- -
- 100%
- +
Безумная! Ей показалось тогда, что всё похоронено под этой земляной насыпью, под этим крестом с надписью: «Здесь лежит тело Татьяны Берестовой». Увы! Теперь бодрствующий ум в спящем теле ясно видел, что кровь убитой вопиёт к небу и что нет ничего тайного, что не сделалось бы явным.
Припомнились княжне и подозрительные взгляды старых слуг в Зиновьеве. Она уехала в Петербург от этих взглядов, не здесь явился Никита, а за ним – Осип Лысенко, преобразившихся в графа Свенторжецкого! Один – сообщник, другой – случайно узнавший о её преступлении. Она сумела одного устранить с дороги, а другого сделать бессильным. Но навсегда ли она добыла этим себе спокойствие? Этот вопрос тяжёлым кошмаром висел над спящей молодой девушкой.
– Возмездие близко! – послышался ей голос, властный, суровый, похожий на голос покойной княгини Полторацкой, и она проснулась.
Пред нею стояла её горничная.
– Ваше сиятельство, ваше сиятельство! – растерянно повторяла она.
– Что, что тебе! – Вскочила княжна и села на кушетку, не сознавая, где она и что с нею, причём ей даже показалось, что всё открыто и что её пришли брать как сообщницу убийцы княгини и княжны Полторацких.
– Помилуйте, ваше сиятельство, – вывела её из дремотного состояния горничная, – сколько времени я уже стою над вами, а вы, ваше сиятельство, почиваете, да так страшно!.. Ведь уже за полночь.
– Что ты? А я и не заметила, как заснула за книгой.
– Видно, сон вам нехороший приснился, ваше сиятельство. Бледная такая вы лежали, дышали тяжело, всё вздрагивали.
– Да, мне что-то снилось, – окончательно оправилась княжна.
– Что, ваше сиятельство? Скажите, я умею сны разгадывать.
– Да я теперь и не помню, что мне пригрезилось, заспала, верно.
– Экая напасть какая! – наивно заметила Агаша.
– Однако пора спать по-настоящему, иди раздевать меня! – сказала княжна Людмила Васильевна и направилась в спальню в сопровождении горничной.
Долго не могла она заснуть, однако под утро впала в крепкий, безгрешный сон. Проснулась она поздно, но сон укрепил и оживил её. Она стала прежней княжной Людмилой, весело и бодро смотрящей в будущее.
Между тем на это будущее надвигались действительно тёмные тучи. В это же утро Зиновьев, вскрывая почту, увидел секретный пакет, заключавший в себе подробное донесение тамбовского наместника о деле по убийству княгини Вассы Семёновны и княжны Людмилы Васильевны Полторацких.
Наместник подробно излагал в нём сообщение местного архиерея о предсмертной исповеди «беглого Никиты», сознавшегося в убийстве княжны и княгини Полторацких и оговорившего в соучастии свою дочь Татьяну Берестову, имевшую разительное сходство с покойной. Умирающий убийца рассказал все подробности убийства, равно как о своём сознании пред графом Свенторжецким и получении от своей сообщницы тысячи рублей за уход из Петербурга. Оставшиеся деньги, в количестве девятисот семидесяти рублей, умирающий Никита передал отцу Николаю для употребления на богоугодное дело, но последний при рапорте представил их архиерею. Исповедь умирающего дышала такой искренней правдивостью, что не только в «самозванстве», но даже в виновности Татьяны Берестовой, как соучастницы в убийстве, не оставалось ни малейшего сомнения.
В приведённом целиком рапорте отец Николай указывал и мотивы, приведшие Никиту к раскаянию. По словам покойного, он, отправившись из Петербурга, сильно пьянствовал по дороге и шёл, не обращая внимания, куда идёт. Каково же было его удивление, когда он очутился вблизи Зиновьева! Он не решился идти туда и зашёл в соседний лес. Здесь он вдруг заснул и имел сонное видение, окончательно переродившее его нравственно, но разбившее физически. К нему явились убитые им княгиня и княжна Полторацкие, и первая властно приказала ему идти к отцу Николаю в Луговое и покаяться во всём. «Тебе всё равно жить недолго, ты не проживёшь и недели!» – сказала ему княгиня. Никита проснулся весь в холодном поту, а когда захотел приподняться, почувствовал такую страшную слабость и ломоту во всём теле, что еле живой доплёлся до дома отца Николая. Предчувствие близкой, неизбежной смерти не оставляло его с момента пробуждения в лесу. Несмотря на уход за ним со стороны отца Николая и его стряпки, больной с каждым днём всё слабел и слабел и наконец попросил отца Николая о последнем напутствии. На этой же предсмертной исповеди умирающий и рассказал всё своему духовнику.
