Модели ученичества в Новом Завете

В нашем предыдущем исследовании предсказаний страстей в главах 8–10 мы отметили, что за каждым предсказанием сразу же следует какой-то глупый поступок одного или нескольких из Двенадцати апостолов, который Иисус затем должен исправить в Своем наставлении об ученичестве. Упрек Иисуса в адрес Петра в 8:33, после первого предсказания страстей, особенно негативен, он называет сатанинским ответ Петра на предстоящие страдания Иисуса. Также уместно еще раз упомянуть сцену преображения в 9:2–8, где ученики изображены ошеломленными и испуганными. В негативном изображении Марком Двенадцати также важны их недоумение и вопросы в 9:9–13, которые отражают их недомыслие, и их неспособность изгнать беса из мальчика в 9:14–29 (см. особенно ст. 18–19, 28).

Но, безусловно, самое негативное отношение к Двенадцати в Евангелии от Марка мы встречаем в повествовании о страстях в главах 14–15. Один из Двенадцати, Иуда, предает Иисуса (14:10–11, 43), а остальные, проявив трусость, оставляют Иисуса (14:50). Их поражение тем более очевидно в свете их бравады после предсказания Иисуса об их отступничестве в 14:26–31. Глубина их поражения раскрывается в подробном рассказе Марка о троекратном отречении Петра в 14:66–72. Ибо, как часто предполагалось, проклятие, произнесенное Петром в 14:71 (anathematizein), вероятно, должно восприниматься как направленное против самого Иисуса, а «анафема» Петра есть апогей этого позорного эпизода (см. G. W. H. Lampe, “Church Discipline and the Interpretation of the Epistles to the Corinthians,” in Christian History and Interpretation: Studies Presented to John Knox, ed. W. R. Farmer, C. F. D. Moule, and R. R. Niebuhr [Cambridge: Cambridge University Press, 1967] 358; K. E. Dewey, “Peter's Curse and Cursed Peter [Mark 14:53–54, 66–72],” in The Passion in Mark, ed. W. H. Kelber [Philadelphia: Fortress, 1976] 96–114).

Хотя все четыре канонических Евангелия имеют негативные черты в своем отношении к Двенадцати, изображение Марка, несомненно, более суровое, чем у других. Но если воспринимать это как простую «вендетту» против Двенадцати и понимать намерение Марка как дискредитацию какой-то другой фракции в раннем христианстве, то это означает, что мы слишком избирательно читаем эти данные. На самом деле, это свидетельствует о притуплении восприятия, как и у самих Двенадцати в нескольких случаях повествования! Ведь в Евангелии от Марка нет и намека на фракции среди учеников Иисуса. Несколько персонажей в отдельных эпизодах повествования Марка получают похвалу и положительную оценку за веру – например, друзья расслабленного (2:1–5), гадаринский бесноватый (5:19–20), женщина, страдавшая кровотечением (5: 24–34), сирофиникиянка (7:24–30), Вартимей (10:52), книжник (12:34), женщина с сосудом мира (14:3–9), женщины-ученицы при распятии (15:40–41), Иосиф Аримафейский (15:43). Но нет никаких указаний на то, что эти персонажи должны восприниматься как представители альтернативной группы христиан, к которым Марк благоволил и хотел продвинуть их в какой-то церковной борьбе, будь то в связи с христологией или лидерскими полномочиями.

Две роли двенадцати

Если мы справедливо отнесемся ко всем свидетельствам относительно Двенадцати в Евангелии от Марка, мы должны заключить (1) что Марк изображает их в двух ролях, как положительных, так и отрицательных, и (2) что именно в этой двойственности заключается цель евангелиста (см. Hawkin, “Incomprehension of the Disciples”; Tannehill, “Disciples in Mark»). Нельзя игнорировать доминирующее положительное отношение к ученикам 1:1–6:44. Этот материал имеет наибольший смысл, если рассматривать его как проводника изначально положительного отношения к Двенадцати. То есть, читатели Марка, скорее всего, ожидали увидеть в Двенадцати людей, которые последовали христианского призыву последовать за Иисусом и принять участие в евангельской миссии. Таким образом, эта начальная информация должна была расположить читателей к отождествлению себя с учениками Иисуса и Двенадцатью.

Но что читатели должны были сделать с критическим отношением к недомыслию и неудачам Двенадцати? В свете общей сюжетной линии, сформированной и переданной в Евангелии от Марка, можно сделать вывод, что неудачи Двенадцати были показаны по дидактическим соображениям, а не в полемических целях. Недомыслие или непонятливость ученика или учащегося была частой чертой древних дидактических повествований и должна была служить фоном, чтобы позволить учителю сделать более выразительными и ясными тезисы, которые он или рассказчик стремились донести.

