Падший ангел. Явление Асмодея
- -
- 100%
- +
Кристина очнулась у самого края могилы – в ушах хруст потревоженных корней, шепот, косые взгляды украдкой и вдруг прорвался голос двух могильщиков:
– Вспомнил! Ведьма укусила Пануса!
– Стой, о чем ты?
– О том же. Ведьма ему передала злую силу – вот он с тех пор и мечется.
– Это ты про однорукого? Еще бы не метаться, когда руку оттяпали. Помню, он приходил ко мне, жаловался, – руку раздуло так, что ни одна трава или мазь не помогали. По знахаркам пошли, по травницам – без толку. Гной пошел. Из-за этого отняли. А все думали собаки бродячие покусали.
– Одно не возьму в толк, зачем старуха кусала его?
…Вдруг птица села на плечо девушки – она не испугалась, не поворачивая головы, сделал движение рукой и накрыла руку священника. Легкий холодок пробежал по ее коже. Он подошел незаметно и говорил тихие слова.
– Смиритесь, дитя мое. Примите мои искренние соболезнования… Поверьте, я скорблю вместе с Вами и молюсь за покой души усопшей. Пусть даст Господь Вам силы пережить эту утрату.
Все было сказано, чтобы успокоить, но почему она улавливала для себя какое-то предупреждение? И ослабели ее ноги. Она опустилась на колени, поцеловала руку священника, прижалась к ней щекой – запахло ладаном. Ее взгляд, затуманенный слезами, блуждал вокруг, будто выискивая нечто недостающее ей сейчас. Отец Марк помог ей подняться, и они еще долго стояли, переговариваясь о чем-то, пока не удалились могильщики, и не остался последний из пришедших на похороны, какой-то щуплый человек, он брел за остальными, оглядываясь на Кристину и священника. Казалось, он хочет что-то сказать.
На выходе из кладбищенских ворот Кристина вдруг пошла направо, на пустующее место, и упала как подкошенная.
– Да что с Вами? – священник склонился над ней.
– Не знаю, я просто упала, и мне так хорошо в этом месте. Я бы осталась здесь.
– Не говорите глупости, только Господу угодно знать наш последний час на земле.
Кристина посмотрела на деревья, нависшие над низкой каменной оградой кладбища. В тревожном шепоте ветра, она улавливала странные знаки. Будто послание свыше. И там, где роскошно цвела белая сирень, пошевелилась ветка. Девушка отвела глаза, но невольное любопытство вынудило ее вновь взглянуть на сирень. Белеющая человеческая рука показалась из листвы, проползла по цветкам, по-змеиному изогнулась и исчезла, оставив лишь смердящий запах. Кристина прищурилась, и прошептала: «По веткам ползет змея, а мне мерещится рука… По веткам ползет змея».
Священник угадал ее настроение. «Иногда случается подобное», – были его слова. Особенно в минуты глубоких переживаний нам видится что-то нелепое, неестественное. И в таких случаях помогает молитва.
Кристина вцепилась пальцами в сутану священника, представляя его волевое лицо, отрешенный взгляд, несущий какую-то глубокую, затаенную печаль. Сегодня она видела отца Марка впервые. Но казалось, что он ее давний добрый знакомый. В церкви он долго не отводил от нее взгляда, не стесняясь посторонних. Почему так пристален был тот взгляд? Что его угнетало? Ведь в какой-то момент мессы он повел себя суетливо и нервно, совершал неуклюжие движения, буквально спотыкался на ровном месте. Казалось, он на грани того, чтобы разорвать на груди сутану и вырваться из-под сводов храма на воздух. Поведение священника никак не соответствовало тому образу, который был знаком каждому прихожанину, образу верного и строгого служителя Господа со спокойным выражением лица, сдержанными манерами и медленной, словно вкрадчивой речью. Эти странности не ускользнули от прихожан. Они незаметно обсуждали священника.
