Твёрдая власть. Записки русского патриота
- -
- 100%
- +
Так и в данном случае корреспондент «Кельнской Газеты» счет за должное прежде всего заявить свое мнимое беспристрастие, отозвавшись с некоторою похвалой о таланте, с которым будто бы издаются «Московские Ведомости», для того чтобы дальнейшие его показания о нашем фанатизме нашли себе большую веру. Впрочем, стоит посмотреть, в чем состоит наш мнимый фанатизм?
* * *«Национальная партия, – пишут в «Кельнской Газете», – органом которой служат «Московские Ведомости», настаивает на возможно большем образовании русского народа, и притом для высших классов его она требует образования, имеющего классическую основу; но она желает этим достигнуть только исключительного господства русского языка и православного вероисповедания на всем пространстве Русской Империи».
Прежде всего пусть читатели сообразят, что это пишет противник русской национальной партии, то есть внутренний враг России, и что он ставит этой так называемой им партии в укор ее заботы о распространении просвещения в русском народе и о том, чтоб оно получило истинно европейские основы. На эти строки мы обращаем особенное внимание тех из наших читателей, которые не составили себе ясного и определенного понятия о системах образования. Нет сомнения, что многие не дают себе отчета, почему необходима у нас, как и везде в Европе, классическая система образования; но вопрос этот, для многих столь отвлеченный и туманный, должен дать им почувствовать себя во всей своей практической силе, если только они сообразят, с какими неимоверными усилиями внутренние враги России во всех сферах противодействуют преобразованиям в лучшем смысле по этой части и какое значение придают они классической системе.
Сколько было усилий, сколько обманов, беспримерных по своей бессовестности, пущено в ход для того, чтобы воспользоваться неприготовленностью нашего общества к правильному разумению этого вопроса, для того, чтобы сбить с толку людей влиятельных и ложно направить решение правительства, наконец, испортить сколько можно законодательную меру при ее исполнении, которое теперь наступает и которое еще очень может сделаться для нее окончательным крушением.
Пусть поймут те из русских людей, честно мыслящих относительно интересов своего отечества, которые, по неимению в виду всей полноты требующихся данных или по случайному недоразумению, враждуют против классического образования, пусть поймут они, что они делают дело врагов России, и притом злейших врагов, самых ядовитых, самых опасных. Да, только путем образования, – образования европейского, – русский народ может упрочить свое господство в России, то есть свое политическое существование. Только этим путем образования и православная церковь может выйти из того опасного положения, в котором она теперь находится. Если национальная партия так думает, то она хорошо думает, и очень естественно, что она вызывает против себя самую ожесточенную злобу врагов русского дела.
Как русские и как православные, мы не можем не желать всех возможных успехов нашему языку и нашему вероисповеданию; но этих успехов мы не всегда ожидали и ожидаем не от каких-либо внешних и насильственных мер, а от постановки русского народа в такие условия, которые благоприятствовали бы его внутреннему преуспеянию. Не говорили ли мы постоянно, что и католик, и протестант, и даже еврей могут быть истыми русскими гражданами, если бы только мы сами не заставляли их чувствовать себя людьми чуждыми и даже враждебными русскому народу или, что то же, русскому государству? Есть ли в этих словах хотя бы тень религиозной нетерпимости и исключительности?
Но петербургский корреспондент «Кельнской Газеты» поставляет нам в вину, что мы говорим всегда о русском народе как о господствующем в России и о православной церкви как о господствующей в России церкви. Да, действительно, мы это говорим и повторяем, заявляя тем всем известный исторический, политический и статистический факт, который ничем нельзя опровергнуть. Не называется ли везде религия огромнейшего большинства населения какого-либо государства господствующею в нем религией, и не перестало ли бы Русское государство быть русским, не распалось ли бы оно на составные свои части, если бы русскому народу было отведено в нем то же место и значение, как полякам, немцам, шведам и финнам и т. д., то есть если бы все инородческие элементы были признаны в Русском государстве наряду с русским народом в качестве политических национальностей?
