Твёрдая власть. Записки русского патриота

Неразрывная связь

(из статьи «Связь между верховной властью и народом»)

Враждебные России замыслы устремлены к тому, чтобы в ее внутренних делах произвести роковые недоразумения и замешательства. Нет иностранного журнала, сколько-нибудь распространенного и пользующегося известностью, который не старался бы клеветать на русский народ и на так называемую русскую партию. В настоящее время всем хорошо известно, что и сама всесветная революция находится в услужении политических чародеев Западной Европы или лиц, к ним близких, и что агенты ее направляются ими туда, где нужно им произвести смуты и народные бедствия.

Но надобно дать вид, что эти бедствия причиняются не силами, чуждыми и враждебными русскому народу, а имеют будто бы у нас свой домашний источник, и вот иностранная печать усиливается в настоящее время изобразить русский народ в самых мрачных красках, исполненным беспощадной ненависти ко всем основам государственного и общественного порядка, вполне преданным революционному движению и готовым, в своей дикости и фанатизме, на всевозможные злодеяния, а в противоположность этой картине, которую будто бы представляет самая глубь России, она указывает на ее окраины с господствующим шведским, немецким или польским населением как на русскую Вандею, готовую пролить потоки крови за законную власть.

Особенно занимательна в этом отношении статья газеты «Wanderer». С самого начала и до конца она старается провести черту разделения между «Россией царя», как она выражается, и «Россией русского народа». Продолжительное угнетение, в котором находился народ, будто бы породило в нем такие свойства, которым чужды идеи нравственности и которые делают его особенно доступным учению коммунизма и социализма. К этому присоединились еще усилия европейски образованных русских либералов, или революционеров, продолжает «Wanderer», и Русскому царству несомненно предстоит потрясение.

Это такая наглая и ни с чем не сообразная ложь, что ее не стоило бы и опровергать; но мы живем в такое трудное время, когда всякая ложь, как бы нелепа они ни была, может, хотя бы и мгновенно, произвести свое действие и когда мнимое, лишь воображаемое зло может легко породить зло действительное.

«Весь русский народ, – говорят нам, – объят духом революции». В чем же проявился этот дух революции? В том ли, что крестьяне сами ловили людей, распространявших в их среде так называемые «золотые грамоты», и предавали их в руки законных властей? В том ли, что в западном крае России они вязали польских бунтовщиков и приводили их к начальству, и потом, будучи призваны к тому самою властью, составили из себя сельские стражи? В том ли, наконец, что в духе всеобщего патриотического воодушевления они отовсюду слали письма к Царю, заявляя ему свою преданность и готовность на все жертвы для спасения отечества от угрожавших ему неприятелей? Это ли народ, объятый духом революции?

Весь настоящий русский народ представляет собою самый здоровый, самый крепкий организм. Но эту-то крепость и старается сокрушить политическая интрига, поселяя дух недоверия между верховною властью и народом. На народ стараются подействовать с помощью революционных эмиссаров, с помощью произведений революционной печати, наконец, путем народных бедствий, так как все другие революционные попытки сокрушались о здравый смысл народа. На дальнейшем еще плане стоят расчеты на то уныние и отчаяние, которые овладели бы народом, если бы удалось действительно разрознить его с верховною властью.

Нет, если есть у нас дурные элементы, то они не из недр народа происходят, а насильно навязываются ему – всем известно, какими путями…

Впрочем, газета «Wanderer» не сумела вполне скрыть те расчеты и побуждения, которые заставили ее клеветать на русский народ и заподазривать его отношения к верховной власти и к основам общественного и государственного порядка. «Россию, – говорит «Wanderer», – уже и потому можно считать великою державой, что все другие великие державы, в том числе и Англия, с самыми напряженными усилиями следят за развитием ее могущества и стараются постоянно противопоставлять ей преграды… Еще могущественнее, чем Россия царя, кажется нам Россия русского народа. Но много пройдет времени, прежде чем Россия русского народа станет действительностью».

Иностранная печать старается, таким образом, разделить русского царя и русский народ. Но велик Бог Русской земли, и козни врагов ее обратятся в ничто. Между Россией царя и Россией народною не будет различия.

Граница дозволенного

(из статьи «Истинный и фальшивый либерализм»)

Фальшивый дух либерализма не должен быть более терпим между нами после страшных уроков, пережитых Россией. Что было интригой, то перешло в открытое действие. С чем можно было вступать в сделку, полусознательно, полубессознательно, тому уже нельзя теперь уступать, не принимая на себя серьезной ответственности.

