В несколько строк

© А. Н. Стуков, 2025

ISBN 978-5-4496-4862-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Последние предвоенные дни. Мне четыре года. Отец читает вслух мою любимую книгу «Руслан и Людмила». Удивляюсь: «Почему когда я был маленький, мне было всё ясно, а теперь появилось много непонятных слов?»

Ленинград, конец лета 1941 года. В квартире режут газеты на полосы и оклеивают ими окна. Мой вопрос: «А чего это вы дегаете?» Объясняют, что враг приближается к городу, возможно, скоро начнутся бомбардировки и артобстрелы, оклеенные бумагой окна будут несколько более устойчивы к ударной волне. Я говорю: «Скогее бы начались бомбагдиговки и агтобстгелы, это, навегное, очень интегесно!»

Начало осени 1941 года. Звонок в квартиру. На лестничной площадке девочки-школьницы, собирают по квартирам пустые бутылки. Спрашиваю: «А зачем вам пустые бутыгки?» Мне объясняют, что в эти бутылки на заводе нальют горючую жидкость, и наши бойцы будут бросать их в фашистские танки.

Теперь это оружие называют «коктейлями Молотова». А горючую жидкость, намертво прилипавшую к танкам, изобрёл советский ученый, врач, химик и естествоиспытатель, потомок князей Голициных Анатолий Трофимович Качугин (1895—1971).

Мой родной дядя Симон Моисеевич Петушин поджёг такой бутылкой фашистский танк. Когда, уже после войны, я расспрашивал его об этом, он объяснил, что самое главное надо как можно ближе подползти к танку и бросить бутылку изо всей силы, чтобы она разбилась о его броню.

27 января 1945 года наши красноармейцы ворвались в Освенцим, в их числе был старшина морской пехоты Симон Моисеевич Петушин.

В блокадную зиму 1942 года мне исполнилось пять лет. Мы, детсадовские ребятишки, пытались тайком есть бумагу. Очень трудно было её проглотить.

Дядя Лёва, наш сосед по коммунальной квартире, учившийся на курсах младшего комсостава, специально отпросился из своей части, чтобы принести несколько кусочков столярного клея, из которых мне на спиртовке сварили суп.

В один из зимних дней я, мама и моя тётя пошли в цирк (цирк работал всю блокаду). Я мало, что запомнил из увиденного в цирке, но никогда не забуду наш путь до цирка и обратно. Мы идём по заснеженным улицам. По обочинам лежат мертвые тела. Живые идут медленно, тяжело передвигая ноги. Кто-то постепенно оседает на землю. Мы с помощью других прохожих помогаем им подняться. Иногда это удаётся. Но некоторые, несмотря на наши уговоры, так и остаются сидеть или даже лежать на снегу, просят не трогать их, обещают, что немного отдохнут и пойдут дальше.

Однажды я из-за слабости чуть отстал от мамы, которая вела меня в детский сад и очень торопилась, так как ей еще надо было успеть на работу, а трамваи не ходили. Внезапно передо мной появилась закутанная платками женская фигура, обхватила меня и куда-то потянула. Вмешательство случайных прохожих стало моим спасением. Перед тем, как исчезнуть, незнакомка пристально посмотрела мне прямо в глаза. Этот взгляд я запомнил на всю жизнь. В нём я и сейчас вижу безумие, злость и голодную тоску. Но что поразило меня уже тогда, в нём была укоризна.

Много дней во внутреннем дворе четырёхэтажного дома, в котором мы жили (Ленинград, улица Пятая Советская, дом 3/13), лежала мёртвая женщина без одежды. По утрам обнаруживалось, что из её тела вырезали всё новые куски.

Я с мамой на улице в очереди за хлебом. Меня прижали к двум стоящим впереди женщинам. Я слышу, как одна говорит другой: «Когда же наконец сдадут Ленинград. Мы же здесь все погибнем. Конечно, евреев и коммунистов убьют. Но нас-то за что? Нас ведь не тронут, и, может быть, дадут хлеба».