Теперь он произносил много утешающих слов, и Кристине в какое-то мгновение показалось, что не священник так нежно обнял ее у могилы, а другой человек, чье лицо она не может разглядеть; и скользящие длинные пальцы на ее руке принадлежат не священнику. Может это кто-то другой, в маске?!
В смутном восприятии происходящего она не улавливала смысл его речи. Но вот на ее запястье сверкнул браслет, обжигая холодом металла. Она одернула руку и прошептала:
– Отец Марк….
– Талисман должен быть всегда с тобой. И молитвенник. Возьми его. Читай молитвы.
– Отец Марк, должна сказать Вам, один прихожанин кинул в могилу амулет… Зачем он это сделал?
– Много суеверных людей. Не бери в голову. Никогда не отходи от веры. Не забывай по утрам приходить причащаться. Ступай с Богом.
Священник осенил Кристину крестным знамением. Ее последующую благодарность никто не услышал… Она пролепетала что-то… Высокий его силуэт еще виднелся в отдалении между деревьями, и наконец слился с зеленью леса.
Поднялся ветер, прошелестел нападавшей листвой. За спиной Кристины послышалось жаркое дыхание, и страстный голос священника.
– Вы вернулись? – спросила она, не поворачивая головы, но только ветер прошелестел по одежде, никого рядом не оказалось.
Да нет же, нет! Он здесь. Что почудилось, а что окажется правдой? И рука, змеей взмывающая в кладбищенской листве, и уходящий викарий… Никто не уходил. Он не оставил ее здесь одну! Вот он, и она вновь нашла в нем опору. Она держится за его сильную руку, слушая тихую молитву. Ей хочется оторвать от земли глаза, но взгляд привязан к развороченным камням. И все сильнее разносится запах смерти. И тогда она увидела что-то жуткое… она рванулась в сторону, падая и снова вскакивая на ноги, и пытаясь, пытаясь отторгнуть от себя это страшное видение.
Глава 8
Кристина бежала долго, пока не истощились силы, пока не прислонилась к смолью хвойных истуканов. Отдирая налипшие на руки куски смолы, она перешла открывшуюся лощину и уже без сил рухнула в траву под вековыми дубами. Мягкий покров земли… от него исходила прохлада и запахи лесной сырости – девушка дышала ими и не могла надышаться.
Разбросанные руки, глаза распахнутые от вековой тишины, устоявшейся в этом закрытом пространстве. Ей стало легко. А взгляд улетал к высоким сомкнувшимся ветвям дубов. Дуб защитит от всех напастей. Под ним не могло быть зла, ведь зло там, где люди, со своими пороками, суетой и безверием. Она не была в этом лесу столько лет и чувствовала его покровительство, его защиту. Она равнодушно посмотрела на исцарапанные руки, пятна крови, разрывы материи на платье, и ссадины на ногах. Она не могла уже вспомнить, что привиделось ей на кладбище. Так защищалось ее сердце от скопища блуждающих привидений.
Смеркалось, когда она, через ополье, вернулась в город. Вспомнила, где укрывался пролаз в стене, через который раньше часто пробирались с подругами после лесных праздников и игр, и выныривать на улицы Кодена. Теперь она была похожа на пугало огородное – в таком виде можно только ворон пугать – думала она, прячась от каждого прохожего.
Перебежками между домами, ей удалось незамеченной в своем рванье добраться до сердечной подруги. Эльза встретила ее как заботливая сестра, помогла смыть всю грязь, подобрала пудру для замазывания ссадин и одежду на первое время. Когда они примеряли платье – двери распахнулись – в проеме стояли старухи, стояли, как немые. И зачем они пришли – было непонятно, пока одна из них не заговорила.
– Ты должна была явиться на поминальную обедню. Из родни Агнессы только ты осталась. Тебя все ищут… А ты все прихорашиваешься. Смотри! Твоя бабка все видит. Не простит…
Девушки засобирались.