Нельзя также ожидать, чтобы попытки обрабатывать в пользу революции неопытную часть русского общества были совсем оставлены. Лишь только спадет теперешний высокий строй русского общества, лишь только ослабеет теперешний живой интерес к общему делу, тотчас же выступят наружу знакомые нам элементы мрака и разрушения и будут искать себе приюта в общей апатии и безгласности.

Итак, мы не должны обманывать себя надеждой, что навсегда отделались от интриги, но все-таки нельзя не радоваться тому, что многие нити интриги, по крайней мере многие более грубые нити ее, достаточно обнаружились. Они очевидны теперь всякому без особенной прозорливости.

Возьмем для примера так называемые революционные манифестации. Дамы носят траур. Что тут по-видимому опасного? Отчего не смотреть на это сквозь пальцы? Так можно было спрашивать себя до польского восстания, когда было еще хоть сколько-нибудь извинительно думать, что, допуская невинные манифестации, подобные ношению траура, мы служим делу примирения национальностей. Но теперь, когда всем известно, какой смысл имеет этот траур, когда нет человека, который мог бы сомневаться, что траур носится с явной целью заявить сочувствие восстанию, теперь, смотря сквозь пальцы на ношение траура, не разрешаете ли вы, не одобряете ли вы сочувствия восстанию? Как положить границу позволительному и непозволительному сочувствию таким действиям, которые не могут не преследоваться законом?

Далее, с какой целью может заявляться это сочувствие? Или им хотят оскорбить закон и посмеяться над властью, или им хотят поддержать дух восстания. Как в том, так и в другом случае власть, допускающая подобные заявления, действует в ущерб законному порядку и распространяет сомнение в своей готовности охранять его. Если б она даже и отделяла свои интересы от интересов законности, то ей не следовало бы так действовать уже потому, что популярность, приобретаемая таким образом действий, непременно должна быть сопряжена с презрением к власти. Вот до какой степени теперь разъяснилось это дело, в котором прежде многие не видели ничего опасного.

Возьмем другой пример. Положим, что какой-нибудь чиновник, надеясь на снисходительность начальства или на протекцию, позволяет себе действовать или бездействовать в ущерб законному порядку, покрывает виновных, облегчает злоумышленникам преступную пропаганду.

Прежде цель подобных действий или подобного бездействия не была видна. Но если теперь начальство ограничивается тем, что журит его, не подвергая его законному взысканию, и терпит его на службе, то во сколько раз тяжелее должна быть ответственность за подобные уступки уже не делу примирения национальностей, а делу явного мятежа?

Может ли чиновник видеть в этом образе действий доброту, заслуживающую благодарности, или простое популярничанье, происходящее от близорукости и тщеславия? Не должен ли он, напротив, видеть тут неуважение к закону, равнодушие к исполнению долга, слабость, внушающую презрение? Несколько примеров подобной слабости достаточны для того, чтобы побудить чиновника, не чувствующего над собой власти закона, к дальнейшим нарушениям закона и, наконец, к явным насмешкам над той самой властью, которая спускала ему то, что не имела права спускать.

Действовать таким образом теперь значит подкапывать законный порядок, давать ход тем самым притязаниям, которые уже пришлось однажды подавлять силой.

Политические партии в России

(из статьи «Политические партии в государствах и их значение, политические партии в России»)

В государственном быту каждого европейского народа борьба внутренних политических партий имеет великое значение. Если это партии патриотические, равно преданные престолу, то большею частью эта борьба не ослабляет государство, а оживляет его, напрягает его силы, направляет их к общему благу и подвигает государство вперед, делая невозможными ни слишком быстрые и неправильные скачки, ни столь же вредный застой.

Где политические партии развились правильно и согласно с природою вещей, там именно борьба их сопровождается благотворными последствиями. Первым признаком такого здорового развития политических партий служит то, что они имеют пред собой явные, всем известные цели, что они для достижения этих целей употребляют законные и нравственно дозволенные средства и что вследствие того они находят полную возможность действовать явно и открыто.

В такой чистоте и с таким характером развились политические партии преимущественно в Англии. Во Франции, которая оторвалась от своей исторической почвы, которая вследствие несчастных обстоятельств стала классическою страной насильственных переворотов сверху или снизу, где за каждым таким переворотом являлись новые бумажные конституции, никогда не приводившиеся в исполнение добросовестно, где нередко вместе с тем являлись и новые династии, политические партии приняли более или менее династический характер и ведут борьбу между собою не только о лучшем направлении внутренней и внешней политики страны, но и о самых основах государства и о том, какому царственному роду стоять во главе его.

