечером провел концерт в саду железнод. После концерта, не заходя в театр, отправился домой и выкупался.

28 августа 1951 г.

(…) Мне понравилось одно выражение из письма Собинова о царском режиме: «Кащей не бессмертен».

1 сентября 1951 г.

Еще одно лето ушло в небытие, 48е лето моей жизни. Слушали певицу Гоццари, потом долго сидели у директрисы. Купил сегодня еще одну простыню, палку для мытья пола, машинку для штопки, штопку, пояс для Веры. Всего на 102 р. 80 коп., включая пышный обед. Вечером пил у Белы чай, читал Хаяма и Китса; потом был в театре. Вспомнил свое индейское стихотворение. Повидимому, я только в силу обстоятельств не стал поэтом.

3 сентября 1951 г.

В 10 утра – первая мизансценная, 3 к. с хором. Днем был в кино, смотрел «Странный брак» – очень понравилось: великолепный сюжет, остро антиклерикальный, превосходная постановка, яркие типы старой Венгрии, самодурбарон с разбойничьими замашками, докторякобинец, самоучкаизобретатель, но женщины феноменально некрасивы! Вот те и Венгрия!

Великолепна сцена похорон, черная процессия и белые дома, торжественно, мрачно и … смешно, т.к. знаешь, что в гробу лежит кукла. Крепкий удар по черной вороньей стае Ватикана! Картина жизни, поразительная по своей яркости. Жаль, что краски плохи, не только зеленый, но и красный никуда не годятся. Дело, повидимому, происходит в провинции (в Эстергоме?). Репетировал 2 часа «Фауста» с Элькиндом. Вечером пили чай у Белы и болтали о литературе.

6 сентября 1951 г.

Утром репетировал 3 картину и 6 карт. 3 идет очень неплохо. Пошел с Л. Кузнецовой в музей и наслаждался там превосходными вещами. Особенно мне понравились:

1) Мыльников – портреты купцов – это прямо русский Гольбейн! Куда до него Зарянке!

2) Брюллов – портрет МусинаПушкина – исключительно благородно по цвету, достойно лучшего места в Третьяк. галерее!

3) Боголюбов – марина с прозрачной бурной волной, без зализанности Айвазовского.

4) Левитан – на даче ночью – просто гениально по эффекту освещения, лампа – белый мазок и светится самым непонятным образом.

5) Шиндыков – виды Ярославля, ночные пейзажи набережной Волги.

Еще хорош женский портрет Крамского и дети Браза. Пейзаж Ендогурова – «Белый мох».

7 сентября 1951 г.

Купил скатерть за 113 руб. – очень милую. Был на «Травиате» – просто ужас что за оформление, боюсь, что ему уже ничего не нужно, кроме керосину и спичек. Репетиции не было. Вечером Чернышова грозно спросила, начал ли я репетиции и провел ли работу по разъяснению, – была удивлена моим спокойным – да! Ел виноград.

8 сентября 1951 г.

С утра выехал в Ростов [Ростов Великий]. Впечатление колоссальное. На первом месте: необычайно стильная узость дверей и всевозможных коридорчиков и проходов. Великолепен обход по стенам укреплений. Церкви, хотя и разорены, но поражают умением разрешать пространственные задачи и чудесными фресками в голубой, охристой и зеленоватой гамме. Богатство фантазии, композиционное искусство прямо поражает. Странное, непривычное впечатление производит в домовой Спасской церкви высоко поднятая солея и алтарь. Иконостасы – каменные (ростовская особенность). Интересен «каменный мешок» в княжьих палатах. Прекрасен Успенский собор с его могучим кубом и аркатурным фризом. К сожалению, заперт, и боковая паперть разрушена. Главная паперть с притвором – очередная безвкусица ХХ столетия. Звонница – чудо! Был на ней, смотрел гигантского «Сысоя» – 2500 пудов [речь идет о знаменитом колоколе]. Трогательное впечатление произвел маляр, с гордостью показывавший нам звонницу и колокола. Сделать бы от него прививку ярославским «Иванам, не помнящим родства»! Музей в отделе XVIII и XIX столетий поразил меня богатством и качеством экспонатов.

Два портрета из Шереметевского имения могли бы украсить Третьяковку, особенно дама в тюрбане. Интересен портрет св. Дмитрия работы Боровиковского. В худож. отделе – хорош дамский портрет и портрет ребенка в красном – Плешанова, этюд Поленова «Часовня у Оки» и антипоповская картина Неврева, изображающая, как монахи рассматривают порнографические карточки.

Озеро большое, но «неаппетитное», все в зарослях и в тине, странно, что нет купальни и не развит водный спорт. Древности производят отрадное впечатление своей сохранностью; люди, которые их охраняют, гордятся ими. С интересом прослушал звон ростовских колоколов, воспроизведенный на спец. приборе, в музее. Очень меня удивило, что Бела постоянно заказывает панихиды и подает поминание о своей няне; это очень своеобразно и трогательно. Вечером был в театре.

11 сентября 1951 г.

Собрался и выехал вместе со всеми в Горький. Трогательно прощался с Ек. Алекс., Ниночкой, Белой. Екат. Алекс. Плакала. Подарил ей на память фаянсовую масленку. Проезжая мимо [на пароходе], любовался на церкви в Коровниках, очень глупо сделал, что не осмотрел их вблизи. (…)

В салоне очень неплохо кормят, подали вкусный, сочный и недорогой бифштекс. Ночью проснулся от страшного шума в коридоре: пьяный Коля поссорился с Павлом; их разняли, но Николай во весь голос вопил: «Поц! Поц! Нет, ты скажи мне, что такое поц! Я на 16 лет старше его!» и т. п.

15 сентября 1951 г.

Видел директрису, сказала, что командировать может только с разрешения комитета.(…) Вечером был у Миши и Г.С. [Друг Марка Марковича горьковский искусствовед Михаил Петрович Званцев и его жена Галина Сергеевна]. Заходил к нему Ф. Сем. Богородский [известный советский художник, нижегородец по происхождению], лауреат и т. п. Очень своеобразный тип, весельчак, балагур, хвастун. Но деляга первой руки. Когдато был цирковым акробатом. Ему 57, но он, как огурчик, хотя ему недавно вырезали почку изза эхинококка.