Падший ангел. Явление Асмодея

Глава 4

Ларс добрался до своего дома, остановился в двух шагах от ворот, дверь в дом приоткрыта – было видно из-за изгороди. Он немного замешкался и осторожно стал отворять ворота. Смелость возвращалась к нему с каждым шагом, страхи прошедшей ночи остались позади. Собака залилась лаем – не узнав хозяина, поцарапанного, с измазанными глиной и кровью руками. Соседка фру Эмилия, что возилась в соседнем дворе, выкрикнула: «Эй! Кто это?!»

Но потом выдавила из себя: «Ларс! Сосед! Не признала я со слепу. Боже мой! Да тебя и собака не признала?» – перекрестилась и уставилась на Ларса, пока тот курил, поднимался по ступеням, на ходу огрызаясь на оглушительный лай своего пса.

– Вот взбесился! Пошел в будку!

Его жена, Марта, спала глубоким сном.

«Когда ж она вернулась, что дверь не затворила? Разбуди-спроси! Поставит на меня свои бесстыжие глаза – с ума сошел? Я из дома не выходила. А булочки под полотенцем на столе, они теплые… Когда она успела спечь? Фартук в муке».

Он вдохнул аромат свежеиспеченного хлеба и корицы.

«Все привиделось! – Ларс переступил с ноги на ногу. – Все вчера привиделось! Падал, бежал по лесу сломя голову… Кто? Не я?»

Из головы не выходила чертова старуха со священником, а особенно крысы: «А крысы? Не могли же крысы по мне бегать? – наверное, в лесу вздремнул и привиделась чертовщина».

Под сапогами Ларса заскрипели половицы, они подражали певучим дверным петлям, но звук их был резче и живее. Все давно пора смазать салом. Ларс почувствовал сильный зуд в носу, сжал кулак, сдерживая приступы чихания – «Не разбудить бы Марту!» Он стал нашаривать в кармане платок, выпали кусок земли, амулет, клок шерсти…, еще оставалось твердое что-то…, вынул – уголек.

Чертыхаясь, он сбросил жилет, пнул его в угол, схватился за больной бок, где был ушиб после ночного падения в лесу, жадно опорожнил горшок кислого молока (вспомнив недобрым словом молочника), с наслаждением пуская по лицу два молочных ручейка. Тут он выдохнул свои обиды, облизал на засохших губах холодное густое месиво, и немного отдышался.

Разговоры о ночных похождениях Марты к священнику стали притчей во языцех и не давали покоя ревнивому мужу. Эти разговоры пришли на смену тем, прежним, когда народ глумился над внешностью и возрастом Ларса, превознося красоту Марты. Но Ларс любил Марту. Хотя Всевышний не наделил его умом и прытью, да и наружностью не наделил (живот вон при ходьбе, на локоть опережал самого Ларса), а ведь так хотелось маленького счастья, чтобы и Марта его полюбила. Ларс с Мартой были из поморцев. Община всячески поддерживала такие браки. Поморские обычаи должны были их сблизить. Но все произошло иначе. Ларс долго и настойчиво добивался руки и сердца красавицы Марты, каждый божий день захаживая к ее отцу, которого терпеть не мог, пока старик Рисмус к нему не привык как к шкафу в углу, или как к бочке в другом углу. Так, по воле родителей, и стали мужем и женой Ларс и Марта. Ларс стойко переносил всякие насмешки, подстрекательства и самозабвенно оберегал очаг свой от любых посягательств. Круглая приплюснутая голова, короткие руки, ноги колесом и выпуклый, как тыква, живот – это еще не причина для того, чтобы отчаиваться. И Ларс медленно, но верно, посапывая упорным широченным носом, добивался своего. На этот раз он тоже надеялся на самого себя, он верил, что справится с бедой.

Ларс подтянул горшок из-под молока и сосредоточенно разглядывал в нем днище, словно проверяя соответствие своих догадок устройству этой посуды. Ларс ссутулился как-то, обмяк, виновато потоптался на месте – нет-нет, спать он не пойдет. Лучше в сарай – там его ждет недоплетенная корзина для хвороста.