В одну из ночей трижды объявляли воздушную тревогу. В очередной раз спускаемся с четвёртого этажа. Надо пройти через двор, где вход в подвал, оборудованный под бомбоубежище. Артиллерийские залпы следуют через короткие промежутки, слышно, как со свистом летят вниз осколки. Мама хочет идти, я её удерживаю, говорю, что надо подождать очередного взрыва и после него быстро перейти двор. Мы так и делаем, но едва мы доходим до середины двора, раздаётся новый взрыв, и к моим ногам подкатывается осколок. Я его поднимаю, но тут же бросаю: он очень горячий.

Ночь. Мы сидим в бомбоубежище. Непрекращающиеся разрывы снарядов. Вдруг оглушительный взрыв сотрясает наш дом. Потом всё стихает. Сидящий вблизи истощенный старик как бы про себя говорит: «Когда-нибудь мы так же будем бомбить Германию». К моему удивлению, женщины, сидевшие рядом, набросились на него и стали злобно ругать: «Неужели он не видит, что с каждым днём становится всё хуже?» К ним присоединились и другие. Старик пробовал возразить, но в результате их натиск оказался еще более яростным. Он молчал и сидел, обхватив голову руками. Мне стало его жалко, и я закричал: «Тётки, не гугайте дедушку, мы всё гавно будём ггомить Гегманию!»

Однажды к нам заглянул наш родственник, офицер довольно высокого ранга. Пришел, чтобы проверить, живы ли мы еще. Мама у него спросила, выстоит ли Ленинград. Он ответил, что сдавать Ленинград не собираются, но силы не равны, потери огромные, и мы, скорее всего, больше не увидимся.

В апреле 1942 года детский дом, в который меня с целью эвакуации определили, вывезли из блокадного Ленинграда. Мы ехали в открытых грузовиках по начавшему таять льду Ладожского озера. Медленно объезжали полыньи. Сопровождающий говорил нам, что в них провались машины.

Нас повезли на восток. На одной из станций в привокзальной столовой перед каждым поставили тарелку с большой котлетой и обильным гарниром. Пораженные таким чудом мы набросились на еду, но тут же многие ребятишки закричали, а некоторые заплакали из-за совершенно невыносимого жара и горечи во рту. Никто из нас не сумел съесть больше двух ложек. С обожженными ртами мы, как оглушенные, уходили из столовой, оставив длинные ряды полных тарелок. Лишь впоследствии я узнал, что при дистрофии истонченные стенки пищеварительного тракта очень ранимы и чрезвычайно чувствительны к любым сколько-нибудь острым приправам.

Приехали в город Горячий Ключ Краснодарского Края. Обширные яблоневые сады. На деревьях пока еще не созревшие яблоки. Но когда они созрели, началось вражеское наступление. Нас успели вывезти. Я смотрел на оставляемое позади яблочное изобилие и представлял немецких солдат, жующих эти яблоки.

Во время пребывания в Горячем Ключе нас приводили на озеро. Там же в перерывах между занятий купались красноармейцы. Наши молоденькие воспитательницы восторгались их юношеской статью. Потом мы узнали, что были очень жестокие бои, и эти прекрасные парни почти все погибли.

Нас, детей, везут по степной дороге на телегах, запряженных лошадьми или волами. Низко над нами пролетают вражеские самолёты. Один, потом второй. Приближается третий. Я отчетливо вижу лицо пилота. Самолёт полетел следом за двумя другими. И вдруг этот третий самолёт разворачивается, летит над нами и стреляет. По краю дороги вырастают столбики пыли. Потом самолёт вновь разворачивается, опять летит над нами и снова стреляет. Столбики пыли выстраиваются по другому краю дороги.

К осени 1942 года приехали в Киргизию, в посёлок на берегу озера Иссык-Куль. Однажды иду один по поселку. С любопытством рассматриваю юрты. Почувствовал, что заблудился. Обращаюсь к местным жителям. Они меня не понимают. Подходит девушка, приглашает зайти в юрту. Я поразился, как там чисто и уютно. На столике чашка с молоком. Даёт её мне. Девушка, наконец, выясняет в чём дело, берет меня за руку и ведёт. Я иду с ней и думаю: вырасту большой и женюсь на такой девушке, такой же доброй, красивой и с такими же чудными раскосыми глазами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.