– Слушай, как они узнали, что я у тебя?
Эльза пожала плечами.
Старухи повели девушек к одному дому, где были накрыты столы. Она узнала – это был дом фру Эмилии, той глухой странноватой горожанки, которую однажды упомянула покойная бабка Агнесса. Но почему одна из старух вцепилась в запястье руками как собака зубами? И нельзя вырвать руку – становится больнее.
Навстречу вышли какие-то незнакомые женщины и стали зазывать подошедших:
– Оголодали – покушайте!
– Озябли – погрейтесь!
…Над столом стоял затхлый воздух. И люди, люди, охмелевшие от рябинового вина и жары, вели себя как нелюди, чьи рыла лезут к тебе, распространяя зловоние и брызжа слюной. Она не могла никого узнать – чужие, очумелые лица. И крик! Крик, вырвавшийся из ее груди, вынес весь смрад и разом все затихло. Настороженные глаза вдруг уставились на Кристину, с осуждением и укоризной – они не были пьяны – все привиделось, и никто не приближался к ней – это тоже только почудилось. Вбежала Эльза – Кристина пробралась в угол стола, увлекая за собой Эльзу. Им налили киселя и прошептали:
– Она здесь с нами…
Люди распахнули окно, хором что-то прошептали и выкинули холст, на котором усопшая была опущена в могилу. И закричали невпопад:
– Иди домой! Агнесса!
Остальные подхватили и крикнули с еще большим остервенением:
– Иди домой! Агнесса!
И казалось со всех улиц раздавалось с укором:
– Иди домой! Агнесса! Иди домой! Агнесса!
Глава 9
– Ларс! Ла-а – арс? Вылезь на минутку, дело есть. А!? Да не прячься! Я и с закрытыми глазами тебя найду, – ушастый толстяк Юханнес стоял в проеме сарая, упершись руками в бока, и ласково уговаривал друга Ларса выбраться из погреба.
– Не ищи, а то сарай развалишь, – неохотно отвечал Ларс. В последнее время он стал стесняться своих друзей из-за этих проклятых слухов о его семье. Поэтому не проявил большого желания покидать свое укрытие, и продолжал возиться с бочками для разных солений.
– Ох, Юха, Юха, Юханнес… – рассуждал Ларс. – Нос твой длинный. Везде суешь… Кто тебя просил меня искать? Уговариваешь меня. Да? У? А я все равно не вылезу и работать не-е-е пойду. Ага… Ни за какие коврижки.
– Ларс. Ларс. Ларс?
– Таскайте селедку сами. Без меня она не протухнет. У меня спина болит. Вот тебе мой ответ! – и заворчал: – Сдалась мне ваша селедка. За пол гроша спину гнуть….
Юханнес лукаво ухмыльнулся, ожидая своего слова:
– Оно и понятно! Лучше ночами бегать вокруг кладбища, а днем спать в сарае!
– Где хочу, там и бегаю… Там святотатства по ночам. Тебе как живется-то?
– Ларс. Не тараторь. Погоди.
– Что вы понимаете? Грузите рыбу без меня. Все! Уходи!
– Ларс! Не ершись! С тобой не то происходит. Ты от всех отбиваешься, как от чумы. Молочника обидел Стена. Да ладно, я чего пришел-то… Тут у Иоахима беда случилась…
– У портного?
– У него.
– Ну выкладывай!
Юханнес открыл было рот, но Ларс доселе еще не показался. Он снова посмотрел на проход в сарай – когда ж он вылезет?
– Ларс. Ты, конечно? толстяк. Но я-то потолще. Вот и смекни, кому лучше лезть? Мне к тебе или тебе ко мне?
– Тебе ко мне. Я пожирнел.
– Да покажись ты! Вот упрямый.
– А эт зачем? Не скажешь?
– Ларс. Хватит…
Ларс выбрался из-за перегородок. Весь в соломе, куриных перьях, помете и опилках. Он щурил глаза на солнечный просвет и от этого казался очень потешным.