Сергей Семёнович перечитал роковую бумагу и снова вопрос: «Что делать?» – возник в его уме.
«Надо доложить государыне! – решил он после довольно долгого размышления. – Но прежде сообщу князю Сергею Сергеевичу!» – мысленно добавил он.
Зиновьев имел право личного доклада государыне по делам неполитическим особенной важности.
Такие дела случались редко, а потому редко и приходилось ему докладывать её величеству.
– Надо заехать к Сергею Сергеевичу, а оттуда во дворец! – решил Зиновьев и уже встал, чтобы выйти, как вдруг остановился.
Он вспомнил, что сегодня утром его жена, Елизавета Ивановна, принесла ему несколько яблок из заготовленных на зиму, и он съел одно из них, поэтому быть сегодня с докладом у императрицы было бы безумием.
В числе особенных странностей Елизаветы Петровны было то, что она терпеть не могла яблок. Мало того, что она сама никогда не ела их, но до того не любила яблочного запаха, что узнавала по чутью, кто ел их недавно, и сердилась на того, от кого пахло ими. От яблок ей делалось дурно, а потому приближённые императрицы остерегались даже накануне того дня, когда им следовало явиться ко двору, дотрагиваться до яблок. Таким образом, и Зиновьеву пришлось отложить доклад до следующего дня.
– Утро вечера мудренее, – сказал он себе в утешение, оставаясь в своём служебном кабинете.
После обеда он заехал к князю Луговому; он заслал последнего в мрачном расположении духа, но прямо заявил ему:
– Бумага получена!
– Получена? – равнодушно повторил князь Луговой.
– Да, – удивлённо посмотрел на него Сергей Семёнович, – и содержание её таково, что необходимо доложить государыне…
– Никита оговорил Татьяну Берестову в сообщничестве?
– Он рассказал всё во всех подробностях, и, главное, нельзя усомниться в его искренности. Кстати, бумага со мною, прочтите сами.
Зиновьев вынул из кармана бумагу и подал князю. Тот стал внимательно читать её.
От устремлённого на него взгляда Сергея Семёновича не укрылось то обстоятельство, что ни один мускул не дрогнул на лице князя при этом чтении, и он ломал голову над этим.
– Я так и думал! – совершенно спокойно, к довершению удивления Сергея Семёновича, сказал князь, окончив чтение и передавая Зиновьеву обратно бумагу.
– Что вы сказали? Вы так и думали?
– Вы удивляетесь? Я вчера убедился в таких обстоятельствах, которые не оставили во мне ни малейшего сомнения в глубокой испорченности этой девушки, принявшей на себя личину вашей племянницы.
– Вот как! Какие же обстоятельства?
– Увольте меня, дорогой Сергей Семёнович, рассказывать вам всё это теперь. Мне и так тяжело!
– Помилуйте, князь, конечно не надо…
– Когда-нибудь, когда всё это дело кончится, я расскажу вам это…
– Значит, то, о чём мы вчера говорили… – начал Зиновьев.
– Забудьте об этом… Я ей не судья, но и не её защитник. Между мною и этой девушкой всё кончено… Если вы хотите спасти её, спасайте, я же не хочу ни губить её, ни спасать, её будущность для меня безразлична… Моя невеста умерла, я буду оплакивать её всю свою жизнь. Эта девушка – её убийца, но Бог ей судья… Мстить за себя не стала бы и покойная, я тоже не буду мстить её убийце. Остальное – ваше дело.
– Я доложу государыне завтра же и завтра же отдам приказ о её аресте. Я не могу оставить безнаказанной убийцу своей сестры и племянницы, – горячо заявил Сергей Семёнович Зиновьев.
– Пусть свершится правосудие, – как бы про себя сказал князь.
Сергей Семёнович стал прощаться с ним. Луговой проводил его до передней и затем, вернувшись к себе в кабинет, потребовал трубку. Долго ходил он взад и вперёд по комнате.