Более конкретно, неудачи Двенадцати подчеркивают те самые опасности, о которых Марк хотел предупредить своих читателей. Показ таких неудач был гораздо более драматически эффективным, чем простое перечисление рецептов против них. Действительно, предупредить читателей об ужасной возможности неудачи в ученичестве, показав неудачи тех самых учеников, с которыми они должны были отождествлять себя и которых они знали как своих «предшественников» в вере, и таким образом породить решимость избежать таких неудач, было смелым и драматически эффективным решением со стороны евангелиста.

Такой взгляд на роль Двенадцати подтверждается тем, что они продолжают оставаться соратниками и последователями Иисуса вплоть до конца повествования и после него. В 13 главе Евангелия от Марка, уже после того, как были представлены их недомыслие и другие недостатки, Двенадцать, от имени последующих христианских учеников, получают указания о будущей миссии, которую должны выполнить последователи Иисуса, неся Евангелие всем народам. Предупреждения о лжеучителях и учениях в 13:5, 21–22 вряд ли можно воспринимать (в отличие от Кельбера) как направленные против Двенадцати. Скорее, Двенадцать, а также все последующие читатели предупреждаются о подобных опасностях со стороны других людей, при этом неразрывная связь в 13:37 между Двенадцатью («вам») и всеми последующими читателями («всем») повышает вероятность того, что Марк преследовал дидактическую/типическую, а не полемическую цель в своем обращении с Двенадцатью.

Также очень важно отметить, что оставление Иисуса Двенадцатью в 14:26–28, хотя это и не умоляет отвратительность этого поступка, четко обрамлено с обеих сторон и вписано в божественную цель, которая выше, чем неудача Двенадцати как учеников. Ибо их оставление Иисуса, как заявляет Марк, было предвидено Богом в Писании (цитируя Зах. 13:7) и будет преодолено в восстановлении Двенадцати воскресшим Иисусом, несмотря на их трусость и Его собственную ужасную смерть. По любой литературной логике, которая включает в себя значение «надежного голоса» в истории, торжественное обещание Иисуса о Его воскресении и их восстановлении в 14:28 должно восприниматься как авторитетное. Обещание Иисуса также имеет эффект проецирования сюжетной линии за пределы конца письменного повествования Марка и в послепасхальную жизнь церкви. То есть, события в Евангелии от Марка, включая неудачи Двенадцати, должны интерпретироваться в контексте большей истории, которая (1) предшествует повествованию Марка в божественном предвидении и пророчестве (напр., 1:2–3), и (2) выходит за рамки повествования Марка, включая восстановление Двенадцати и ученичество христианских читателей. Предсказание Иисуса, данное Иакову и Иоанну в 10:39, о том, что их постигнет участь, подобная Его судьбе, функционирует аналогичным образом, поскольку оно предвосхищает их будущую верность, перекрывающей их нынешнюю трусость, о которой повествуется в главах 14–15.

Свидетельство женщин в 16:7–8

Указание женщинам в 16:7 явно напоминает заверение Иисуса о восстановлении Двенадцати в 14:28. Однако было бы серьезной ошибкой воспринимать 16:8 как указание на то, что испуг женщин свел на нет божественный замысел. Если бы Марк хотел изобразить женщин как не подчинившихся указанию, данному в 16:7, уместно было бы использовать связку, выражающую контраст («но», греч. alla или de). Вместо этого мы имеем простой соединительный союз (kai, переведенный по-разному, например, «и» [Синодальный перевод] или «так» [NRSV]), который вряд ли адекватен для выражения полного контраста, который многие толкователи предполагают между тем, что было велено сделать женщинам, и тем, что они сделали. Более того, поскольку ранняя христианская традиция (напр., 1 Кор. 15:5) рассматривает Двенадцать как влиятельных свидетелей воскресения Иисуса и руководителей ранней церкви, трудно представить, как Марк мог ожидать, что читатели первого века воспримут 16:8 как указание на то, что Двенадцати никогда не сообщали о воскресении Иисуса. (Это равносильно изменению моего собственного понимания 16:8 по сравнению с тем, которое отражено в моем комментарии [стр. 283], где я воспринимал этот стих как указание на то, что женщины временно не послушались приказа «юноши»).