Марту разбудил шум в доме. Трудно было разобрать слипшимися глазами – отчего такой вой и грохот. Под накатившим страхом, она распахнула глаза, осмотрелась, и взгляд ее столкнулся со спиной низкого животного – вытянутая, облезшая спина. Позвать кого-нибудь! Но язык как отшибло, под пристальным хищным взглядом, который приковывал к себе внимание. Животное выгнув спину на куче сырого белья, в упор смотрело на Марту, и вдруг сорвалось с места, скрывшись в затемненных углах комнаты. Марта быстро поднялась, отбросив жаркое одеяло, вышла на веранду, огляделась – вернулась в дом и стала возиться с бельем. Она передумала звать мужа – ждала, что учудит непрошенный незнакомец. Но тревога уже поселилась в ее сердце. И нельзя понять, что так выводило ее из спокойного состояния. Странное поведение животного или еще что-то? Но животное было не похоже на животное. Не те повадки. Дверь отворена – наверное, уже убежало.

Марта потянулась, зевнула и прошлась на цыпочках по широким доскам пола. Как ей захотелось посмотреться в большое зеркало, во весь рост! Но такого зеркала никогда не было в ее доме. Она встряхнула волосы – волны волос расплескались на плечи густым золотистым потоком, приложила к телу свое старое платье в ромашках, бывшее у нее со времен девичества, как же оно красиво облегало фигуру благодаря тонкой нежной ткани! Боже, как давно это было. Ведь она замужем четыре года. Четыре долгих года, четыре весны и четыре лета – ей хочется ребенка, и все ждут рождения ее ребенка. Ребенка от мужа, которого она ненавидит. Сколько мучений, разочарований, угрызений совести пережито за время брака. Чего греха таить, Марту навещали мысли об избавлении от этого гнета… Она представляла себе картины смерти мужа, смерти мучительной – в лесу, в болоте и не могла избавиться от чудовищного образа. Сколько уж исповедовалась – не помогает – нельзя же жить с таким грехом!

Она неистово молилась, но исповедалась не до конца – не рассказала священнику, что желает смерти мужу, ведь тогда… тогда, что подумает исповедник о ней. Мысли навязчивые, мысли греховные не оставляли ее в покое, все назойливее и с новой силой они возвращались вновь и вновь. Воронье грязных мыслей гнездились в ее сознании, оставляя след на каждом из ее помыслов и поступков. Марта вполне осознавала, что муж невиновен, не заслуживает такого презрения. Но кто властен над собой? Вот напекла же по утру плюшек – значит, ждала.

Из задумчивости ее вывел шум со двора. Она подошла к свинарнику. Ларс кормил свиней и ругался, сжимая руку – животные, как водится, не могли поделить корыто и грызли друг друга до визга.

– Где ж тебя носило?! – вдруг выкрикнул Ларс, стоя к ней спиной. Тут показалось: на плече у мужа кто-то сидит. Ближе, ближе – разглядеть? Вдруг Ларс обернулся и с разворота ударил Марту рукой наотмашь. Она схватилась за щеку и опустилась на колени; тут же попыталась встать, и снова удар по лицу вернул ее на землю.

– Ты посмотри на следы! Твои черные следы по дому! Где ходила?

Он потащил ее в дом и бросил на пол с отпечатками ее босых ног. Она увидела след, будто она босиком прошлась по огнищу и потом наследила в доме. Откуда? Она утром пекла хлеб, потом прилегла под одеяло и ничего не замечала.

– Нет! Нет! – она услышала свой беспомощный крик. Но кто мог прийти ей на помощь? Глуховатая соседка-гадалка никогда не вмешивалась в ее беду.

– Да от тебя несет воском как от священника! – Ты с ним была ночью?! Признавайся, потаскуха! Я все узнаю! Я не остановлюсь! Я убью и тебя и его вместе с тобой! Я закопаю вас живьем!

Он истошно кричал, потянул на себя и разорвал на ней сорочку – она отползала от него – но он за волосы потащил ее к воротам, и бил, пока на стал задыхаться. Она лежала и сжимала губы, чтобы сдержать стоны от боли, и когда потеряла сознание – он бил ее молча и скрежетали его зубы.

Глава 5

Ближе к вечеру пришла нежданная весть. Накануне ночью умерла старуха Агнесса. Ранним утром священник первым обнаружил ее мертвой. Вечерняя месса была отменена. В поздних сумерках казалось, над Коденом стоит шепот о смерти, хотя старуха вела затворнический образ жизни и жила загородом в одном из домов-призраков, как их называли. На улицах только шумная детвора, стайками пробегала за кем-то или за чем-то, детям наплевать на то, что иногда наступает смерть.

И вот осторожный пугающий шепот, пролетающий пылью по ушам, страждущим новостей, перешел в громкие восклицания уличных бродяг:

– Ведьма ночью пройдет по городу! Ведьма ночью пройдет по городу!

Неуемные дети подхватили новость добровольных глашатаев и понеслись с криками по ручейкам хмурых вечерних улиц. Каждый норовил из-за угла состроить страшную гримасу, или согнуться крюком, изображая ведьму.