– Ага, узнаю – узнаю своего друга, – довольно сказал Юханнес, хлопнул этого друга по плечам и внимательно посмотрел на лицо Ларса.
– Ты чего?
– Это Марта?
– Не говори мне о Марте.
– Нет, я о царапинах на лице.
– А! Да по-хозяйству.
– По хозяйству, значит, так-так.
– Не такай. У самого глаза красные как у быка. Сказывай про портного! – Ларс притворно скорчил гримасу боли, поставив руку на поясницу. Юханнес одним увесистым хлопком по спине приятеля развеял всякое притворство, а заодно и пыль, которую Ларс на себя собрал.
Они уселись в тени раскидистого дуба – обсудить происшествие, пока Марта должна была вынести пару кружек ароматного вина.
– Ларс, послушай, не знаю как сказать, я пришел к тебе вот почему, – начал разговор Юханнес. – Поверни-ка уши сюда. Пропала дочка у Иоахима Меека, пропала с концами. Ага.
– Где пропала, ты скажешь наконец?
– Никто ничего не знает. Жалко его. Старый уже портняжка, да еще и хромой в придачу. Ходить-искать тяжко для него. Подсобить надо. Позавчера она пропала… Олина – зовут… звали… Подожди, не перебивай. Дай, доскажу. Мы смекнули. Пропала она в ночь, когда старуха умирала. А ты бродил как раз в том краю. Ну, не отпирайся. Я как узнал – сразу к тебе… Ага. Ты понимаешь…
– Да-к по-вашему, я упрятал дочку Иоахима?
– Да ты в своем уме?! Никто про тебя дурного слова не скажет. Все знают, ты ходил за Мартой…
Ларс побагровел как рак, вот бы щелкнуть этого болтливого Юханнеса по его горбатому носу. И Ларс, выпучив глаза, спросил пришельца:
– Как все знают? Ты разболтал?
– Нет, погоди.
Показалась Марта – на ее лице тоже виднелись ссадины.
Юханнес поблагодарил Марту за угощение, опустил глаза, дождался когда уйдет хозяйка и продолжал:
– Я неправильно выразился. Не все знают, что ты того…ночью…ну, как сказать? Что Марта ночью…
– Не пойму, о чем ты? – Ларс в таких случаях был не прочь прикинуться глуховатым.
– Ларс! Это ты у соседки научился…
– Чего?
– Чего, чего… Глухоте дурацкой! Скажи прямо, Ларс, ты видел или слышал чего? А? Той ночью…
Он стал расталкивать Ларса, будто проверял в пустой бочке остатки вина.
– Чего я видел? – недоуменно отозвался Ларс, но страх уже закрался в его сердце. Он вспомнил тот голос, что звал его под домом священника. Может это Олина и звала его?
Юханнес пристально посмотрел на него:
– Поэтому тебя ж спрашиваю. Лес, кладбище, поляна, озеро и дома – глянешь, и будто черт уже на шее сидит. Как понесло тебя ночью в те места? Меня туда вилами не загнать… – Юханнес сделал паузу, и продолжал: – Может люди тебе ночью попадались незнакомые? И дочка Иоахима с ними? А? В платье она была красном…
– Она ж такая набожная была… Говорят, и не гуляла ни с кем. Каждый день на службу в костел ходила. Она ни с кем никуда не могла пойти. Вот что! – Ларс твердо решил утаить историю с голосом, который ему послышался. Обвинят чего доброго, что не спас.
Юханнес принялся за рассуждения:
– И я так сужу. Не могла она сама в лес-то… Священник заходил к Иоахиму – справлялся, что с ней.
– Священник исповедовал старуху…
– Когда? Ночью?
– Да!
– А ты почем знаешь?
