- -
- 100%
- +
Василий, заметив неестественную бледность приятеля, поспешил влить в него полную флягу кавказской минералки и с видом многоопытного Казановы воскликнул:
– Всё нормально, дружище! Крепись! Это только после первой измены слегка руки трясутся и голос дрожит, а потом постепенно привыкаешь.
Леонид ещё не знал, что слова Василия станут нарицательными и что они в какой-то степени будут неотъемлемой частью его будущей жизни.
Поход продолжался, и пока их туристская группа размеренно продвигалась по низине живописного горного ущелья, Леонид продолжал про себя заниматься мысленным самоистязанием. Хотя, положа руку на сердце, которое уже билось в привычном ритме, не такая это и была мука мученическая корить себя. Да собственно, за что, если Илга подарила ему абсолютно новое, неизведанное ранее, пылающее чувство абсолютного сексуального удовлетворения. В его томской спальне привычным фоном интима со Светой были успокаивающие голубые портьеры, зеленоватые отблески мягкого света ночника, розовое постельное бельё и тихий джазовый блюз из магнитофона. Однако весь этот уютный колорит никогда не приносил ожидаемого чувства всеобъемлющей интимной близости. Здесь же – крохотное, дрожащее на ночном ветру брезентовое убежище, беспроглядная тьма внутри, заползающий от заснеженных вершин холодок, колючие ёлки под разгоряченным телом, и тут же – всеобъемлющая страсть, непревзойдённый эрос и не знающий границ обоюдный оргазм. После долгих раздумий Леонид, наконец, уразумел, что ключевым словом в разборе его мысленных плотских полётов является слово «обоюдный». Именно этого: сексуальной взаимности и амурной двусторонности – не хватало ему в их со Светланой нерегулярной ночной жизни.
Палаточный роман с Илгой продолжался ещё целую неделю. За это время Леонид заметно похудел из-за незапланированной потери калорий, растраченных в ночных удовольствиях с Илгой и в последующих преодолениях горных вершин в светлое время суток. Но горные восхождения не утомляли его, ибо каждая минута их продолжения неуклонно приближала красочный заход солнца. А тот, в свою очередь, ускорял движение времени, когда можно будет нырнуть в палатку и почувствовать пылкость горячих поцелуев Илги, её нежные руки, массажирующие самые интимные места его тела, а главное – осознать, что тебя хотят, очень хотят. Неделя пролетела быстрее, чем хотелось Леониду. На её исходе он, Василий и их прибалтийские подружки Илга и Лайма сидели в аэровокзальном кафе. До посадки на самолёт, улетавшего в Ригу, оставался ещё целый час. Василий всё время рассказывал смешные байки, а Лайма безудержно хохотала, время от времени обнимаясь с ним и целуя прямо в губы. Илга сосредоточенно молчала, не обращая на них никакого внимания. Изредка она бросала печальный взгляд на Леонида и тут же отводила его вверх, вглядываясь в свисающую посреди кафетерия хрустальную люстру. Он же неотрывно смотрел в её огромные зелёные глаза, стараясь прочитать в них эпилог их заканчивающегося короткого адюльтера. Он всё порывался сказать ей на прощание что-то тёплое и душевное, но никак не мог найти для этого нужные и точные слова. Да и в самом деле, не мог же он сказать ей:
– Милая Илга! Мне никогда и ни с кем не было так хорошо, как с тобой. Спасибо тебе за интимный мастер-класс. Спасибо за то, что была со мной близка и дала мне то, чего я никогда не дождусь от своей жены. Я этого никогда не забуду.
Видимо, когда Леонид проговаривал про себя эту тираду, губы его произвольно шевелились. Илга заметила это и, прижав свой маленький пальчик к его устам, прошептала ему на ухо:
– Милый! Не надо ничего говорить. Ведь нам обоим всё понятно. Прошу тебя только об одном: не думай только, что ты имел дело с какой-то латышской проституткой. Я не уверена, но мне кажется, что я люблю тебя. Но это не имеет уже никакого значения. Момент истины настал. Прощай!!!
Шёпот Илги заглушил громкий голос аэропортного диктора:
– Пассажиров, улетающих рейсом № 189 в Ригу, просим пройти на посадку.
Илга, испугавшись, отпрянула от Леонида. Однако он, крепко обняв её за плечи, прильнул к её губам и застыл вместе с ней в долгом прощальном поцелуе. Скупые, едва заметные слёзы наполнили его глаза, обозначая нечто большее, чем простую физическую связь с этой девушкой.