И старые вороны, знавшие старуху, разгоняли рой молодых воробьишек, от чего им самим становилось еще более жутко, они ворчали, одергивали этих безмозглых, маленьких шалунишек, и собирались на собрание. Зачем? Подхватить хоть малейшую весточку, посмотреть, что происходит вокруг, поделиться своим скудным мнением, обнаружить небывало мрачные краски неба и начать ждать прихода ведьмы с того света. Вороны не могут без ведьм.

Она, несомненно, сегодня ночью пройдет по улицам, выбьет палкой странную дробь, постучится в двери грешников, навестит тех ротозеев, кто забыл закрыть двери на засов. Еще несдобровать тому, кто встретится на пути умершей ведьмы. Месса отменена не случайно.

Но что-то еще висело у всех на языке и не срывалось. Трудно произнести вслух, хотя много раз уже повторено про себя: Ведьма не могла умереть. Слепой не видит явился знак дьявола и его апостолов. Приход состоялся. Как быть простым смертным? Как защититься перед дьяволом?

– Человек для нее – комар бескрылый… пищит, пищит, пока живой – просит пощады, но у кого? – сказал один, тот, что философ.

– Она была в гробу – вот те крест! Сам видел… – засомневался тот, что был свидетелем.

– Смерть ведьмы? Не поверю – я не дурак, – вставил и свое слово Ларс и состроил страшную гримасу на лице, да такую, что глухая Эмилия, принесшая весть о ведьме, заговорила изменившимся голосом, вроде остерегаясь кого-то.

Обычно Ларс при виде этой суховатой бабки, похожей на свою клюку, сразу уходил в сарай. Взгляд у нее недобрый и разговор как ворожба. И пока не застучат за бабкой ворота, Ларс из сарая носа и не показывал. Теперь ему пришлось стоять как вкопанному, прислушиваясь к отстраненному бабкиному говору.

– …Трава кладется под левую пятку…идешь в полночь на кладбище, где уже не хоронят людей. Никого там не должны хоронить… А она крест снизу чертила. Крест чертила перевернутый. И шла спиной к кладбищу…, шла…, будто вел ее кто, – бабка остановила глаза на башмаках Ларса и вдруг замолкла.

– Опять чертовню несешь? – выдавил из себя Ларс.

– …Беда придет.

– Сама ты беда ходячая! Ты в Бога веришь? Или в Мамону? Не слышишь?! – Ларс запирал двери и уже обращался к жене: –Марта! Выпроводи ее.

Но бабка продолжала монотонно бубнить:

…-Нужно обойти кладбище вдоль и поперек (крестом), время от времени говоря: «Вы внизу, я вверху, вы прах и земля, на мне терлич – корона моя. Слово мое крепко, дело мое цепко. Ключ, замок, язык. Аминь. Аминь. Аминь.

Около глухой останавливались люди – знали – не слышит, но спрашивали:

– Ты где слов таких набралась? Старая бестия!

Бабка отвечала:

– Покойница научила. Но не Агнесса – Агнесса не покойница. Запомнила я заговор, слово в слово. Агнесса так не говорила. Не говорила. Все переворачивала наизнанку и крест переворачивала. Не Богу она молилась.

– А кому? Кому? Кому? – вопрошали запуганные люди.

И бабка будто слышала или по губам распознавала вопрос:

– Не назову имя того короля. Не пришло имя. В гримуарах оно вписано.

– Откуда ты можешь знать?

Ларс, увидев толпу, снова вышел за ворота.

А глухая Эмилия все вещала:

– Нельзя на кладбище к другому обращаться. Нельзя завязывать цикуту. Ядовитая трава завязывается с заклинанием кусточками у самого кладбища. На вред, на порчу. Ходит за домом твоим… ходит уже кто-то.

Ларс оглянулся назад:

– Замолчи ты, каркаешь. Никого там нет.

– Хо-дит, хо-дит, тот, кто ночью принял исповедь ведьмы… Смотри…

– Да что ты несешь! – завизжал на всю улицу Ларс. – Не буду я никуда смотреть!

Люди, перекрестившись, начали расходиться. Видно, правда, Эмилия из ума выжила. Ларс будто громом пораженный, стоял, боясь шелохнуться и вздохнуть. Бабка еще верещала о ведьме, непонятными словами, да так, как может рассказывать лишь свидетель немой сцены прошедшей ночью.

«Как она может знать? – думал Ларс, – Кто еще там был, кроме меня?»

– Ты когда у ведьмы была в последний раз? – решился он спросить Эмилию.