– Знаю, раз говорю… Старуху ведьму, ночью, в ее доме… он будто причащал, а может исповедовал… в ее доме… Еще помню, луна была полная, видимость хорошая… Собаку видел бродячую. В доме она старухи. Ну это потом, а раньше, на поляне… Я правда подивился тому, что…
– Ага, ага…Чему ты подивился на поляне?
Ларс засуетился. В глазах появилось оживление:
– Не поверишь, Юха. Из далека светилось на поляне пятно. Я отмахнулся, думаю, нечистый путает… Сам понимаешь. А потом видел на том месте след кострища и травы примятой. Будто люди там были.
– Где?
– На поляне.
– Та-ак?
– Все. Больше ничего не видел. Но погоди, погоди… Я вспомнил про собаку.
– Где?
– Я ж тебе говорил: перед домом ведьмы бегала собака… А меня-то моя не признала. Теперь понял почему – я принес запах другой собаки, из леса.
Конечно, Ларс еще готов был рассказать о крысах, что как ручные белки, сидели на его плечах перед домом священника. И после того похождения – одна из серых тварей завелась где-то за стеной в доме, и ночами неуемно скребется. Но насмешник Юханнес поднимет его на смех, не поверит в этот бред. А вот судачить о том, как Ларс испугался крыс, будут за каждым углом. И следы от ног Марты утром, на полу – их надо скрыть от всех. Никто ничего не должен знать – иначе заклюют.
Между тем Юханнес сделал большой глоток, от удовольствия крякнул, протер сосульками повисшие усы, и приступил к рассказу:
– Вот мы со Стеном облазили до зари всю округу. Иоахим тоже пошел, но отстал где-то… Вот мы со Стеном… Он теперь домой пошел, за съестным, а я прямиком к тебе… Ох, плечо еще не отошло – мы ж, два дурня, колья на себе таскали. Для защиты стало быть. Ага… Слушай, на поляне мы нашли это место – трава смята, следы вокруг. Сначала мы смекнули. Ага, сохатый забрел. Осмотрели – Стен нашел капли запекшегося воска, а рядом отпечатки каблуков от мужских ботинок – каблук потоньше, чем мы носим, только пастырь в таких службу ведет и еще копыта, ага… копыта, будто скотина чья-то забредала. Знаешь Ларс! Не совру, в воске торчали волосы, бабские волосы… Ну ни чертовщина? У? Ларс? И еще следы босых ног нашли, вроде женский и детский.
– Сдается мне, вы со Стеном крепко заложили глотки перед походом…
– Вот тебе крест, Ларс. Говорю, как на духу. – Юханнес почесал свою бычью шею и по-бычьи заводил глазами, будто готовился пободаться. Увиденное накануне крепко его озадачило.
Ларс задумался:
– Слыхал я о черной мессе….
– А может, выведаем чего у викария? – предложил Юханнес.
– Не надо.
– Чего так?
– Не надо. – Ларс заметно занервничал.
А Юханнес пытался рассуждать:
– Он много знает священных книг…
– Не знаю.
– Ларс! Скажи начистоту! Не доверяешь ему?
– А вдруг он не священник. А?
– Как?! Ты в своем уме? Его прислал епископ… Как его? Вылетело из головы имя епископа.
– Сердцем чую, замешан священник. Скоро он себя выдаст. Мы не должны подавать виду…
– Да у него полный костел на службах. Он и хворобу лечит. Вот приходил недавно узнавать, что да как.
– К кому?
– Что?
– К кому приходил?
– К Катарине моей. Не ко мне же…
– Запутано все. Чего он ночью у ведьмы сидел, за столом, как статуя? У меня голова ходуном ходит. Вот бабки говорят о каком-то наговоре, который ведьма перед смертью через руку передает…
– Слушай поменьше этих бабок. Бедный Иоахим, жалко мужика, плачет денно и нощно. Хромой ведь, а лазил по лесу, верил, что найдет.