Однако так случилось, что момент истины, о котором говорила Илга при прощании, настал не в аэропорту города Минводы, а гораздо позже. С этого момента ещё и года не прошло. Но череда однообразных будней уже полностью поглотила Леонида. Иногда монотонное течение времени прерывалась редкими праздниками, днями рождений или просто выходными днями, которые в целом тоже мало отличались от обыденной прозы. Леонид получил повышение на работе и стал ведущим инженером. Карьерный же рост Светланы был просто ошеломляющим: её назначили начальником отдела труда и зарплаты. Всегда улыбающиеся и окружённые заботой детки быстро подрастали, превращаясь в красивых и смышленых девочек. Отец Светланы помог приобрести трёхкомнатную кооперативную квартиру. Жизнь молодой семьи налаживалась и постепенно входила в хорошо накатанное русло. Леонид привык к размеренному укладу быстротекущих будней, привык к каждодневной работе, которая, по мере её полного освоения, постепенно превращалась в рутину, привык к однообразному домашнему быту. Единственное, к чему он никак не мог приспособиться, так это к своей интимной жизни со Светой. Она руководила большим отделом, часто ездила в командировки в Москву и в конечном итоге превратилась в независимую деловую женщину, для которой производственные интересы были выше личных. Этот факт, вероятно, и являлся причиной того, что если раньше Леонид методично исполнял супружеские обязанности раз в неделю, то теперь же то, что с большой натяжкой можно было назвать сексом, происходило у них с женойв лучшем случае два раза в месяц. Причём в последнее время, чтобы вызвать у себя как душевную, так и физиологическую эрекцию, Леонид мысленно визуализировал не совсем ушедшие в небытие интимные отношения с Илгой. Закрывая глаза, он почти физически ощущал в своих ладонях податливые холмики её тугой груди и мягкий волнистый треугольник, чернеющий ниже пупка. Это работало и помогало ему продержаться в постели с женой положенное для секса время.
Врождённая охота к перемене мест до сих пор не была утрачена и даже возрастала по мере взросления. В таких случаях всегда на ловца бежит какой-нибудь зверь. В роли ловца выступал, конечно, сам Леонид, а в качестве зверя в этот раз оказалась экскурсионная путёвка в Прибалтику. Это был подарок судьбы. Света, естественно, и в этот раз не могла составить ему компанию. Она вместе с генеральным директором завода срочно вылетала в Москву в министерство для срочной корректировки годового плана выпуска продукции. Для неё это было намного важнее, чем провести отпуск с мужем. Как бы там ни было, Леонид радовался, что едет один, в тайниках души надеясь, что встретит в поездке женщину, которая сможет встряхнуть его неублаженное эротическое эго также неповторимо, как сделала год назад страстная Илга в заснеженных горах Кавказа.
В этот раз Леониду не повезло: группа попалась «стариковская», в основном преобладали супружеские пары, перешагнувшие своё пятидесятилетие. Исключение составляла разве что свободная от мужского сопровождения аппетитная толстушка Леночка из славного украинского городка Жмеринка. Когда же в один из вечеров Леонид набрался наглости пригласить её к себе в номер, как он гротескно выразился, на чару добротного вина, она посмотрела на него холодным взглядом и проникновенно заявила:
– Не обижайтесь, пожалуйста, Лёня, но вино, равно как и другие спиртные напитки, я пью исключительно с мужем.
Вот и получилось, что всю поездку вместо женских прелестей пришлось созерцать только причудливую для сибиряка европейскую архитектуру прибалтийских городов: Таллинна, Тарту, Вильнюса и Каунаса. В предпоследний день поездки их туристский автобус прибыл в столицу советской Латвии – город Ригу. Восторженно взирая из широкого автобусного окна на экстерьер старого города, Леонид вдруг увидел табличку с названием: «Rainis». Это было не что иное, как название бульвара, расположенного в центральной части города. Вместе с тем это была фамилия известного латышского поэта. А ещё эту же фамилию носила Илга. Мысль об этом, как обоюдоострая стрела, пронзила Леонида. На первой же остановке он оторвался от своей группы, чтобы поискать ближайшее справочное бюро.
