Не будите спящих демонов. Персонажи народных сказаний и герои реальной истории

Франсиско Гойя. Сон разума порождает чудовищ. Офорт из цикла «Капричос». 1799

Имя речной богини

Светлой памяти моей бабушки Анны Васильевны Дмитриевой, урождённой Хижненко

От прошлого остаются осколки, но и те драгоценны…

Моя бабушка по материнской линии родом с Черниговщины. Девятилетней девчонкой оказалась в Енисейской губернии, в Канском уезде, куда в начале XX в. перебралось крестьянское семейство, насчитывавшее вместе с нею шестерых детей. Муж тёти, маминой сестры, – уроженец Тернопольской области. Тоже из семьи переселенцев, только более поздних.

В годы моего деревенского детства домашние застолья непременно сопровождались пением. А пели родственники славно. Так что украинские песни я, сибиряк по рождению, чалдон по отцу незнамо в каком колене, узнал и полюбил с малых лет.

От покойных родителей мне достался десяток чудом уцелевших патефонных пластинок, как принято именовать грампластинки, изготовленные из шеллака и рассчитанные на скорость вращения 78 оборотов в минуту. (Для тех, кто не застал эру патефонов, поясню: шеллачные диски хрупки, как стекло, и содержать их в целости и сохранности гораздо сложнее, нежели долгоиграющие виниловые.) В числе музыкальных произведений, записанных на этих пластинках, есть и знаменитая песня «Верховино – мати моя». Недавно я снова слушал её. И опять споткнулся на рефрене: «Дана, шiдi, рiчка, дана, дана…»

Что означает эта фраза? Сетевой поиск по ней привёл на форум сайта «Українськi пiснi». По утверждению одного из форумчан, в опубликованный текст «Верховины» вкралась неточность: в два слова записали одно – «шiдiрiчка», производное от «шiдi-рiдi»[1]. В гуцульских народных песнях, образы и мотивы которых использовал Михаил Машкин, автор слов и музыки «Верховины», встречается именно такая припевка: «шiдi-рiдi, дана». Её и примем за исходный вариант.

Начнём со слова «дана». Популяризаторы славянской архаики пишут его с заглавной буквы, считая именем языческого божества. Основания для этого как будто есть. Выдающийся историк XIX в. Н. И. Костомаров полагал, что Дана – богиня воды в славянской мифологии, покровительница рек, ручьёв и водоёмов: «Как вода, начало вещей, вечно прекрасная, вечно свежая, она была дева и вместе жена, т. е. супруга солнца. Так Длугош описывает ее (Hist. Polon., p. 36)… Она была совершенно тождественна с греческою Дианою, или Артемидою. Эфесская Диана представляла первоначально существо воды и была поэтому равнозначительна Изиде, принимаемой в смысле стихии…»[2] Ян Длугош, на которого ссылается Николай Иванович, – польский историк и дипломат XV в. Его главный труд, «Анналы, или Хроники славного Польского королевства», более известный как «История Польши», основывается на многих источниках, включая русские летописи.

Диана (Артемида) Эфесская. Древняя скульптура. Гравюра на дереве

Прозрачной представлялась Н. И. Костомарову этимология имени Дана: в нём исследователь усматривал общий корень с названиями рек Дон, Дунай, Днепр (лат. Danapris, др. – русск. Дънѣпръ), Днестр (Дънѣстръ) и некоторыми другими. Специалисты по языкам иранской группы установили, что гидронимы с корнем «дън-» / «дон-» восходят к скифо-сарматскому слову dānu «вода, река» (черта над буквой указывает на долготу гласного); то же самое означает в современном осетинском слово don. Дунай, по Максу Фасмеру, своим именем обязан кельтам (кельт. – лат. Dānuvius), но корень, вероятно, также индоиранский (ср. авест. danu «река», др. – инд. dānu «сочащаяся жидкость»).

Казалось бы, эти выводы лингвистов подтверждают предположение историка о том, что богиня воды получила у восточных славян имя Дана. Ведь несомненны их древние связи с южными соседями, ираноязычными обитателями Причерноморья – сарматами и аланами. Да и кельтам, западным соседям древних славян, была известна богиня с очень схожим прозванием: Danu – мать-прародительница, давшая имя клану богов Племён Дану, которые приплыли в Ирландию с полулегендарных северных островов, где постигли мудрость и магию друидов. Слово, схожее по звучанию и родственное по высокому смыслу, есть и в санскрите, литературном варианте одного из древнеиндийских языков: dāná «дар, дарение».