Ни одной мысли, казалось, не было у него в голове. Однако это именно только казалось, потому что это происходит от наплыва самых разнородных мыслей, которые мгновенно мелькают в голове, производя впечатление отсутствия мысли, как быстрая перемена всех цветов радуги производит белый цвет, представляющий собою как бы отсутствие всякого цвета.
В таком состоянии пробыл князь Луговой до поздней ночи, когда за ним заехал граф Пётр Игнатьевич Свиридов, чтобы идти с последним объяснением к княжне Полторацкой.
XIV
В ОБЪЯТИЯХ ТРУПА
Между тем княжна Людмила очень оживлённо провела свой день. Она сделала довольно много визитов с затаённою мыслью узнать что-нибудь о происшедшем столкновении между графом Свиридовым и князем Луговым. Её всё ещё беспокоило странное поведение первого. Почему он не явился на назначенное ему свидание и не возвратил ключа? Что могло это значить? Однако ни в одном светском доме она не получила ответа на этот вопрос. Видимо, не случилось ничего такого, чем могли быть заинтересованы «великосветские кумушки» того времени. Это обстоятельство отчасти успокаивало княжну Людмилу, а отчасти усиливало её беспокойство. С одной стороны, она заключала, что не случилось ничего серьёзного, а с другой – что, быть может, при ней, как причине разыгравшейся истории, умышленно умалчивают.
С такими лихорадочными мыслями возвратилась домой княжна Людмила Васильевна. Войдя в свой будуар, она на столике около кушетки увидела изумительно роскошный букет белых роз. Оказалось, что его принесли, пока её не было дома.
Княжна залюбовалась им и воскликнула:
– Боже мой, какая прелесть!.. Положительно интересно, кто награждает меня такими роскошными цветами?
Этот букет несколько отвлёк думы княжны от Лугового и Свиридова, или, лучше сказать, дал другое направление этим думам. Дело в том, что она окончательно решила, что именно кто-нибудь из них присылает ей уже более недели ежедневно эту массу цветов. Предположение о том, что это делает граф Свенторжецкий, исчезло. Он слишком хорошо сумел сыграть роль неповинного в деле цветочных подношений человека. Даже тогда, когда Людмила, глядя на него в упор, весьма прозрачно высказала ему своё предположение, он нимало не смутился и, казалось, даже не догадывался, о чём она говорит.
Княжна не могла предполагать за ним такие актёрские способности. Она не знала, что эта присылка цветов – лишь пролог к хладнокровно и всесторонне задуманному преступлению, а потому для графа было очень важно, чтобы княжна не догадалась, от кого присылаются они. Он подготовился искусно разогнать подозрение княжны о том, что это делает он, и достиг цели. Княжна вычеркнула его из списка поклонников, могущих баловать её так таинственно; в списке остались только двое: граф Свиридов и князь Луговой.
«Если действительно присылает цветы кто-нибудь из них, а больше присылать некому, – думала княжна, – значит, отношения одного из них ко мне не изменились, а следовательно, мой страх обнаружения двойной игры, затеянной с этими двумя поклонниками, совершенно неоснователен».
Она с удовольствием вдыхала в себя аромат присланного букета.
Внезапно ей показалось, что розы пахнут как-то особенно сильно, и ей это представилось странным. Как любительница и знаток цветов, она знала, что белые розы имеют тонкий, нежный запах.
«Вероятно, это какой-нибудь особый сорт!..» – мысленно решила она, а так как аромат был восхитителен, то невольно до самого вечера, отрываясь сперва от какого-то затейливого вышиванья, а затем от чтения, несколько раз наклонялась над букетом и подолгу вдыхала в себя его чудный запах.
Время шло. Чем ближе подходил час свиданья с графом Свенторжецким, тем княжна чувствовала всё большее и большее оживление, странно смешанное с нетерпеливым ожиданием. Никогда ещё она не ждала так Свенторжецкого, никогда не считала минуты, оставшиеся до полуночи; когда же полночь пробила, она стала прислушиваться с лихорадочным беспокойством к мельчайшим звукам среди окружавшей её тишины.
Она чувствовала, как горели её щёки, как кровь била в виски, и, подойдя к громадному зеркалу, сама невольно залюбовалась на себя. Никогда она не была так хороша, как сегодня. С пылающими щеками, с мечущими положительно искры страсти глазами, она имела вид вакханки настоящей демонической красоты.