Но соседка все шептала уставившись в одну точку, не замечая никого вокруг себя.

«Сегодня, под утро, я видел ее живой. Со священником они разговор вели. Может он ее исповедовал? А не ровен час, может он ее и лишил жизни-то…»

Ларс перекрестился – неспокойно было на его душе. Растерянно бормотал какие-то несвязные фразы, не слушая этой спятившей из ума бабки. Еще он проследит, как та медленно удалится за ворота, но не зайдет в свой дом. Он выбежит следом, и будет следить, пока перекособоченная бабка не дойдет до края улицы, и не скроется за углом последнего строения. Ларс вернется, и обнаружит, что Эмилия сидит на лавке в их саду – он не поленится и снова выйдет из своих ворот… А там, на улице, в сорока-пятидесяти шагах, стоит та же Эмилия, но без лица – она тянет к нему руки с повисшими костлявыми кистями…

О черт! Где призрак? На дороге или в саду? Нет! Не узнать истину, когда дьявол издевается над тобой.

Марту он нашел за домом – она безучастно сидела, прикрывая платком синяки, и вдруг произнесла: «Он идет за мной…». Но произнесла, едва шевеля губами, Ларс не расслышал слов, и никто этого не мог слышать.

…Вот и сидели они поздней ночью как неживые, как восковые… ждали рассвет. Никто и не думал возвращаться в дом. Еще увидели они, как по улице, берущей начало от костела, пробежали двое человек, по виду будто недоростки…, да еще свинья прошла по улице – тихо, без хрюканья, только рычание какое-то было, привидится же.

Глава 6

По листьям деревьев пронесся ветряной ураган. Неистово каркая, над костелом поднялась стая ворон. К задним воротам костела Непорочного зачатия подъехал экипаж – люди в черном открыли дверцы – вытянули гроб – сняли крышку – медленно внесли гроб в церковь, и выделялись под белом саваном руки ведьмы, сложенные на животе. Ткань доставала до худого носа ведьмы, и черные волосы растрепались под ветром в разные стороны. Похоронщики шли к боковому входу, и перед самой дверью крышку гроба закрыли, и внесли гроб, не перекрестившись.

Несколько любопытных наблюдателей смотрели эту сцену – одному из них показалось, что ведьма повела в его сторону указательным пальцем, другому, что она приподнялась в гробу. Оба поняли, что стали свидетелями чего-то неестественного, что им не следовало видеть… Теперь каждый куст и каждый шорох в кустах вокруг них таили в себе угрозу. И сидеть в кромешной тьме, рядом с костелом, им стало страшно. Они, как зайцы, бросились наутек, позабыв свои плетки для скота и одну из котомок.

На другой день в церкви Непорочного Зачатия Пресвятой Девы Марии началась заупокойная месса. Совершал ее приходской священник отец Марк. При жизни старуха Агнесса не посещала церковного прихода. Была ли усердна она в своих молитвах – этого никто не мог сказать – знали только, что занималась она знахарством, лечила кого от падучей, кого от проказы, но не гнушалась и наводить порчу. Люди не ожидали, что гроб поставят в храме, под алтарем. Осторожный шепот проходил между колоннад, под барельефами со сценами распятия Христа, над опущенными глазами прихожан. И шепот нес тревожные новости – на отпевании много чужих. Они присутствуют, скрывая себя под покровами капюшонов. И прихожане поэтому разглядывали лишь тени, бросаемые чужеземцами. Между тем, цветы в просторных садовых вазах, вдруг потяжелели от обильной росы, и бутоны стали срываться с хрупких стеблей и катиться под ноги впереди стоящих. И все неистовее были трепетные метания теней горевших свеч на высоких стенах.

Всех тревожили давние слухи о причастности старухи к колдовству. Те, кто не верил этому – молчали, не пытаясь однако оспаривать подобные домыслы. Треск свечей был явственно слышен в настороженной тишине. От алтаря будто веяло холодом. Угрюмость сводов, отстраненность лиц сгущали царивший в костеле дух тревожных ожиданий. Разговоры стаями ходили по залу и незнакомец, незаметно проникший с толпой, прислушался к разговору прихожанок.

– Ведьму отпевают в церкви. Глаза б мои не видели.

– Пришла же…

– Кто? Она?

– Да ты, прости Господи.

– Пришла, потому как люди не верят, что померла она. Ведьмы тяжело отходят. Вон сколько народу ждали ночью, что она пройдет… Слышала, фру Анна? Мой-то старичок тоже поплелся…

– Слышала другое – ведьмы передают колдовство свое перед смертью, иначе долго мучаются. Вот и ищут кого за руку схватить тогда и испустят дух. Кто был с ней, когда она помирала?