– Да замолчи ты! – крикнул Ларс на пса, зарвавшегося лаем. – Да и от нас проку мало. Вон кобель мой надрывается – жена твоя вроде подошла…
– Уже прибежала! Вот принесла нелегкая…
– Здравствуй Катарина! – заговорил Ларс заискивающе.
– Марту позови! – потребовала Катарина.
– Болеет она…
– Чем заболела?
– Упала… вон во дворе… на голову жалуется. Просила не трогать ее…
Катарина давно поняла, что происходит в доме Ларса – не стала она теперь говорить о наболевшем, чтобы не принести Марте большего вреда.
– Ладно, скажи завтра зайду.
– Скажу-скажу. Ты вон забирай своего муженька, только не ругайся… не ругайся в моем дворе… И ты Юха, не горюй. Одного Иоахима в горе не оставим. Вот напасть то, а?!
Катарина развернулась и ушла.
– Вино у тебя славное. Получше, чем в погребах Ратуши. Ты пил их вино?
– Нет.
– Ну и правильно. Пусть ратманы пьют. Лучшие сорта винмейстеры всегда оставляют для себя. Ларс, ты это… Марту не бей, не виновата она и наследила она в доме может потому что выскакивала во двор когда пекла для тебя пумпушки всякие. Во двор выскакивала. Понимаешь? Во двор. Вот!
– А ты почем знаешь? – завелся Ларс.
– Да ну тебя!
Юханнес встал и поплелся со двора.
Глава 10
На третий день после похорон старухи Агнессы Кристина перебралась в ее дом на правах бывшей воспитанницы усопшей. С раннего утра и до раннего вечера она помогала стряпухам готовить для поминок еду и встречать людей, которые пешком преодолели длинный путь от города. Расстояние никого не смущало и не останавливало. Люди тихо приходили и тихо уходили.
Незаметно все стихло – закрылись двери зала и дома, за последними старухами. Кристина оказалась одна в двухэтажном старом доме. Здесь прошло ее детство, и с каждым предметом были связаны воспоминания. Мансардная комната, в углу как поднимаешься по лестнице, здесь все как прежде, кровать, сундук и миниатюрные окна выходят в лес, и за краешком леса виднеется поляна. Там она научилась однажды играть на сопилке. Это случилось в те времена, когда бродячие театры останавливались на поляне на ночевку. И старый музыкант подарил Кристине маленькую дудку, и сказал на прощание: «Жди рыцаря, девочка».
И чудилось ей, большеглазому созданию в ту пору: спешит, спешит к ней, по дремучим лесам, по заснеженным сопкам, он – ее отважный рыцарь. Его одежды покрылись снежным инеем. Но он слышит волшебный звук сопилки…
Вот-вот вынесет его ретивый конь на поляну, промчится навстречу ветру, чтобы забрать Принцессу из дома, увезти ее в далекий замок. И всегда в ее детских представлениях, на туманную или заснеженную поляну являлся черный рыцарь – и никогда она не видела его лица. Уличные скоморохи, ночами греющиеся у костров, языки пламени которых были похожи на шутовские колпаки, они тоже не могли ничего о нем сказать, но и не отрицали его существования, а некоторые даже видели его силуэт на фоне ночного неба.
Если поскакать к той пологой горе, чьи очертания видны за лесом, там рукой подать до сверкающих в снегах гор, до замков, где живут рыцари и их невесты. Но почему людская молва доносит вести, что в отрогах Гундеборду не рыцари – а нечисть, которую следует опасаться. Кристине не хотелось об этом вспоминать, но были сны, когда рыцарь наклонялся к ней с лошади и у него не было лица. Жуткие сны – она отгоняла их, но не могла выбросить из головы.
Она стянула верхнее платье, и поменяла свою нижнюю женскую рубашку, на ту, что ждала ее в сундуке. Рубашка немного не доставала щиколотки, закрывая икры и не доходила до запястья, хотя была широкой в рукавах. Такие рукава специально вышивались длинными для долгих девичьих сновидений, но детство позади и руки Кристины теперь смешно торчали тонкими запястьями.