Понятно, что эти партии принуждены более или менее скрывать свои цели, действовать тайными путями и что они не могут не подвергаться преследованию со стороны той партии, в руках которой в данное время находится верховная власть. Но все французские партии, орлеанисты и легитимисты, бонапартисты и республиканцы, равно дорожат своим национальным характером.

При таком настроении всех политических партий в этих государствах никому в голову не придет назвать какую-либо из них – в Англии – французскою, во Франции – английскою и т. д.; все эти партии, каждая в своей стране, имеют совершенно национальный характер и каждая выше всего поставляет общее благо своего отечества. Но, если верить иностранным газетам, Россия, государство, сильное именно патриотизмом сынов своих, составляет в этом отношении странное исключение; в России иностранные газеты хотят во что бы ни стало находить две партии: одну, которую они называют патриотическою, или русскою, и другую, которую они величают почему-то либеральною, не считая ее в то же время за патриотическую или русскую и называя ее отчасти немецкою, а также французскою.

Между этими обеими партиями, по словам иностранных газет, в настоящее время идет ожесточенная борьба за власть, и иностранные газеты высказывают свое полное сочувствие партии, которую они величают либеральною.

Сочувствовать ей они могут, но по какому же праву называют они эту партию либеральною, по какому же праву ставят они с нею на одну доску, тоже в качестве партии, все то, что есть в России русского? Права на это нет ни малейшего, но тут есть немалая хитрость. Эта номенклатура придумана недурно. Повторяя одно и то же на разные лады, наши благоприятели надеются мало-помалу приучить известные слои русской публики – этого стада баранов – к мысли, что русский народ у себя дома, в своей России, есть не более как партия, и притом партия не либеральная, увлекающаяся крайностями, и что либерализм должен состоять у нас в противодействии стремлениям этой фанатической, крайне опасной и враждебной всему либеральному партии.

Чтобы придать этой мысли благовидную форму, надобно было непременно сочинить небывалую историю о существующих будто бы в России двух партиях. Только под прикрытием этого сказания можно проводить в русскую публику тот взгляд, что либерализм в России должен состоять в ослаблении ее единства и в отрицании национального направления ее политики.

Что в России существуют враждебные к ней элементы, и притом не только на окраинах, но и в недрах ее, и что эти элементы рассчитывают на успех, этого, по несчастию, отрицать невозможно. Несмотря на всю их разнородность, мы не поручимся, чтобы между ними при данных обстоятельствах не могла образоваться довольно серьезная коалиция, чтоб они не могли сложиться в одну довольно сильную партию.

Какой же ответ даст русский народ? Русский народ, вспоминая о том, что он тяжкими усилиями собрал воедино всю эту Русскую землю, что он всем жертвовал, дабы создать во главе ее эту могущественную верховную власть, великий живой символ своего единства, вспоминая, что все корни русской верховной власти находятся в русской народной почве, – русский народ, который приходит теперь в пору самосознания, имеет полное право сказать всем тем, которые твердят о существовании нерусской политической партии в России и предрекают ей торжество в ближайшем будущем, – сказать устами древнего поэта: Discite justitiam moniti ac non temnere divos [Не презирайте богов и учитесь блюсти справедливость (лат.)], то есть, с переменой, сообразною данному случаю: «Научитесь правде, вразумившись, и не презирайте того, что в России в ее Царе и народе должно быть наиболее почитаемо и возвеличиваемо: русского имени».

Права и значение гласности

(из одноименной статьи)

Мы не можем всегда рассчитывать на согласие с нашими мнениями или на сочувствие нашим взглядам; но нам утешительно то, что наши побуждения и общий характер нашей публичной деятельности не подвергаются вопросу и сомнениям в административных сферах.

Мы не думаем также, чтобы сообщенные нами известия могут относиться к категории «рассуждений, умствований и толков, предосудительных для правительства». Правда, мы ежедневно толкуем, рассуждаем и умствуем в нашей газете: в этом грехе мы не можем не повиниться; но мы остаемся при убеждении, что наши рассуждения, толки и умствования, каковы бы они ни были, не заключают в себе ничего предосудительного для правительства.