Идея Кельбера о том, что 16:8 представляет собой способ Марка объяснить, почему Двенадцать так и не были восстановлены в общении с воскресшим Иисусом, требует странного вывода, что на самом деле не неудача Двенадцати помешала их восстановлению, а непослушание небольшой группы испуганных женщин. Но это вряд ли можно считать осуждением Двенадцати. Более того, это противоречит неизменно положительному изображению женщин-последовательниц Иисуса в Евангелии от Марка, которое всегда представляет их как образец веры (напр., 5:34), проницательности (7:29), прозорливой преданности (14:3–9) и верности (15:40–41). В действительности, толкователи, которые читают 16:8 как повествующий о неудаче женщин, возможно, больше говорят о своих собственных культурных стереотипах «слабых женщин», чем о тексте этого стиха.

Гораздо более разумным является прочтение 16:8 как указания на то, что женщины ничего не сказали никому, кроме тех, к кому они были посланы, тем самым объясняя, почему весть о воскресении Иисуса не стала достоянием общественности, пока не была провозглашена через свидетельство Двенадцати и других людей, избранных воскресшим Иисусом для этой задачи. Элизабет Малбон отстаивает несколько похожую точку зрения на то, как следует читать 16:8 (Elizabeth Malbon, “Fallible Followers» 45), хотя и не дает такого же объяснения функции стиха. Она указывает на сходство между «никому ничего не сказали» (oudeni ouden eipan) в 16:8 и «никому ничего не говори» (mēdeni mēden eipēs) в 1:44, где «никому», очевидно, относится ко всем, кроме священника, к которому был послан очищенный прокаженный. Поэтому в 16:8, утверждает она, эта фраза должна означать, что женщины не сказала о том, что видели «никому», кроме тех, к кому они были посланы.

Марк 16:8, похоже, объясняет читателям, почему женщины, которые первыми узнали о воскресении Иисуса, не стали теми, кто публично свидетельствовал об этом событии. Оно говорит читателям Марка, что именно из-за (вполне понятного) волнения женщин они не стали «выступать публично», оставив эту роль Двенадцати и другим «официальным» свидетелям, о которых читатели Марка должны были знать из ранней традиции.

Выводы

В целом, Евангелие от Марка выводит читателей за пределы письменного повествования и за пределы неудач Двенадцати, к их восстановлению и последующей миссии церкви и провозглашению Евангелия. Роль Двенадцати заключается в том, чтобы представить читателям ответственность, к которой призваны ученики, но также изобразить опасности, которых они должны избегать. Однако еще более смелое обещание Иисуса восстановить Двенадцать – даже после их бегства и отречения – это послание, которое Марк дает читателям, которые, подобно Петру, могли потерпеть неудачу под угрозами, но все еще могут получить прощение и восстановление. В условиях первого века, когда противодействие со стороны родственников и соседей или запугивание со стороны иудейских и римских властей могло заставить некоторых христиан скомпрометировать свое свидетельство, такая надежда была бы очень значимой.

Как сказал Джон Донахью, «история Иисуса также должна быть историей его последователей» (John Donahue, “Jesus as the Parable of God» 377–78). В рассказе Марка Иисус является основой и образцом ученичества. Его смерть является спасительным выкупом (10:45), жертвой заключения завета (14:24), показателем посвященности учеников (напр., 8:34) и образцом служения, которому они должны следовать (10:43–45). Фактически, Марк делает Иисуса единственной адекватной моделью ученичества.

То, что Марк представляет Иисуса как положительную модель ученичества, позволяет ему свободно изображать Двенадцать таким критическим образом. Эрнест Бест объясняет более критическое отношение к Двенадцати у Марка по сравнению с Матфеем и Лукой на основании того, что он называет более «эпифанической» христологией Марка (Ernest Best, Disciples and Discipleship 116). Однако, на наш взгляд, христологический акцент Марка больше падает на крест как раскрытие смысла Иисуса, поэтому точное понимание миссии Иисуса скрыто от всех человеческих персонажей в Евангелии Марка до распятия. Этот акцент на кресте в представлении Марка о миссии Иисуса согласуется с его акцентом на распятии Иисуса как парадигме верного ученичества. Недостатки Двенадцати и положительный пример Иисуса вместе составляют основные компоненты литературного и дидактического плана Евангелия от Марка: Двенадцать действуют как предупреждающие примеры опасностей, которых читатели должны избегать, а пример Иисуса показывает, как выглядит верное ученичество. Ученичество, подчеркивает Марк, означает следование за Иисусом, а история Иисуса служит парадигмой.