Да, без всякого сомнения, русский язык должен господствовать в России, – без всякого сомнения, вероисповедание громадного большинства народонаселений, живущих в России, и ее правительства не может не считаться господствующим, как, например, английский язык и английское вероисповедание в Англии или французский язык и римско-католическое вероисповедание во Франции. Многих господств не может быть в одном государстве; но господство русского языка в России, особенно если это господство будет опираться и на образование, отнюдь не может означать нетерпимости к иностранцам, отнюдь не может вести к национальной исключительности, равно как не может вести образование к религиозному фанатизму.
* * *Для вернейшего достижения своей цели, которая состоит единственно в том, чтобы уронить в глазах русского правительства русское дело, которому мы посильно служим, петербургский корреспондент «Кельнской Газеты» должен был неминуемо прибегнуть к обычной в подобных случаях уловке. На нашу долю должны были достаться порицания и насмешки, на долю русского правительства – хвалы по отношению к тому же самому предмету.
Мы будто бы постоянно проповедуем насилие против инородцев и иноверцев, «так как бы Россия находилась еще в тридцатых годах нынешнего столетия», но русское правительство с большою твердостью идет своим путем, нисколько не поддаваясь подстреканиям «Московских Ведомостей» и понимая, что ему следует держаться политики примирительного образа действий как внутри, так и вне.
Разъединить русское правительство и русскую национальную партию, органом которой корреспондент называет «Московские Ведомости», кажется ему еще недостаточно, и вот он противопоставляет русское правительство вообще всему русскому обществу. «Между тем как все реформы, – говорит он, – до сих пор исходят от правительства, русское общество даже и в управлении собственными своими делами, например промышленными предприятиями, обнаруживает такую незрелость, что от него нельзя ожидать ничего существенного». Но каким образом русское общество могло бы взяться за реформы, которые приняло на себя правительство? и из кого состоит это правительство, как не из людей, принадлежащих к русскому же обществу? Если и вообще правительство не может быть противополагаемо обществу, то возможно ли такое противоположение по отношению к России, где с общества снята почти всякая забота о делах общего интереса и почти исключительно предоставлена правительству?
Примут ли журнальные органы русского правительства с благодарностью похвалы петербургского корреспондента «Кельнской Газеты», пройдут ли они их молчанием или отвергнут их с негодованием, это их собственное дело; мы же еще раз должны протестовать против возведенного на нас обвинения, будто бы мы подстрекаем русское правительство к насилиям против инородцев и иноверцев в видах их обрусения и обращения в православие.
Не насилий, не преследования или стеснений для племенных особенностей, наречий и языков, или еще менее для религиозной совести инородцев желаем мы; по мы действительно полагаем, что русское правительство может быть только русским на всем пространстве владений Русской державы, приобретенных русскою кровью. Это не насилие против инородцев и не исключительность, а закон и жизни, и логики. Мы полагаем, что на всем пространстве Русской державы не может быть признаваема никакая другая политическая национальность, кроме русской.
Признавание всякого другого племени или населения какой-либо части государства за особую политическую национальность было бы равносильно признаванию в России, кроме русского подданства, еще иных подданств, или, что то же, – признаванию, что в России существует не одно государство, а многие в личном соединении между собою, а это противоречило бы как всей прошедшей истории, так равно и ныне действующим основным законам.
В этих положениях, как мы уверены, никто не отыщет и тени чего-либо насильственного или неприязненного в отношении к инородцам; в них выражается только одна несомненная истина, которую не следовало бы и развивать при совершенной ее очевидности, что русское государство есть только Русское государство и что подданство в России может быть только русским подданством, которое, впрочем, могут принимать даже и иностранцы, не говоря уже об инородцах, для которых оно обязательно наравне с природными русскими.