Когда настала ночь, воспоминания детства растаяли как сон. На смену им пришли другие ощущения. Ночная прохлада, шелест деревьев, пение ночного соловья. Когда в окно стали биться мотыльки, слетевшиеся на свет комнатной свечи – перед ней предстали угрюмые лица людей, бывших в церкви и оглядывавшихся на улице, любопытные взгляды тех, кто приходил сегодня в дом. Голоса и шепот, шепот, шепот… Она долго не могла уснуть. На душе было тревожно. Пришлось сидеть на кровати, свесив ноги и упершись руками в подбородок. Она подкрадывалась к окну. Вдали стелилась поляна под низкими облаками туманов. Поляна притаилась в серой дымке, как завороженная. Может пришли снега, может болотом затянуло – картина, наблюдаемая Кристиной из окна, несла в себе какой-то жуткий смысл.
Кристина поежилась, в комнате было прохладно и сыро.
Источенные червями панели, потрескавшиеся бревна перекрытий. Истрепанные драпировки. Бледная грибообразная поросль. Это то, что она разглядела при свете пылающих свечей.
Она укуталась в плед, но напрасно надеялась уснуть, вздрагивая вместе с пламенем свечи, при каждом шорохе и неистово крестясь. Звуки за окнами становились все разнообразнее. За окном бушевала стихия. Слышался стук дождя, к нему добавлялись скопища других звуков. Проделки ветра. Кто еще умудрится так беззастенчиво хлестать ветками деревьев о крышу и завывать, точно гиена, внедрившись в каждую дыру дома? Она улыбнулась своей догадке. Ветер изловчился и вот уже черпаком разбрызгивал воду по окнам, и куда-то проникал так, что жалобно постанывал. Ночь превращалась в кошмар. Вот донеслось протяжное прерывистое дыхание и скрежет когтей о дерево. Это опять был ветер, заигравшийся в щелях крыши.
Внезапно ветер утих, и тогда в повисшей тишине послышались шаги, неторопливые, тяжелые шаги. Кристина узнала их. Звук этих шагов она помнила всю жизнь. Их нельзя было ни с чем спутать. Они звучали то отчетливо, то приглушенно. Так хромала старуха. А вдруг разговоры о ее смерти были не случайны?
Кристина опрометью соскочила с кровати, подбежала к двери. Протянула руку к дверному кольцу, но даже не сделала попытки приоткрыть дверь, и отдернула руку. Страшась пошевелиться, она прижалась спиной к двери, на которой крючек болтался на одном гвозде и не смог бы выдержать сильного толчка снаружи. Из коридора раздавались шарканья и шорохи, писк и плач, словно адово племя поднялось из преисподней и расползалось по старому дому. Слышался стук в какие-то двери. Вдруг за спиной Кристины ее дверь вздрогнула, будто по ней ударили чем-то с другой стороны, потом еще раз, и еще, но у Кристины хватило сил сдержать напор. Это были глухие, несильные удары.
Вдруг все затихло, и где-то отдаленно как будто опять послышались шаги покойницы, та еще долго бродила по комнатам, проверяла давно установленный порядок вещей или искала что-то позабытое.
Глава 11
Щель, в которой таят огоньки и мелькают тени, щель, из которой струится холод, приносимый вездесущим ветром, она уплывает и уносит за собой дверь. Дверь все дальше и пальцы, что тянутся к ней – уже не достают… Дверь уплывает вместе с полом все дальше, а от щели лишь далекий свет маяка. И если ты не справишься со страхом после крушения морского судна, не успеваешь ухватиться за спасительные обломки от твоей шхуны, разбитой штормом – ты пропадешь.
Взмокшую от пота – ее выбросило из полузабытья – она обнаружила себя на полу, ей пол показался спасительной шлюпкой в штурмующем море, она отпустила предметы, за которые держалась, сохранив зажатым в руке лишь браслет священника.