Славянская богиня рек, подательница воды, питающей землю, а значит и всех на ней живущих, вполне могла носить имя Дана. Но была ли у славян такая богиня? Или это всего лишь плод фантазии российского историка, пытавшегося реконструировать славянскую мифологию по образцу греческой? Ни Ян Длугош, ни другие средневековые книжники не упоминают имени Дана. Не встречается оно в русских летописях, в других старинных документах. У славян это слово сохранилось только в народных песнях – в рефренах, смысл которых неясен. Убеждённый в том, что многократно повторяющиеся припевки обращены к объекту религиозного поклонения, историк предположительно отождествил песенную Дану с Девонией поляков, Девой прибалтийских славян и Мокошью славян восточных. Позднейшие исследователи пришли к выводу, что «Девония», «Дева» и диалектные варианты этих слов действительно имеют отношение к Мокоши, но представляют собой не имена подобных или тождественных ей богинь, а её эпитеты.

Мокошь (она же Макошь, Макешь, Мокуша, Макуша) – единственное женское божество, которое Владимир Святославич незадолго до Крещения Руси включил в пантеон языческих небожителей во главе с Перуном, созданный киевским князем в тщетной попытке тем самым духовно сплотить разноплемённое население молодого государства. Согласно Б. А. Рыбакову, Макошь (он предпочитал такое написание) – богиня судьбы, удачи или богиня плодородия и благоденствия[3]. Существование у славян культа Мокоши подтверждается многими источниками, включая русские летописи. «Дана» в числе её эпитетов нигде не значится.

Частое упоминание этого слова в песенных рефренах и его ираноязычный корень, семантика которого связана с водой, – единственные аргументы в пользу того, что «Дана» – имя речного божества. Улики, что называется, косвенные и специалистов не убеждают. Современной наукой Дана причислена к персонажам так называемой «кабинетной» мифологии; гипотеза Н. И. Костомарова признана несостоятельной. (Что не мешает его последователям включать Дану в перечень славянских небожителей.)

«Статуса богини» лишена официальной наукой не только гипотетическая покровительница славянских рек. Распространена точка зрения, что все «непонятные» рефрены обрядовых песен: «ой, дид-ладо», «лель-люли» и другие – представляют собой или бессмысленный набор звуков (вроде эстрадного «ла-ла-ла»), или до неузнаваемости изменённые заимствования из других языков. Например, существует версия, что «ай-люли» – искажённое «аллилуйя»[4] (от др. – евр. «халлелуйя» – «хвалите бога»). Тот факт, что в трудах европейских историков XV–XVII вв. слова «Лада», «Лель» и некоторые другие приводятся в качестве прозваний языческих богов, противники расширения славянского пантеона относят на счёт недомыслия или фантазии средневековых книжников, которые-де неверно интерпретировали чуждый им фольклор.

Так или иначе, в отношении слова «Дана» известная определённость есть: это либо действительно одно из имён забытой языческой богини, либо некий эпитет, «оторвавшийся» в незапамятные времена от определяемого им лица или явления, а позже, в эпоху романтизма, персонифицированный как женское божество. То есть в любом случае речь идёт о персонаже мифа, действующем в культурном пространстве современности, – независимо от того, насколько древен этот миф.

Обратимся к выражению «шiдi-рiдi». Что это: сложное слово, словосочетание, фраза? Самое простое объяснение: рифмованная бессмыслица. Самое экзотическое: древняя припевка сохранила, «законсервировала» в себе архаичную, дославянскую, общую для индоевропейцев лексику: «шi» (фонетический вариант «сi») – «она» (ср. англ. she, нем. sie); «дi» – «делает, творит» (ср. укр. діє «действует»); «рi» – «река» (ср. исп. гно, порт. rio, англ. river).

Полностью фраза переводится так: «Она творит, реку творит – Дана». Гипотезу предложил Александр Знойко, автор нескольких работ, посвящённых происхождению славян, их древней культуре и мифологии[5]. По основному роду занятий Александр Павлович Знойко – инженер, специалист в области физической химии. До 1949 г. работал в НИИ химического машиностроения[6]. Пиком его научной карьеры явилось участие в советском ядерном проекте – в качестве руководителя одной из секретных лабораторий МГУ имени М. В. Ломоносова (с сентября 1949 по декабрь 1954 г.)[7]. Достижения на этом поприще, понятное дело, не афишировались. Известность (и признание в определённых кругах) Знойко получил как историк-краевед, популяризатор оригинальных и, мягко говоря, небесспорных воззрений на этногенез и культуру славян[8].