Мы считали бы себя недостойными нашей публичной деятельности, если б уклонялись от соединенных с нею нравственных обязанностей, если бы не отвечали на призыв обстоятельств и по силам не делали того, что делали. Может быть, в наших суждениях и заявлениях нам нередко случалось выходить из обычной колеи и вступить на новые, еще не проложенные пути; но мы в этом не сознаем за собой никакого злоупотребления, начиная с той статьи, в которой мы впервые решились высказаться против революционных попыток, опиравшихся на заграничные русские издания и приобретавших в России фальшивую силу под покровом таинственности.

В нынешнее трудное и столь знаменательное время, – время, требующее полной взаимности и единодушия между правительством и общественными силами, – должно радоваться, что интересы правительственные и общественные начинают сближаться между собою и вступать в солидарность.

Боже сохрани, если в нынешнее время, исполненное стольких опасностей, снова заглохнет в обществе только что пробудившаяся жизнь, если оно погрузится в уныние и апатию, если оно забудет о солидарности своих интересов с интересами государственными и оставит правительство в темноте и одиночестве!..

Положение печати в России

(из одноименной статьи)

Проект нового устава печати может дать повод ко многим критическим замечаниям. Либеральные противники будут, разумеется, говорить в интересе печати. У этих господ есть целый арсенал громких фраз о свободе. Они скажут: «Мы хотим безграничной свободы книгопечатания. Только безусловная свобода может удовлетворить нас. Либо абсолютное, безграничное, не сопряженное ни с какою обязанностью право, либо не нужно никаких прав, никаких определенных, связанных с какими-либо условиями прав».

Эти господа нарочно будут предъявлять такие требования, которые либо вообще не могут быть приняты, либо не могут рассчитывать на успех при существующих обстоятельствах. Найдутся, пожалуй, еще такие либералы, которые под именем свободы будут рекомендовать прямое или косвенное поощрение всяким доктринам отрицательного свойства, будут протестовать против всякого устава, который не назначит особый премий или пособий всему, что только может быть направлено против оснований общественного или политического, умственного или нравственного порядка.

Этого рода противники не будут удовлетворены никаким законом имеющим в виду более или менее гарантировать законную свободу. В Англии, как известно, печать пользуется самою полною свободой; поставьте же этих господ посреди условий, обеспечивающих свободу английской печати, они и тогда будут недовольны, – тогда-то, может быть, они будут особенно недовольны, потому что они вовсе не того хотят, что проистекает из правильной, твердым законом обеспеченной свободы.

В проекте нашего устава, сколько он известен нам, есть несколько пунктов, без всякой нужды стесняющих или затрудняющих печать, заимствованных от чужих кодексов, которые образовались посреди обстоятельств и условий совершенно иного рода; в проекте устава, может быть, есть несколько неточностей. Обо всем этом стоит посудить. Но в основаниях своих проект нового устава был бы значительным успехом нашей общественной жизни и состоял бы в соответствии с общим ходом дел в нынешнее царствование.

Пусть установляемая им карательная система будет тяжела, пусть новое создаваемое им для печати положение будет хуже для журналистов, чем прежнее, новый устав никого не принуждает подчиняться условиям этого нового помещения. Для желающих он оставляет в силе предварительную цензуру. О чем же спорить с точки зрения интересов печати? Недовольные новыми условиями могут оставаться при старых. Очевидно, что со стороны печати противодействие новому уставу внушается чувством неискренним и что в основании этого противодействия лежит все, что угодно, только не либеральный образ мыслей. С либеральной точки зрения можно желать лучших условий, но ни в каком случае нельзя желать, чтобы новое положение не осуществилось.

Но новый устав в числе своих радикальных противников встретит не одни либеральные личины, а также и консервативные. Новый устав имеет своим предметом внести более твердый порядок и законность в дела книгопечатания; могут ли порядок и законность быть противны истинно консервативным интересам?

В настоящее время печать наша находится в положении совершенно не нормальном. Сфера ее расширилась, значение ее в протекшие десять лет до такой степени изменилось, что цензурный устав, которому она была подчинена, оказался совершенно несостоятельным, так что пришлось отменить его и взамен поставить временные правила. Новый устав выводит печать из этого временного положения; он подчиняет ее твердым правилам, он впервые подвергает ее зоркому и действительному контролю, он впервые вносит в нее принцип законности, он по возможности ограждает от произвола те существенные интересы, с которыми печать приходит в соприкосновение или которые находят в ней выражение себе. Может ли все это встретить противодействие с истинно консервативной стороны?