Киоск горсправки Леонид разыскал молниеносно: надо было просто перейти на другую сторону улицы. Но вдруг оказалось, что фамилии и имени совсем недостаточно, чтобы найти живого человека. Фамилия Илги оказалась слишком распространённой в Латвии, и седовласая латышка, сидевшая в киоске справочной службы, беспомощно развела руками. Отчаявшись, Леонид чуть ли не со слезами на глазах и с мольбой в осевшем голосе пролепетал:
– Я вас очень прошу, помогите мне, я приехал издалека, из самой Сибири, мне очень, очень нужно увидеть человека, которого я разыскиваю.
А ещё говорят, что в магазинах и учреждениях прибалтийских республик не любят, когда к ним обращаются на русском языке, и поэтому далеко не всегда ответят на ваш вопрос. Неправда всё это. Справочная латышка более чем внимательно отнеслась к просьбе Леонида и, узнав у него приблизительный возраст Илги, протянула листок с двумя предполагаемыми адресами. Один из них находился на севере Латвии на границе с Эстонией. Другой – на хуторе, всего в 18 километрах от Риги. Леонид очень спешил, но всё-таки заскочил в ближайший гастроном и, купив там самую большую коробку конфет, отнёс отзывчивой латышке со словами благодарности. Он почему-то был уверен, что найдёт Илгу именно по второму, более близкому адресу.
Через полчаса Леонид уже сидел в электричке, которая везла его по указанному в листочке адресу. Выйдя на пустынном полустанке, он не обнаружил там ни одной живой души. По обе стороны от приземистой станционной постройки шумел хвойный лес, и просматривалась всего одна не очень широкая просека. Решив про себя, что другой дороги к хутору быть не может, Леонид торопливо зашагал вперёд, отметая мысли о возможности сесть на встречный поезд и укатить обратно в уютную Ригу. Он не обращал внимания на таинственное величие стройных сосен, на весёлое щебетание птиц на деревьях, на тихое журчание лесного ручейка. В голове у него крутился только один вопрос:
– Куда я шагаю так быстро? Зачем мне нужна эта встреча? Кому нужно вновь наводить уже сожжённые мосты?
Вразумительных ответов на поставленные вопросы не было. Он уже почти час находился в пути, а тропа плавным серпантином всё виляла по нескончаемому лесному массиву. Хотелось остановиться, чтобы передохнуть и выкурить сигарету, как вдруг лес внезапно оборвался, обнажив огромную поляну, посреди которой за зеленоватым забором краснела крыша просторного дома. С удовольствием выпуская клубы табачного дыма, Леонид подошёл к дому и, сделав глубокий вдох, с замиранием в сердце приоткрыл скрипящую калитку. Тут же, откуда не возьмись, на него с грозным рычанием бросился чёрный, немалых размеров пёс. Неизвестно, чем бы закончилась эта встреча с огромной собакой, охраняющей этот отшельнический лесной хутор, если бы из дверей дома не выскочила дородная женщина в серой поношенной кофте и цветастой с вертикальными оторочками широкополой юбке. Она отрывисто что-то выкрикнула по-латышски, и собака тут же отскочила в сторону, грозно взирая на тлеющий окурок, выпавший изо рта не на шутку перепуганного Леонида.
Женщина, уже обращаясь к нему, продолжала что-то говорить по-латышски. Леонид, взволнованно размахивая руками в разные стороны, жестами дал ей понять, что не говорит по-латышски и, придя в себя после угрожающего рыка собаки, тихо спросил:
– Извините, в этом ли доме проживает Илга Райнис?
Латышская фрау, загораживая своим мощным седалищем лающую собаку, кивком пригласила Леонида пройти в дом. Пройдя через узкие сени, забитые хозяйственной утварью, он оказался в просторной тёмной горнице. Возле окна молодая женщина склонилась над крошечным грудным ребёнком, которого бережно держала на руках. Когда она подняла голову, вконец растерянный Леонид узнал в ней Илгу. Чуть раздобревшая, но не утратившая своей стройности, она не спеша положила ребёнка в кроватку и подошла к нему. Складывалось впечатление, будто он совсем недавно вышел из дома и вот вернулся, чтобы продолжить заниматься своими будничными делами. Илга обняла его за шею и, прильнув, пронизывающе, как это делала в палатке, поцеловала в губы. Краем глаза Леонид уловил удивлённые взгляды матери и младшей 15-летней белесой сестрёнки, взиравшей на Леонида, как на пришельца с другой планеты. Он и в самом деле чувствовал, что попал на этот заброшенный латышский хутор из другой Галактики.