На первый взгляд, предложенное А. П. Знойко прочтение гуцульской припевки логично. Но автор гипотезы не был профессиональным лингвистом. Насколько основательна его версия?

Гуцулы – немногочисленная общность, относящаяся к автохтонному населению Карпат. Их исконные занятия – отгонное животноводство (преимущественно выпас овец), рубка и сплав леса, разнообразные художественные промыслы. В семье славян место гуцулов чётко не определено. Одни исследователи называют их этнографической группой украинцев, другие включают в состав особой славянской общности – русинов. По распространённой версии, русины происходят от тиверцев, уличей и белых хорватов, живших в Восточных Карпатах ещё в VI–VII вв. н. э. Лингвисты спорят, что представляет собой наречие, на котором говорят русины: самостоятельный русинский язык («четвёртый восточнославянский»), или особую группу русских говоров, или совокупность диалектов украинской мовы. Сами русины видят себя отдельным народом. Соседние с Украиной государства, где исторически сложились крупные русинские общины: Словакия, Польша, Венгрия, Чехия, Сербия – официально признали русинов национальным меньшинством. Закарпатский областной совет в 2007 г. принял решение признать проживающих в области русинов коренной национальностью Закарпатья. Но властный Киев отказал закарпатским русинам в статусе национального меньшинства. Гуцулы, с официальной точки зрения, не являются частью русинской общности. Гуцулов и русинов, проживающих на Украине, республиканские власти предпочли рассматривать как разные субэтносы единого украинского народа.

Область проживания гуцулов – часть ареала расселения тех индоевропейских племён, результатом смешивания которых и явился славянский этнос. (По одной из гипотез, которая опирается на данные археологии, палеоантропологии, генетики и лингвистики, этногенез славян происходил на территории от верхнего Днестра до левобережья Среднего Поднепровья.) Вполне вероятно, что в словесном фольклоре карпатских горцев, в силу их многовековой изоляции от остального мира, сохранилась наиболее архаичная, ещё дославянская, лексика. Это предположение приоткрывает завесу тайны и над фольклорной Даной: так могло называться древнее божество, след от которого стёрся, – осталось только имя в ритуальной формуле, донесённой до наших дней народными песнями.

Методами лингвистической компаративистики – сравнительно-исторического языкознания – реконструирован язык, названный праиндоевропейским (ПИЕ). (Применяется и несколько иное название: индоевропейский праязык.) Предполагается, что он в значительной мере соответствует реально существовавшему языку, вернее, совокупности близкородственных диалектов, на которых говорили индоевропейцы до разделения их общности на дочерние группы. Лингвистами составлены праиндоевропейские корнесловы, насчитывающие несколько сотен корней.

Допустим вслед за Александром Знойко, что рассматриваемое выражение – осмысленная фраза, составленная из односложных слов, и поищем их соответствия в сводном ПИЕкорнеслове[9]. Чтобы не путать одинаковые по начертанию символы кириллицы и латиницы, условимся писать эти слова латинскими буквами: si, di, ri.

Итак, «шi» – фонетический вариант si как результат перехода переднеязычного согласного в шипящее. По версии Знойко – «она». Но в праиндоевропейском языке личные местоимения 3-го лица не представлены. Их роль отдана указательным местоимениям (ср. русск.: «он, она» – «оный, оная»). К si относительно близок по звучанию корень *so- «этот, тот» (корни и другие элементы реконструируемого языка принято помечать «звёздочкой» слева). Учитывая свойственный индоевропейским языкам переход гласных, можно предположить, что к этому корню восходят личные местоимения 3-го лица женского рода: ирл. sh, нем. sie, англ. she и др. Созвучны ему и некоторые указательные местоимения: например ст. – слав. «сѣ, си, се», русск. «сей, сия, сие». Другой претендент на первую позицию в изначальном варианте фразы – корень *sē- «сеять». Третий кандидат – возвратное местоимение в винительном падеже: *s(w)e (реконструкция Освальда Семереньи[10]), где w – полугласный звук типа белорусского «ў» («у-краткое»), или *se (реконструкция Роберта Бекеса[11]) – «себя».

Слово «di» можно сопоставить с корнем *deu- «делать» (*eu – нисходящий дифтонг: *e – слоговой гласный, *u – неслоговой). Ср. др. – русск. «дѣяти» – делать, творить, совершать.