«Он сойдёт с ума, увидев меня сегодня!» – мелькнула в её голове злорадная мысль.
Но странное дело! Девушка почувствовала, что это злорадство смешано у неё в уме и сердце с чувством торжества победы над любимым человеком, победы, которую как будто она ждала долго и напрасно, и только теперь убедилась, что момент её близок.
Это поразило княжну Людмилу Васильевну.
Разве она любит Свенторжецкого? Нет, она не могла ответить на этот вопрос утвердительно. Он нравится ей, но, припомнив сцену с ним, когда он бросил ей в лицо обвинение в самозванстве и сообщничестве в убийстве её господ и хотел воспользоваться добытой им тайной для её порабощения, она должна была сознаться себе, что ничего, кроме ненависти, не чувствует к нему в своём сердце. Если она приблизила его к себе, если принимает его с глазу на глаз, то единственно для того, чтобы этим способом мстить ему, чтобы насладиться его мучениями.
И теперь, при первом взгляде на себя в зеркало, прежде всего у неё явилась злобная мысль о том, какие мучения будет испытывать он эти полтора часа, которые она обыкновенно жертвует ему на свиданья, при близости к такой красавице, как она, и при горьком сознании, что к таким свиданиям всецело применима русская пословица: «Близок локоть, да не укусишь».
Но отчего же так томительно билось её сердце, отчего сегодня потребность свидания с Свенторжецким говорила во всём её существе как-то особенно властно? Почему она дрожала при мысли: «А вдруг он не придёт?» Почему, наконец, эта мысль появилась у неё?
Прежде этого никогда не бывало. Она была совершенно равнодушна к приходу Свенторжецкого, была так твёрдо уверена, что он придёт, а теперь… теперь она боялась, что он не придёт. Это возмущало; а между тем она была бессильна побороть в себе это томившее её чувство опасения.
Какое-то странное желание иметь около себя другое подобное ей существо охватывало молодую девушку.
«Позвать Агашу! – мелькнуло в уме, и рука уже протянулась к сонетке, но княжна тотчас бессильно опустила её. – Нет, это не то! Тем более что он может прийти каждую минуту».
Она взглянула на стоявшие на камине английские часы в перламутровом футляре с бронзовой отделкой; они показывали десять минут первого.
Но вот до чуткого уха княжны долетел чуть слышный скрип отворяемой калитки.
«Он пришёл!» – пронеслось в уме, и сердце так томительно сжалось, что она должна была вскочить с кушетки, а затем невольно наклонилась к стоявшему на столике букету и ещё несколько раз жадно вдохнула в себя его чудесный аромат.
Это, как показалось ей, успокоило её.
Княжна стояла возле столика с букетом и глядела на дверь, в которую должен был войти граф. В коридоре уже слышались его осторожные, мягкие шаги, и они отзывались как-то непонятно чувствительно в сердце молодой девушки.
Дверь отворилась. Граф Свенторжецкий появился на её пороге.
– Однако вы заставляете себя ждать, граф! – встретила его деланно спокойным упрёком княжна, но в её голосе слышались сдавленные ноты, указывавшие на с трудом сдерживаемое волнение.
– Извините, княжна, я действительно несколько запоздал… Меня задержала обширная переписка, вызванная моим отъездом.
– Вы будете наказаны тем, что я прогоню вас раньше, чем обыкновенно, – сказала Людмила Васильевна, деланно улыбаясь.
Граф смотрел на неё пытливым взглядом, и от него не укрылись её с трудом сдерживаемое волнение, её возбуждённое состояние, придававшее соблазнительный блеск её красоте. Чуть заметная улыбка скользнула по губам графа, и он подумал:
«Подействовало, молодец патер Вацлав!»
Между тем Людмила Васильевна села на кушетку и молча указала графу на место рядом с собою. Он сел и произнёс:
– Нет, княжна, вы не будете так жестоки сегодня, чтобы прогнать меня скоро. Я, напротив, хотел именно просить вас продлить это свидание пред долгой разлукой. Оно будет для меня единственным светлым воспоминанием о Петербурге, когда я буду вдали от вас.
– Уж и единственным! – уронила княжна.
Странное дело! Прежде она тотчас остановила бы Свенторжецкого при начале этого полупризнания, а теперь чувствовала, что эти слова, в тон которых граф сумел вложить столько страсти, чудной мелодией звучали в её ушах.