Русская печать не была органом свободной жизни общества. Она была до сих пор, говоря вообще, явлением фальшивым, искусственным, существующим и плодящимся не собственною внутренною силой. Можно с точностию химического анализа разобрать и показать значение всех элементов, участвовавших в образовании этого фальшивого явления. Посреди этих элементов мы всего менее встретим таких, которые проистекали бы из естественного течения общественной жизни. Едва можно указать на два, на три органа в нашей литературе, которые возникли и держались собственною силой или которые приобрели значение не вследствие каких-либо посторонних обстоятельств, искусственных пособий, случайных монополий.

Долгое время наша литература находилась в исключительном обладании у двух-трех журналистов, которым случайно досталась монополия этого дела. Всем известно, что за десять лет пред сим невозможно было и думать об открытии нового периодического издания, так что два-три существовавшие журнала были долгое время исключительными обладателями литературы, и направления, которые в них высказывались, были вследствие того как бы узаконенные, самим правительством установленные нормы.

Все, что произошло впоследствии, ведет свое начало от того времени, когда литература не имела даже и тени самостоятельного существования и когда не могло быть и речи о каких-либо гарантиях, о каком-либо праве, о каком-либо законном ограждении гласности и свободы суждения. Пусть примут к сведению то время, когда печать наша ознаменовала себя всеми теми явлениями, которые так справедливо ставят в упрек ей и которые так много, так глубоко повредили делу нашего образования. В одной ли печати творились тогда чудеса?..

Нужна ли инквизиция в печати?

(из статьи «Ответственность за содержание статей, помещаемых в повременных изданиях»)

Когда правительство, убедившись в несостоятельности предварительной цензуры, предположило преобразовать положение нашей печати, были изданы так называемые временные правила в руководство цензорам, между коими было одно, требовавшее, чтобы цензор, пропуская статью в журнале или газете, осведомлялся об имени автора, буде оно под статьею не выставлено.

Правило это полезно для администрации, которой может понадобиться имя автора анонимной статьи. Выходит статья или книга законопреступного содержания. Кто отвечает за нее пред судом? Закон говорит: прежде всего сочинитель. Издатель или содержатель типографии обязаны знать, чье сочинение печатается ими, и в случае судебного преследования объявить имя и место жительства автора. Если же автора не оказывается налицо, то привлекается к ответственности издатель или типографщик.

Вот какую постепенность устанавливает закон для призыва к суду лиц ввиду законопреступности какого-либо отдельного сочинения:

1) Сочинитель во всех случаях, когда он не докажет, что публикация его сочинения произведена без его ведома и согласия;

2) Издатель в том случае, если имя или место жительства сочинителя неизвестны или сей последний находится за границей;

3) Типографщик или литографщик, когда ни сочинитель, ни издатель неизвестны или когда место пребывания их не открыто, или когда они находятся за границей;

4) Книгопродавец в том случае, если на продаваемом экземпляре сочинения не выставлено имени и места жительства типографщика или литографщика.

Итак, не может быть сомнения, о ком и о чем идет речь в этой статье закона. Речь идет об отдельных напечатанных или литографированных сочинениях, эстампах и т. п. Отвечает за произведение такого рода, весьма естественно, сочинитель. Коль скоро сочинитель налицо, то все прочие поименованные законом лица к ответственности не привлекаются, за исключением случаев, когда они «могут быть по обстоятельствам дела преследуемы как участники в преступлениях и проступках печати, если доказано будет, что они, зная преступный умысел главного виновника, заведомо содействовали публикации и распространению издания».

Установив таким образом ответственность лиц в отношении к отдельным сочинениям, книгам, брошюрам, эстампам, закон вслед за тем определяет ответственность в делах, касающихся повременных изданий. Статья закона гласит:

Ответственность за содержание помещенных в повременных изданиях статей обращается во всяком случае как на главного виновника на редактора издания.

Каждое повременное издание имеет ответственного редактора, чье имя выставляется на каждом нумере издания и чье местожительство разыскивать нечего. Он есть ответчик за статьи, напечатанные в его издании, и цензурные учреждения никогда не могут быть затруднены в случае судебного преследования заявлением имени ответственного лица. Появится ли законопреступная статья в повременном издании, цензурные учреждения имеют заявить о том прокурорскому надзору, поименовав издание и его ответственного редактора. Судебное следствие обнаружит, кто еще и в какой мере подлежит законной ответственности по возбужденному преследованию.