Слову ri, предположительно, соответствует корень *rei – «течь, бежать», где *ei – нисходящий дифтонг с неслоговым *i; в ряде праславянских слов этот дифтонг перешёл в [ī]. Вероятно, с корнем *rei – связано русск. «реять» (по В. И. Далю, «плавно стремиться, быстро нестись или течь, лететь, падать»).

Как видим, гипотеза Знойко не лишена оснований – по крайней мере, на уровне лексики. Но есть ещё законы грамматики.

В синтетическом языке, каким является праиндоевропейский, грамматические отношения выражаются словоизменением посредством флексий (в отличие от языка аналитического, например современного английского, где ту же задачу решают преимущественно служебные слова). Осмысленные фразы на синтетическом языке, как правило, не могут состоять из односложных слов, представляющих собой основы с нулевыми аффиксами. В праиндоевропейском едва ли не единственное исключение из этого правила – использование чистой основы глагола в качестве формы повелительного наклонения второго лица единственного числа[12]. (Отмеченная особенность отчасти сохранилась в нынешних индоевропейских языках; ср.: нем. legen «класть» – leg! «клади!», русск. «стоять» – «стой!» и т. п.). Что же касается существительных единственного числа, лишь часть их (согласно реконструкции Бекеса) получает нулевое окончание – в местном падеже, или локативе. (Так называется падеж со значением места; в русском языке он тоже есть, но о нём не говорят в школе, считая для простоты разновидностью предложного падежа; ср.: «в лесу» – местный падеж, «о лесе» – собственно предложный. В праиндоевропейском языке локатив образуется без предлогов; той же особенностью отличается латынь. Редкий пример беспредложного локатива в русском языке – слово «до́ма», с ударным «о».) Другая часть существительных, по Бекесу, имеет в местном падеже окончание *-i. По Семереньи, такое окончание получают в локативе все существительные единственного числа.

Названные ограничения сужают выбор возможных синтаксических конструкций фразы: вероятнее всего, это повелительное (побудительное) предложение с обращением к одному лицу.

Сразу же отпадает вариант с указательным местоимением: его основа на *so-, созвучная si, сохраняется только в именительном падеже, который в данной конструкции неприменим. Допустимые формы косвенных падежей образуются от иной основы: винительный – *tom, местный – *tosmi и т. д.

Оценим другой вариант, с корнем *sē— «сеять». Вольное переложение рефрена, вероятно, многих удивит: «Сей-дей, рей-дей, Дана!» («дей» – повелительное наклонение старинного глагола «деять»). Особенно близко к оригиналу звучит последняя фраза по-украински (с привлечением диалектного глагола «рiяти», одно из возможных значений которого «роиться»): «Сiй-дiй, рiй-дiй, Дано!» (в украинском языке древнерусский звательный падеж сохранился). Для небожительницы, распоряжающейся водами и зависящим от них плодоношением, вполне уместный призыв. А парные глаголы в императиве не чужды славянской поэтике (ср. русск.: «пей-гуляй», «спи-усни» и т. п.). Это, пожалуй, самая «художественная» версия «перевода».

Более вероятным представляется следующий вариант – версия, так сказать, «философическая»: «Se deu, reī deu, Dane!» – «Себя твори, на бегу твори, Река!» Предполагается, что *reī («в беге, на бегу») – местный падеж отглагольного существительного, образованного от корня *rei- (учтено предсказуемое стяжение неслогового [j] в дифтонге *ei и слогового [i] в падежном окончании *-i с образованием долгого гласного [ī]). *Dane – звательный падеж существительного с основой *Dan-, гипотетического имени девы-реки (ср. индоиранск. danu «река»). Действительно, река сама себя создаёт в движении: стоячая вода – уже не река, а болото.

После распада индоевропейской общности, подчиняясь фонетическим законам языка в разные периоды его развития (праславянский, славянский, древнерусский), архаичная молитвенная формула могла приобрести знакомое нам звучание. Со временем её первоначальное значение забылось. Имя речной девы утратило окончание звательного падежа и стало восприниматься как благозвучное, но труднообъяснимое слово. При этом свой сакральный характер высказывание сохранило, благодаря чему и переходило из песни в песню…

Конечно, любая из реконструкций рассматриваемого рефрена грешит натяжками: выделенные из непонятного выражения слова сопоставляются с корнями гипотетического праязыка, воссозданного лингвистами в различающихся (пусть и ненамного) вариантах на основе нескольких живых и мёртвых языков… В этом уравнении слишком много неизвестных, чтобы решить его однозначно.