– Не правда ли, княжна, вы доставите мне эту радость? – продолжал граф, овладевая её рукою.
Она не отнимала у него руки, ей было приятно это прикосновение. Она чувствовала сладкую истому.
Граф придвинулся к княжне и наклонился к её лицу; его горячее дыхание обожгло её, но она не двинулась с места, как бы решившись всецело отдаться обаянию чудесных минут.
– Я люблю вас, верьте мне, люблю вас безумно, страстно, – раздавался в её ушах его страстный шёпот.
Что-то властное потянуло княжну к графу. Она инстинктивно прижалась к его груди и склонила свою голову к нему на плечо.
– Любишь, конечно, не мучь.
Граф сильной рукой взял её за талию, приподнял и посадил её к себе на колени. Княжна повиновалась как-то автоматически, а между тем её дивные глаза метали пламя бушующей в ней страсти. Она жадно слушала слова любви и отвечала на них с какой-то неестественной, безумной лаской; она была в совершенной власти графа.
Вдруг в этот момент Свенторжецкому почудились шаги по коридору, но шаги удалявшиеся. Видимо, сам увлечённый вызванной им, хотя и искусственно, страстью девушки, он не слыхал, когда эти шаги приблизились к двери будуара.
Шаги смолкли, а она продолжала обвивать его шею горячими руками. Её пышущее огнём дыхание обдавало его и подымало всё большую и большую бурю страсти в его сердце. Они как бы замерли в объятиях друг друга. Их губы сливались в страстном, крепком, долгом поцелуе.
Вдруг княжна Людмила Васильевна затрепетала с головы до ног и как-то неестественно вытянулась. Её руки продолжали обвивать шею графа, но он уже не чувствовал их чудной теплоты. Голова её откинулась назад. На щеках, за минуту пред тем пылавших, появилась мёртвенная бледность.
Граф ещё продолжал сжимать её в своих объятиях и со страстью целовать её полумёртвые губы… но… вдруг почувствовал, что девушка холодеет и становится как-то неестественно тяжела. Он вздрогнул, поглядел ей в глаза и, в свою очередь, стал бледен как полотно: он понял, что в его объятиях труп. Княжна умерла.
В первые минуты Свенторжецкий окаменел от охватившего его ужаса и только через несколько времени сумел возвратить себе самообладание. Он с трудом разжал обвивавшие его шею уже похолодевшие руки княжны, бережно уложил её на кушетку, положил ей на грудь букет из белых роз и, оборвав цветы, стоявшие в букетах и других вазах и корзинах, усыпал её ими. Он делал это по заранее составленному им плану, так как приготовился встретить смерть девушки, но несколько позже, когда она будет принадлежать ему. Судьбе было угодно, чтобы она умерла за несколько минут ранее, и это произошло оттого, что граф слишком увеличил дозу чудодейственного снадобья патера Вацлава.
Он имел присутствие духа вынуть из кармана записку со словами: «Измена – смерть любви», вложил её в уже похолодевшую правую руку девушки и тогда только вышел, бросив на лежавшую последний взгляд, выражавший не сожаление, а лишь неудовлетворённое плотское чувство. Затем он осторожно затворил дверь, ведущую из передней в сад, тщательно запер калитку и забросил в чащу кустарника ключ.
Всё это граф проделал машинально, как бы в тумане. Но напряжение нравственных и физических сил имеет свой конец. Едва он сделал несколько шагов по берегу Фонтанки, как вдруг ноги у него подкосились, он упал в сугроб снега и судорожно зарыдал.
Свенторжецкий не помнил, сколько времени пролежал ничком на снегу. Он пришёл в себя лишь у себя в кабинете. Всё только что происшедшее и перечувствованное им восставало в его памяти, и холодный пот выступил у него на лбу, а волосы поднялись дыбом. Он только теперь понял весь ужас совершённого им преступления.
Роковая страсть, толкавшая его на это преступление, исчезла. Объятья холодеющего трупа «самозванки-княжны» окончательно убили в нём всякие плотские желания, и его ум, освободившийся от гнёта страсти, стал ясно сознавать всё совершённое им, и он почувствовал сам к себе страшное чувство – чувство презрения.