Оторвавшись от своего долгоиграющего поцелуя, Илга что-то сказала матери по-латышски. Та тут же схватив за руку свою младшую дочку, продолжающую заворожено смотреть на взбудораженного Леонида, поспешила вместе с ней выйти из комнаты. Илга снова бросилась на шею Леонида и опять стала покрывать всё его лицо поцелуями. Затем она усадила его на диван и, взобравшись к нему на колени, игриво прошептала:
– Лёня! Как ты меня нашёл? Ты зачем приехал? Ты разве не помнишь, что я сказала тебе в аэропорту?
– Ещё как помню, – откликнулся Леонид, алчно взирая на её округлые бёдра, выбившиеся из-под пышной домашней юбки. – Ты сказала тогда: "Прощай, момент истины настал». Я, правда, даже сейчас не понимаю, о каком моменте и о какой истине идёт речь.
Илга хотела что-то ответить, но тут в комнату снова вошли мать и сестра с подносами в руках. Не прошло и двух минут, как стол был накрыт по всем законам латышского гостеприимства. Из запотевшей бутылки без этикетки Анита (так звали мать Илги) разлила по стограммовым стопарикам что-то, похожее на водку. На немой вопрос Леонида она, смешивая русские слова с латышскими, со смехом ответила:
– Это, конечно, отрава, но отрава доброкачественная, называется «кандза», наш латышский самогон, пейте на здоровье.
Несколько стопок качественного самогона вприкуску с нежным розовым салом, прекрасно засоленными грибами, огурцами и помидорами быстро сотворили своё дело. Уже через какие-то четверть часа Леонид горячо целовал маме Аните её натруженные от хуторской работы руки и обнимал за плечи сестричку Илги к её большому удовольствию. Вдруг послышался громкий плач спавшего до этого ребёнка. Илга встрепенулась, не стесняясь, сбросила с себя кофточку и, оголив свою набухшую грудь, бросилась кормить ребёнка. Леонид, не отрываясь, созерцал подсмотренный ещё на кавказском базаре, притягивающий к себе своими соблазнительными формами оголённый бюст Илги. Никто не заметил, как напряглись у него мышцы промежности и по всему телу потекла сладкая истома.
– Разве это так плохо наблюдать, как мать кормит своё любимое чадо? – спрашивал, как бы оправдываясь, сам себя Леонид. Он продолжал безотрывно смотреть на Илгу, любуясь ею и мечтая соединиться с ней вновь, как он проделывал это в волшебной палатке.
Его эротические химеры прервала Илга, уже успевшая сменить свою полусельскую домашнюю одежду на костюм деловой женщины. Белая блузка, строгого синего цвета жакет и юбка, а также черные туфли на высоком каблуке в считанные минуты превратили Илгу из смазливой молодой крестьянки в элегантную неприступную женщину. Леонид ведь не знал, что она несколько лет назад закончила физикоматематический факультет университета и сейчас преподавала математику в торгово-экономическом техникуме. Он с восхищением смотрел на улыбающуюся роскошную леди, стоящую перед ним, и с трудом узнавал в ней симпатичную девушку в жёлтой штормовке, с которой провёл незабываемые ночи на Кавказе.
– Что же ты застыл, Лёня? – схватила его за руку Илга и потащила его к выходу. С другой стороны дома, от вторых его ворот, отходила широкая, посыпанная гравием грунтовая дорога. Возле ворот стоял красного цвета старенький «Москвич». Перехватив удивлённый взгляд Леонида, Илга улыбнулась и почему-то виноватым голосом сказала:
– Да, это моя машинка. Я же не в Сибири живу, а в Прибалтике. Мне её папа подарил. Он у меня занимает высокую должность главного инженера строительного треста.
Она раскрыла дверь и чуть ли не втолкнула слегка оцепеневшего Леонида в салон. Они долго кружили по Риге, Илга показывала ему заповедные уголки родного города, куда вряд ли заводили туристов экскурсоводы и путеводители. Когда начало смеркаться, зашли поесть в необычный ресторан, оформленный в рыцарском стиле. А ещё через полчаса пили кофе в знаменитом кафе «13 стульев». Около полуночи Илга остановила машину на окраине города возле какого-то неказистого малопривлекательного трёхэтажного здания. На вопросительный взгляд Леонида она слегка присела, совершив своеобразный книксен, и, улыбаясь, пропела:
– Вы уж простите, господин Могилевский, что не определила вас в «Интурист» или в другие офигенные апартаменты, но посмею предположить, что в комнате, которую сейчас попадём, будет гораздо просторнее, чем в прошлом году в палатке.