– Страсти какие рассказываешь, фру Анна. Хватит об этом. Смотри-ка, Кристина приехала…, – и пожилая прихожанка одернула другую, сидящую рядом, указывая на молодую девушку у гроба старухи. – Выросла и не узнать ее…Только волосы такие же, так и вьются.

– Ах, Кристинка, – задумчиво вздохнула Анна, – худенькая большеглазка. Ну ты знаешь, я не узнала сразу ее. Она вытянулась вся… расцвела, как цветок.

– Худая трава быстро растет.

– Видела бы ее мамка, да пропала, наверное, и косточки в земле уже погнили. Хоть схоронена или нет, вот что важно.

– А Агнессу то клянут, по чем свет стоит. Ведьма – не ведьма, а подобрала сироту, вырастила, отправила в девичий пансион.

– Слушай, фру Хельга, говорят, покойница имела сына?

– О сыне давно идут пересуды, да никто его не видел. Агнесса одна поселилась в наших краях, потом, на старости лет, Кристину приютила.

Зазвучал орган, мгновенно заполнив пространство протяжными звуками, и едва смолкли трубы, как разговор старух возобновился.

– Фру Анна, ты помнишь дом за Туманным озером? – Хельга не могла никак успокоиться.

– Зачем вспоминать – в нем живет отец Марк.

– Нет, фру Анна. Другой дом… Заброшенный дом, по левую руку от кладбища. В нем когда-то проживало одно семейство. Давно это было. Мы еще девчонками бегали в тех местах собирать землянику, костянику. Помнишь? Около дома ягоды росли, одним словом, ковры красные, а не ягоды. Столько их высыпало на опушке. Но к дому подходить мы боялись.

– Да-а… Хозяйка там была, – Анна вздохнула.

– Не говори, злая, как собака. Мы боялись. У нее прозвище было «ягодная собака».

– Вот ты сказала, а меня аж всю передернуло.

– А потом мы узнали, что похоронила она мужа, горевала по нему, а может сама и замышляла сжить его со света.

– Господь с тобой, – Анна перекрестилась.

– Так вот тронулась она, сказывают, умом, после этого. Мальчик, сын ее, когда его привезли в город, был как скелет, ага, такой худющий. Он оказался в приюте святого Петра, потом поступил в семинарию. Теперь может и священствует где… Покойная Флорина хорошо знала эту историю. Она тебе не рассказывала? Вот по ее словам, вроде Агнесса и была той самой хозяйкой.

– Да ты что!

– Ведь Агнесса поселилась в наших краях лет семь-восемь назад, не больше. А истории той семьи десятка четыре минуло. Еще подозрительно, старуха жила в доме, один в один похожем на тот пустующий.

– Попробуй, дознайся до правды…

– Какая она красивая в гробу…

– Повзрослела, ничего не скажешь…

– Да я про покойницу… Говорю, красивая она в гробу, помолодела…

– Сатана таких и призывает.

– Ой не говори таких слов в храме-то, – попросила Хельга. – Исповедалась она? Как ты думаешь?

– Почем мне знать? Может, отец Марк упросит Господа позаботиться о ее погубленной душе.

– Ой, побойся Бога, не дразни душу ее. Не касайся. И хватит об этом.

– И то правда! Прости меня, Господи, – перекрестилась Анна и оглянулась на исповедальню, что темнела в углу храма. Ей показалось какое-то шевеление в исповедальне, но тревожить свою подругу подозрениями она не стала, ее отвлекло другое. Одной из женщин стало плохо – теряя сознание, она опустилась на пол, и толпа взяла ее в круг.

Ларс находился у паперти, он не смог подняться в храм. Поеживаясь от холода, он прятал руку с отпечатками зубов на кисти – и снова в своей голове он не находил никакого объяснения этому. Марта его не кусала, никто его не кусал – откуда этот чертов отпечаток. Что это все значит? Оправдывая свое поведение – он переминался с ноги на ногу, бормотал себе под нос несвязные слова, когда перед ним вырос священник.

– О! Святой отец!

Отец Марк вытаращил на него глаза – и вместо слов утешения, лишь прошипел в ответ то, что нельзя было расслышать.

До Ларса донеслось: «Марта… Марта…. Amen”. Он отвернулся как от скверны, а когда убрал свою ладонь с глаз – никого перед ним не было.

Глава 7

…На кладбище, после опускания гроба и траурной речи священника, когда захрустела земля под лопатами могильщиков, народ стал расходиться.