Всё представлялось графу теперь в совершенно ином свете. С чувством необычайной гадливости вспоминалась ему сцена между ним и покойной теперь молодой девушкой, когда он с её тайной в руках думал сделаться её властелином. У него уже не было, как прежде, против неё злобы за то смешное положение, в которое он был поставлен ею. Он теперь уже считал это только ужасным возмездием за ту гнусную роль, которую он хотел сыграть пред женщиной. Он отомстил ей, отняв у неё один из самых драгоценных даров Бога человеку – её жизнь. Провидение не дало ему возможности совершить над отуманенной адским снадобьем девушкой ещё более гнусное преступление. Она предстала пред Всевышним Судьёй не осквернённой насилием, осталась чистой и непорочной в этом смысле, а вся грязь и позор остались только на нём, графе Свенторжецком, – тоже самозванце-графе.
Это самозванство теперь показалось ему особенно гнусным, преступным. Образ еврея – любовника его матери, которому он был обязан и титулом, и состоянием, вырисовывался пред ним во всей своей отталкивающей непривлекательности. Деньги, при помощи которых он подготовил совершённое им преступление, были проклятыми деньгами, добытыми нечестным путём ростовщичества, грабежа.
То чувство самосохранения, которое придало ему на первых порах силы обставить совершённое им преступление так, чтобы смерть княжны Людмилы Васильевны имела вид самоубийства, теперь окончательно исчезло. Ему даже показалось это смешным малодушием. Зачем ему скрывать совершённое им дело? Разве он может скрыть его от самого себя? А между тем наказание преступника главным образом и состоит в этом суде над самим собою.
Никакие придуманные людьми пытки и наказания не могут сравниться с муками, которые доставляет преступнику сознание его вины. Никуда он не уйдёт от этого сознания. Чем искуснее будет скрыто преступление, тем тяжелее будет жить под его гнётом.
Такое же состояние испытывал и граф Свенторжецкий, Осип Лысенко. Он теперь уже ясно и сознательно понимал, что жить с глазу на глаз с совершённым им преступлением он не будет в состоянии, и его охватывало непреодолимое, страстное желание стряхнуть с себя тяжесть тяготеющего над ним преступления, раскаяться, сознаться, пред кем бы то ни было, каковы бы ни были последствия такого сознания.
В лихорадочном волнении провёл Свенторжецкий всю ночь без сна, переживая это томительно-тягостное состояние духа, и наконец поздним утром в его уме созрело решение упасть к ногам императрицы и сознаться во всём.
Был уже двенадцатый час дня, когда он позвонил и приказал явившемуся на звонок Якову подать ему полную парадную форму. Сметливый лакей удивлённо посмотрел на бледного как смерть барина, выслушал приказание и удалился исполнять его, не проронив ни слова, не сделав даже жеста изумления.
Граф не торопился, так как знал, что императрица встаёт поздно и, как говорили про неё, превращает день в ночь.
«Быть может, такой же образ жизни княжны Людмилы Васильевны Полторацкой заслуживал вследствие этого одобрение её величества».
Одевшись, не торопясь, граф сел в карету и велел везти себя во дворец.
Императрица, в бытность свою в Петербурге, жила большею частью в своём любимом дворце у Зелёного моста (теперь Полицейский). Свенторжецкий приехал во дворец, когда государыня только что окончила свой утренний туалет и кушала кофе, и попросил доложить о том, что он явился по секретному, весьма важному делу.
Императрица приняла его в будуаре, где никого не было.
– Что скажете, граф? – встретила она его, милостиво протягивая ему руку.
Он припал к руке императрицы долгим, почтительным поцелуем и вдруг опустился на колени.
– Что такое, граф? – невольно воскликнула Елизавета Петровна.
В будуаре никого не было.
Дрожащим от волнения голосом начал граф свою исповедь. Он подробно рассказал, кто он такой, свой побег от отца, принятие, по воле своей матери, титула графа, не умолчал даже об источнике их средств – старом еврее. Яркими красками описал он свой восторг по поводу встречи с не узнавшей его, но тотчас же узнанной им подругой его детских игр, княжною Людмилой Васильевной Полторацкой, открытие поразившего его её самозванства, беседу с убийцей княгини и княжны Полторацких – Никитой, сцену с Татьяной Берестовой, смешное положение, в которое последняя поставила его, мучения, которые переносил он от её кокетства, и решение обратиться к патеру Вацлаву за его чудодейственным средством. Наконец, он с рыданием описал своё последнее свидание, когда молодая девушка умерла в его объятьях.