Слова Илги полностью оправдались. Это была просторная комната студенческого общежития, которую уступил ей на ночь какой-то родственник. «Роскошный люкс» по обстановке мало чем отличался от палатки. Интерьер комнаты состоял из полуоборванных зелёного цвета обоев, обветшалого стола и двух покосившихся табуреток. Зато в центре громоздился огромный, почти новый, полосатый матрас с двумя взбитыми подушками. Собственно, именно эта полосатая подстилка и должна была являться реальной фишкой сегодняшней ночи. Не успел Леонид подумать, что архаичный матрас будет намного уютнее, чем еловые ветки на сырой земле, как Илга водрузила на стол незабвенную бутылку «RIGAS BALSAM».
– Похоже, милая, ты меня хочешь сегодня забальзамировать, – расхохотался Леонид.
– Нет, дорогуша, – нарочито серьёзным голосом откликнулась Илга, – сегодня я планирую лишить тебя тех остатков твоей мальчиковой девственности, которые, по неизвестной мне причине, оставила мне в наследство твоя жена.
Не успел Леонид подивиться проницательности Илги, как она с ходу, подогнув коленки, запрыгнула на него и одарила своим долгим обжигающим французским поцелуем. Уже одной этой прелюдии хватило, чтобы кровеносные сосуды её подопечного расширились до такой степени, что он был готов немедленно разорвать на ней все одежды и заняться с ней грубым совокуплением, как пьяный матрос со стервозной портовой шлюхой.
Но Илга неожиданно оттолкнула его и сердито проронила:
– Постой, Лёнчик, не торопись. В то время как ты каждую ночь трахал свою милую жёнушку, я уже забыла, как выглядит обнажённый мужчина. У меня уже год не было секса. Так что, берегись! А сейчас давай, как ты выразился, немного пробальзамируемся.
Илга схватила бутылку и стала маленькими глотками с небольшими перерывами опустошать её содержимое. Леонид удивлённо взирал на потрясающую блондинку в строгом синем костюме и думал:
– Как же так получилось, что ему, простому советскому инженеру, досталась такая ослепительная женщина, ведь такие шикарные дамы бывают только в кино. Как же так случилось, что красивая и образованная женщина целый год обходилась без мужского внимания.
И тут Леонида будто электрическим разрядом пронзило, будто кто-то в мозгах невидимый рубильник включил. Выхватив у Илги бутылку и отпив из неё несколько больших глотков, он сокрушённо пробормотал:
– Илга, милая моя, как же так получается? Если у тебя год не было встреч с противоположным полом, откуда взялся этот милый ребёнок, которого ты при мне вскармливала?
Илга стояла спиной к Леониду, поэтому он не увидел, как её подрумяненное лицо покрылось белизной, а на глазах показались слёзы. Не поворачиваясь к нему, она тихо прошептала:
– Знаешь, Лёнчик, ты, и в самом деле малоцелованный мальчик, если веришь каждому слову, сказанному женщиной. Я ведь специально так сказала, чтобы сильнее возбудить тебя, и, кажется, мне это удалось.
Леонид подбежал к Илге и, крепко прижав её к себе, задыхаясь, прошептал:
– Может, я и действительно малоцелованный мальчик, но, всё-таки, не окончательный идиот. Может, я и не заканчивал мехмат, как ты, но элементарные расчёты делать умею. А они, милая моя, показывают, что палаточной любовью мы с тобой занимались меньше года назад.
Илга мягко приложила ладошку к губам Леонида, с тем чтобы прекратить его разгневанную тираду, но он, отведя её в сторону, сердито продолжил:
– Ты мне тогда ещё сказала, мол, Лёня, не надо нам презервативов, я обещаю тебе, что наш секс будет безопасный. Так что этот беленький младенец вполне может быть моим сыном.