Три задачи русского народа
(из одноименной статьи по случаю франко-прусской войны 1870 года)
В «Прибавлениях» («Beilage») к аугсбургской «Allgemeine Zeitung» от 22 (10) сентября помещена статья «Die russische Presse und der deutsche Krieg» [ «Русская пресса и немецкая война (нем.)], любопытная во многих отношениях.
Известно, с каким постоянством и красноречием газета эта отстаивает немецкие интересы, взятые в противоположность русским. Старый орган немецких «французоедов» и во время нынешней войны жесточайший враг Франции изо всей немецкой печати, «Allgemeine Zeitung» в то же время – поборница того положения вещей в прибалтийском крае, которое так унизительно, так возмутительно для русского народного чувства и так явно противоречит духу всех благих начинаний в последние пятнадцать лет.
Обрадовавшись с каким-то средневековым фанатизмом падению французского неприятеля как удару исторической «Немезиды» за прежнее могущество Франции, отпраздновав в недавней передовой статьей «осуждение историей всей романской расы, всего романского быта» и поставив на место всего этого величие цивилизованной и высоконравственной Германии, «Allgemeine Zeitung» совершенно удовлетворила своему патриотизму с одной стороны – с западной. Теперь она снова обращается на восток, и вот что представляется ее взорам.
Русский народ забыл теперь все обиды, которые ему в таком большом числе нанесла Франция. Он забыл пожар Москвы и опустошение Украины (sic) в 1812 году, разрушение Севастополя и русского флота, порабощение Черного моря, возбуждение поляков к мятежу, все поругания, которым-де русское имя подвергалось в Париже, словом, все, за что, по учению немецких патриотов, Россия должны была бы мстить Франции в сию удобную минуту.
Каждый народ, поучает аугсбургская газета, имеет свои политические идеалы и задачи, исполнение которых он считает своим призванием. У русского народа таких-де задач три.
Первая из них – приобретение Константинополя, который в устах народа называется Царьградом, то есть, объясняет «Аllgemeine Zeitung» своим не знающим по-русски читателям, город царей (Czarenstadt). Эту-де идею некогда питали церковь и поэзия, но со времени Крымской войны она, по замечанию немецкой газеты, провалилась.
Вторая задача – польский вопрос. Но вопрос этот, по мнению аугсбургской газеты, есть не что иное как ложь. Когда, говорит она, благодарственные гимны за эманципацию прискучили, то печать ухватилась за польский вопрос, но вскоре-де он утратил всякое значение, и вот понадобилось питать национальные идеалы в ином направлении. Наступила очередь идеи 3-й.
Читатель уже угадывает, что третья задача есть немецкий вопрос в России. Эта идея, по мнению аугсбургской газеты, имеет реальное основание. Русский-де ненавидит немца, который его превосходит «всюду и всегда, в общем и в частностях, в дельности и успехе работы, в порядке и процветании, в общей организации и в домашнем хозяйстве».
Русский у немца состоит «в ремесле рабочим, в торговле комиссионером, в присутственном месте подчиненным, в науке учеником, в общине отрицающим противником (in der Commune der negirende Opponent), в промышленном предприятии побежденным конкурентом»; последствия такого повсеместного превосходства – зависть и вражда к пришельцу, «который, однако же, совершенно необходим для каждой стороны русской общественной и государственной жизни».
Печать «Московской школы» сумела-де приплести сюда вопрос о феодализме в балтийских губерниях, о феодализме, которого русский, даже образованный, и понять не может. Русский-де гордится своими свободными учреждениями, плодами новейших реформ. Но новейшие победы Германии начинают-де вселять в русских страх. Узнав, что немец не только дельнее, но и могущественнее его, русский будет-де принужден преклониться пред ним, и немец может покорить его даже на почве святой Руси.