Представление Иисуса как модели ученичества также согласуется с христологией Марка, которая указывает на Иисуса как на главного и единственного божественного посредника, чье распятие является существенным раскрытием Его значимости и цели. Ученичество, подчеркивает Марк, означает следование за Иисусом, без соперников, без отвлекающих факторов и без конкуренции за преданность учеников. Хотя Двенадцать призваны участвовать вместе с Иисусом в изгнании бесов (3:14–15; 6:7–13), рассказ об их неудаче и успехе Иисуса в 9:14–29 подчеркивает пример и авторитет Иисуса. Иакова и Иоанна предупреждают, что они буквально примут страдания за Иисуса и будут связаны с Его судьбой (10:39; 14:36). Но то, что Марк изображает Иисуса все более изолированным, а затем полностью оставленным Двенадцатью, подчеркивает, что Иисус ни на кого не опирался, и поэтому был уникальным проводником, за которым должны были следовать Его ученики.

Марк объединил рассказ о допросе Иисуса и допросе Петра (14:53–72), представив Иисуса как единственный пример для подражания христианским ученикам, которые могут быть допрошены перед судами, синагогами, правителями и царями (13:9). В отличие от отрицательного примера Петра и в соответствии с образцом, заповеданным в 13:9–11, Иисус, находясь перед иудейским судом, не выступает в Свою защиту. Напротив, Он произносит только пророческое слово (14:62) и переносит страдания как верный свидетель. А на допросе перед Пилатом поведение Иисуса свидетельствует о мужественной сдержанности, к которой Он призывал своих учеников в 13:9–11.

Как предположил Филип Дэвис (Philip Davis, “Christology, Discipleship, and Self-Understanding»), роль Иисуса в Марке как парадигмы ученичества, вероятно, лучше всего объясняет общую форму повествования Марка, которая, по сравнению с формой повествования Матфея и Луки, похоже имеет «опущения». В Евангелии от Марка нет повествования о рождении и детстве Иисуса. Вместо этого Иисус впервые появляется во время Своего крещения. И если 16:8 представляет собой первоначальное окончание Евангелия от Марка (как мы считаем), то в нем нет появления воскресшего Иисуса. Вместо этого Марк излагает несколько авторских предсказаний о воскресении Иисуса (8:31; 9:9, 31; 10:34; 14:28), а затем говорит, что оно свершилось (16:6–7). Итак, мы имеем историю Иисуса, которая «может быть прочитана как план христианской жизни: она начинается с крещения, продолжается энергичным служением перед лицом искушений и оппозиции, а кульминацией являются страдания и смерть, направленные на еще незримое восстановление» (Davis 109).

Заключать, что отсутствие повествования о рождении является результатом того, что Марку нечего сообщить, было бы слишком упрощенным аргументом, основанным на молчании. Марк начинает с крещения Иисуса, потому что именно с крещения начинается жизнь ученичества. Затем повествование Марка об Иисусе концентрируется на Его миссии (при этом учению Иисуса уделяется меньше места, чем в других Евангелиях), потому что ученик призван следовать примеру Иисуса.

Отсутствие явления воскресения также, вероятно, является прямым отражением стремления Марка сосредоточиться на Иисусе как единственном образце для ученичества. Из других новозаветных повествований мы видим, что сообщения о явлениях воскресения служили для подтверждения авторитета свидетелей (ср., например, 1 Кор. 9:1; 15:3–11; Мф. 28:16–20; Лк. 24:48–49; Ин. 20:21–23). В Евангелии от Марка, однако, уникальное значение Иисуса сохраняется до самого конца повествования. Воскресение Иисуса несомненно. Но Марк делает все возможное, чтобы не переводить внимание читателя от Иисуса на какую-либо христианскую авторитетную фигуру, рассказывающую о явлении воскресшего Христа. Последнее слово в Евангелии от Марка, обращенное к читателям, – это слово, обращенное к Двенадцати: продолжать следовать за Иисусом за пределами страниц повествования (16:7). Там они увидят Иисуса – то есть, в ответ на Его призыв присоединиться к Нему в Его миссии (то есть, «в Галилее»).

Если мы признаем, что Марк хотел представить Иисуса как истинную модель христианского ученичества и что повествование Марка было сформировано таким образом, чтобы история Иисуса стала образцом для жизни и служения всех его учеников, то мы, вероятно, только сейчас поняли то, что все это время лежало на поверхности в надписании к Евангелию в 1:1. «Начало (archē) Евангелия Иисуса Христа», вероятно, следует воспринимать как ссылку на весь рассказ Марка об Иисусе. То есть, служение Иисуса является «началом» вести и миссии, к которой призваны все будущие ученики – источником, основанием, первопричиной или фундаментом, из которого исходит миссия и проповедь христианской церкви и которым должна измеряться вся ее деятельность. (Недавнее обсуждение 1:1 см. в M. E. Boring, “Mark 1:1–15 and the Beginning of the Gospel,” Semeia