Но при всех разночтениях есть в предложенных истолкованиях нечто общее: угадываемая в песенном рефрене интонация обращения к той, чьё имя называется неоднократно. Возможно, эта интонация, это имя, даже будучи не понятыми на уровне рассудка, задевают потаённые струны в подсознании человека, затрагивают глубинные пласты родовой памяти.

Не в этом ли вспоминании давно забытого состоит секрет воздействия гуцульской припевки на людей, казалось бы, далёких от карпатских горцев с их самобытной культурой? Из сообщения информагентства: «На песенном конкурсе “Евровидение-2004” победила певица из Украины Руслана Лыжичко с песней “Дикие танцы”… Руслана часть песни пела на украинском. В тексте песни значительное место занимает припев “шиди-риди-дана”. По мнению ВВС, это звукосочетание произвело большое впечатление на европейских слушателей…»[13]. Отдавая должное тонкой иронии СМИ насчёт обострённой чувствительности западных меломанов, рискну и далее утверждать: привлёкший их пристальное внимание рефрен – не просто звукосочетание, но осмысленное высказывание. Маленький фрагмент, чудом сохранившийся осколок древней речи.

Почему не могут обойтись без него сегодня новомодные авторы и исполнители? И почему не смог обойтись вчера – создатель «Верховины»?

Эмоционально и мелодически сочинение Михаила Машкина напоминает гуцульские народные песни (многим знакомые по кинофильму Сергея Параджанова «Тени забытых предков»). Но не те задорные наигрыши, под эстрадные интерпретации которых лихо отплясывают с выкриками «гоп, шiдi-рiдi» современные хлопцi тай дiвчата, а песни плавные, протяжные, близкие по мелодике православным молитвословиям. Исследователи давно заметили, что у духовной и народной музыки много общего. «Церковная музыкальная культура создавалась певцами, хорошо знавшими народную музыкальную стихию… Культовые напевы христианского периода содержат в себе интонации древних обрядовых песен, подобных колядкам, плачам, былинам. Часто эта связь таится в глубине, она проявляется в отдельных элементах попевок…»[14]

Песенное творчество гуцулов Михаил Васильевич изучал, что называется, в полевых условиях: приходил с баяном туда, где совершались общинные обряды (бракосочетания, похороны и другие действа), где звучали праздничные или горестные песни. Сидел у костра с овчарами, просил их спеть. Зачарованно слушал, запоминал слова, затверживал, проигрывая, мелодии. Не всем нравилась эта активность «чужака», выходца из Приднепровья. Некоторые закарпатские старожилы обвинили Машкина в плагиате. В частности, до сих пор муссируется версия, что мелодию «Верховины» он подслушал у здешнего песельника Ивана Гринюка и выдал за свою, а слова переиначил[15]. Ну не хотят поверить ревнители малой родины, будто пришлый человек мог настолько проникнуться красотой и щедростью их земли, что назвал её своей матерью и воспел как никто другой до него! Что же касается заимствований… Музыканты и литераторы испокон веков черпают мотивы, сюжеты и образы в сокровищнице народной культуры, огранивают её алмазы, превращая их в бриллианты. Это не воровство, но творческое осмысление общего наследия.

…Как выразить высшую степень восхищения? О безукоризненно сложенном человеке мы говорим: «красив как бог», о гениальном произведении: «божественно», о совершенной красоте: «неземная». Нет на свете эпитетов и сравнений выше тех, которые связаны с главными духовными ценностями людей, с вероисповедными понятиями.

Создатель подцензурного произведения искал наиболее экспрессивный, как мелодически, так и словесно, образ, способный одухотворить, приподнять над обыденностью явленный ему чудесный мир («Верховино, мати моя, / Вся краса чудова твоя… / У мене на виду») – горную, а по сути горнюю область, где плывущие облака – будто пасущиеся на весеннем лугу овцы («…За горами далі гори / Синіють вдалині. / А над ними хмари плинуть, / Наче вівці в полонині… / Пасуться навесні!»). Вдохновенная пастораль – чем не картина земного рая? И вполне уместно обозначить в рефрене владычицу этого царства. Но обратиться к небесной заступнице исторической Руси, высшему символу гармонии и женственности – Пречистой Деве Богородице – Машкин-поэт, по понятным причинам, не мог. Сделал это Машкин-композитор. В торжественном ладе «Верховины», как и в её народных «прототипах», угадывается величавый строй богородичных песнопений.