* * *Вот полная и откровенно изложенная программа той немецкой партии, которая и вне нашего отечества, и внутри его стремится к его порабощению. Статья начинается с попытки возбудить в русской публике чувство мести за прежние несчастия, причиненные России Францией.
Такие попытки встречаются и в других органах немецкой печати; так, недавно «National Zeitung» в передовой статье ставила русской политике ту же цель отместки за Восточную войну, за поддержку поляков, за разные другие повинности Франции и точно так же удивлялась русской забывчивости, которая не пользуется настоящею минутой, чтобы радоваться и способствовать падению Франции.
Нет народа, который бы не терпел обиды от разных других народов в разные периоды истории, и, по мнению этих национал-германских публицистов, каждый народ должен держать наготове эти старые счеты, выжидая случая удобно и безопасно накинуться на старого обидчика. Это политика подсиживания. При этой системе каждый народ прячется в засаде и таит свою давнишнюю злобу, пока с кем-нибудь не приключится беда; тогда он внезапно выскакивает и впивается в него когтями.
Легко может быть, что для мстительного задора такое занятие представляет много заманчивого, но национальная политика имеет иные цели, нежели услаждение подобного чувства. Смотреть в одно прошлое и гнаться за возмездием по меньшей мере неудобно и непрактично. Обстоятельства меняются часто, не дожидаясь людских симпатий или антипатий; удар, которого не отразили вовремя, было бы нелепо отражать впоследствии, задним числом; история идет вперед, а закоренелое чувство мести лишь ослепляет и путает трезвое понимание политической ситуации. К этой-то политике грубой страсти хотят теперь привести нас органы немецкой политики.
Мы не будем вдаваться в критику географий и языкознания ученого автора статьи. Мы не будем доказывать ему, что война 1812 года происходила не в Украине и что Царьград вовсе не значит «город русских царей». Мы только засвидетельствуем, что он выставляет целью нашей восточной политики завоевание Константинополя и вековую борьбу нашу с Польшей спокойно и невозмутимо вычеркивает как ложь.
Отделавшись так дешево от этих двух вопросов, автор сосредоточивает все внимание своих читателей, всю силу своей аргументации на третьем – на борьбе нашей с немцами. Зачем и откуда эта борьба?
По мнению автора, дело очень просто: немец учен, делен, ему во всем удача; русский (это подразумевается) – невежа, пустой малый, бесталанный; как же не позавидовать счастливому немцу? Но счастливый немец обладает драгоценным институтом феодализма, которого злосчастный русский не способен ни понять, ни полюбить.
Счастливый немец в своем родном Мекленбурге и у нас в прибалтийском крае отстаивает крепостные порядки, от которых вся просвещенная Европа давно отказалась и которые она глубоко презирает. И вот на этих-то порядках, на этом балтийском рабовладении, прикрытом приличным названием личной свободы крестьян и владения землей по аренде, автор внезапно спотыкается.
Он говорит, что Германия свободнее России, и в то же время огорчается, что русские гордятся своими судебными и земскими учреждениями; он говорит, что русские ненавидят немецких пришельцев за их превосходство в общей организации, и в то же время с соболезнованием замечает, что прелесть феодальных порядков не встречает в России достаточной оценки.
Пока в статье не зашла речь о наших балтийских губерниях, все шло отлично: русские представлялись читателю какими-то абиссинцами, а немцы – англичанами, и ненависть восточных варваров к западным цивилизованным завоевателям казалась совершенно естественною.
Это бессильная злоба грубой массы, которая подавлена превосходством интеллигенции и культуры. Но вдруг оказывается, что интеллигенция горой стоит за феодализм. Ничто так не дорого, так не близко ее сердцу. Восточный варвар завел у себя и гласный суд, и земские учреждения, и освобождение крестьян с землей, и если бы не давление немецкой цивилизации в одном угле варварского государства, то и там появились бы эти нововведения.