Илга, вырвавшись из его объятий, ни слова не говоря, стала медленно расстегивать ремень на его брюках. Присев на корточки, она сняла с него туфли. Американские синие джинсы, купленные по случаю на барахолке, уже самостоятельно упали на пол. Завороженный Леонид и не заметил, как через мгновение его короткие трусики оказались там же, где и джинсы. Ещё через мгновение он, абсолютно обнажённый, оказался на табуретке, а не успевшая снять свой учительский костюм Илга примостилась у его ног. Ну а дальше невероятное стало очевидным. Она обхватила своими пухлыми губами головку его мужского достоинства и, осторожно надавливая своим влажным языком на самое эрогенное место, на его уздечку, стала периодически двигать им по всей поверхности орудия. Это уже был не просто мастер-класс, а какое-то беспамятство, в которое впал Леонид. Это была свалившаяся с неба блаженная нирвана, это был безбожный кайф, который он никогда прежде не испытывал. Это небытие, куда ввела его эта неземная женщина, он не забудет никогда.
Расслабленный и осчастливленный, Леонид в одночасье забыл о ребёнке, которого уже считал своим, забыл о Светлане, оставшейся в далёкой Сибири, забыл обо всём на свете. Он продолжал сидеть на старом табурете, а Илга медленно, как на никогда не виденном им стриптиз-шоу, снимала с себя свой классический синий костюм. Оставшись в комплектных сиреневого цвета бюстгальтере и трусиках, она не спеша продефилировала перед обомлевшим Леонидом. Он хотел было привстать со своего табуретного бенуара, чтобы помочь ей освободиться от оставшегося неглиже, но она небрежно оттолкнула его и стала сама снимать самые сокровенные части женского туалета. Не отрываясь, смотрел сибиряк на её чуть располневшую после родов фигуру, которая стала ещё более привлекательной, на тугую и округлую попку, на стройные, заканчивающиеся у заветного лобка ноги и думал, что есть Бог на свете, если привёл его на латышский хутор, где жила прекрасная женщина Илга.
А прекрасная, полностью обнажённая женщина кружилась по давно неубранной комнате и нежным голоском напевала: «Ночью в тихих улицах Риги жду я, жду я, вновь тебя жду я…»
Леонид подхватил Илгу на руки, и они уже вместе запели: «Ночью моё сердце крылато, верю, не забудешь меня ты, время придёт – по улочкам Риги вдвоём вновь мы пройдём навстречу рассвету…»
Но до рассвета ещё было несколько часов, до рассвета единственным молчаливым свидетелем их встречи был совсем нестерильный матрас, ставший символом этой сумасшедшей и романтической ночи. Это был какой-то невиданный бурный и неутихающий смерч не столько духовной, сколько плотской и эротической любви. Это был порывистый вихрь незатихающего секса между мужчиной и женщиной, между которыми не было никаких нравственных ограничений. Они желали друг друга на пике своей сексуальности и делали всё возможное и невозможное, чтобы этого пика достичь на пределе собственной чувственности. Они хотели друг друга и получали друг друга на волнах неукротимой и оголтелой страсти. Видавший виды матрас никогда не ощущал на себе таких смелых соблазнительных кульбитов, отчаянных опрокидываний и переворачиваний, никогда не слышал таких раздирающих от похоти стонов и таких обоюдных вожделенных тирад с хриплыми словоизвержениями:
– Я хочу тебя ещё!
Радужные брызги солнечных лучей, нахально ворвавшихся в давно немытое окно, приподняли Леонида с матраса. Он долго рассматривал соблазнительную фигуру лежащей рядом обнажённой Илги. Он беспардонно всматривался во все обольстительные округлости, сексапильные выступы и зовущие впадины её притягательного и лакомого тела, пока не увидел, что стенные ходики показывают восемь утра. Леонид вспомнил, что самолёт с его группой улетает в полдень, вспомнил, что никого даже не предупредил о своём внезапном бегстве и его, наверное, разыскивают. Но всё это было суетным по сравнению с сегодняшней ночью и этой лежащей рядом утренней прелестной натурой. Время до отлёта ещё было. Он осторожно прикоснулся к Илге и, разбудив, нежно поцеловал во вкусные и податливые губы.
Уже через четверть часа, быстро собравшись, они, почти не разговаривая, пили кофе в каком-то маленьком бистро, а ещё через час красный «Москвич» резко притормозил у здания рижского аэровокзала.
– Илга, дорогая, – негромко проговорил Леонид, когда они вышли из машины, – я тебя очень люблю, скажи только, это мой ребёнок?