Только немецкий элемент в наших прибалтийских окраинах, только наши «цивилизаторы», которые ежедневно вопиют о нашей неурядице, о нашей бедности, только они тормозят в этом несчастном крае введение реформ, которые положили бы конец его неурядице и бедности его населений. Только цивилизаторы мешают цивилизации балтийских губерний.
Только торжество русской национальности, только применение к этому побережью великих реформ русского государства может избавить от бедствий населения, угнетенные и разоренные чужеземными завоевателями и искусственно задержанные в своем порабощении самозванцами цивилизаторской миссии.
* * *Нужно ли еще повторять, что мы боремся здесь за священнейшие интересы нашей цивилизации? Нужно ли указывать на то, что немецкая партия в России, по своему положению в балтийском крае, необходимо должна быть слепым противником всякого прогресса? Есть ли что-нибудь грубее той подтасовки, посредством которой борьба наша против отживающих свой век помещичьих привилегий выставляется как борьба против германского просвещения?
Успехи германской мысли, завоевания германского духа не составляют исключительной принадлежности германского народа. Они сделались достоянием всего цивилизованного мира. Идея полного, всестороннего, свободного развития личности распространилась по всему свету, и заслуга ее распространения в значительной мере принадлежит деятелям германской мысли и творчества, хотя и эта Франция, над которою нынешние немецкие патриоты глумятся с таким недостойным свободных людей, с таким рабским злорадством, участвовала не менее в развитии европейской гражданственности.
Но та германская сила, которая теперь упивается торжеством побед в Европе и злобствует против дела прогресса и народного возрождения в нашем отечестве, есть ненавистная и темная сила. Это есть временный успех партии реакции, духа исключительности и мракобесия. Это успех немецкой юнкерской партии, которая в своем отечестве во время мира была предметом глубокой ненависти всей наиболее просвещенной части общества, предметом заслуженного презрения и удобною мишенью для зубоскалов.
Только политика завоевания доставила ей вес и обаяние. Только лесть грубым завоевательным инстинктам немцев и их мечтам о восстановлении Германской империи со средневековым границами могла ослепить их до того, что большинство примкнуло к юнкерам и изменило благороднейшим заветам своей культуры. Только опасность, которою эта партия угрожает соседям Германии, доставила ей временную популярность внутри страны. И в этом временном значении германское стремление является реакционною и мрачною силой, угрожающею свободному развитию других европейских стран и солидарною с самыми дурными и зловредными в них партиями.
Нельзя отрицать очевидности факта. Нельзя не видеть, что трижды – против Дании, против самой Германии, против Франции – успех был на стороне этой партии. Но счастье способно ослеплять людей, и вот, упоенные успехами своего оружия, немецкие юнкеры – или их печатные органы – мечтают о покорении себе русского даже на почве, как они, глумясь, выражаются, святой Руси.
Момент для этого покорения выбран, по-видимому, удачно. Рука об руку с успехами германского завоевания шла агитация немецкой партии в России, и многие поразительные факты нашей администрации как будто поощряли эту фантастическую надежду, выраженную в «Allgemeine Zeitung» с таким простодушным бесстыдством. Но феодалы-завоеватели забывают один фактор в этой борьбе.
В то время как дух реакции и мракобесия празднует в центральной Европе свои кровавые оргии, дух разумной свободы и прогресса совершает в России великое дело преобразований, и становится силой национальной чувство юного, но могучего народа, которому, несомненно, принадлежит будущее, принадлежит тем вернее, чем темнее была доселе его доля.
Какие бы софизмы ни сочиняли феодальные борзописцы в изложении борьбы русской национальности с немецкими притязаниями внутри России, для ясного и беспристрастного взора нет сомнения, на чьей стороне здесь прогресс, на чьей – просвещение, на чьей – дело человечества и цивилизации.
Единение царя и народа
(из одноименной статьи по случаю русско-турецкой войны 1877 года)
Еще ли кто будет сомневаться в искренности народного движения, возбужденного в России событиями на Востоке, и в народности войны, которую русский Царь предпринял на защиту христианских населений Востока?
Люди, которым желалось бы в каких бы то ни было видах разъединить русского Царя с Его народом, готовы клеветать на всякое русское чувство и видеть бунт даже в изъявлениях народной любви и преданности народа своему Государю, готовы заподозрить даже Церковь Православную в возбуждении мятежных чувств и Евангелие в распространении опасного демократического духа, – люди такого свойства не могут благоприятно смотреть на то, что творится теперь в нашем Отечестве, не могут радоваться событиям, в которых русский Царь и народ одно мыслят и заодно действуют. Они признают только такую политику правильною и безопасною, в которой правительство поступало бы наперекор и народному чувству, и преданиям русской истории и в которой правительство было бы органом каких угодно интересов, только не русских.
Только такую политику признают они и просвещенною и безопасною, и либеральною и консервативною, которая отрекается от своей страны и действует по программе враждебных ей интересов.
Противники России всегда были сильны тем, что находили себе подмогу в этом удивительном варварстве, которое еще держится в нашем обществе и которое полагает, что цивилизация, гуманность и прочие прекрасные вещи состоят в отчуждении от своего народа и что русское правительство должно быть как можно более нерусским.
Эти люди, так же как и противники наши за границей, трепещут всякого сближения русского Царя с Его народом и всякого действия, всякой правительственной меры, вытекающей из того единодушия, в котором всегда была и всегда будет непреоборимая сила России. Все в нашем Отечестве воскресает и одушевляется при всяком выражении этого единодушия, при всяком случае, которым оно знаменуется…
Еще ли будут сомневаться, что предпринятая теперь Россией война популярна в ней, что сочувствие делу, вызвавшему эту войну, не есть искусственное возбуждение, как говорили клеветники? Еще ли будут говорить эти люди, что Москва умеет только кричать для изъявления своего патриотизма? Что скажут они об этих пожертвованиях, которыми Москва сразу приветствовала объявление войны?
Радостно было нашему Державному Вождю в минуту великого решения узнать об этих приношениях, столь достойных первопрестольной столицы России, и глубоко отозвалось в ней сердечное слово благодарности Государя.
Сила народного единства
(из одноименной статьи)
Мы называем себя верноподданными. Мы воздаем должный почет Царю как верховному лицу, от которого все зависит и все исходит. Но не в эти ли минуты понимаем мы все значение Царя в народной жизни? Не чувствуем ли мы теперь с полным убеждением и ясностью зиждительную силу этого начала, не чувствуем ли, в какой глубине оно коренится, и как им держится, как замыкается им вся сила народного единства? Кому не ясно теперь, как дорого это начало для всякого гражданина, любящего свое отечество? В ком живо сказалось единство отечества, в том с равною живостью и силою сказалась идея Царя; всякий почувствовал, что то и другое есть одна и та же всеобъемлющая сила.
Есть в России одна господствующая народность, один господствующий язык, выработанный веками исторической жизни. Однако есть в России и множество племен, говорящих каждое своим языком и имеющих каждое свои обычаи; есть целые страны, с своим особенным характером и преданиями. Но все эти разнородные племена, все эти разнохарактерные области, лежащие по окраинам великого русского мира, составляют его живые части и чувствуют свое единство с ним в единстве государства, в единстве верховной власти, – в Царе, в живом всеповершающем олицетворении этого единства.
В России есть господствующая церковь, но в ней же есть множество всяких исключающих друг друга верований. Однако все это разнообразие бесчисленных верований, соединяющих и разделяющих людей, покрывается одним общим началом государственного единства. Разноплеменные и разноверные люди одинаково чувствуют себя членами одного государственного целого, подданными одной верховной власти. Все разнородное в общем составе России, все, что может быть исключает друг друга и враждует друг с другом, сливается в одно целое, как только заговорит чувство государственного единства.