Палаццо Волкофф. Мемуары художника

Александр Николаевич Волков-Муромцев (Roussoff) (1844–1928)

© Μ. Г. Талалай, составление, редакция, статья, подбор иллюстраций, комментарии, 2021

© О. И. Никандрова, перевод, подбор иллюстраций, 2021

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2021

Русский венецианец

Художник Александр Волков-Муромцев сделал всё возможное, чтобы на Родине его не знали.

Но и Родина поступила также[1].

Автору мемуаров как будто самой судьбой было предназначено ассимилироваться на Западе. Туда горячо стремился уже его отец, которого власти не выпускали заграницу – из-за малолетних детей: им не полагалось покидать Россию. Однако Волков-старший задействовал сильные рычаги – в итоге сам император Николай I августейше дал им выездную визу, добавив, по семейному преданию, – «Пусть катятся ко всем чертям!»[2].

С этого эпизода начинаются мемуары художника.

Александр Николаевич Волков (фамилия Муромцев была прибавлена в 1903 году, при вступлении в наследство усадьбы-майората от его двоюродного дяди, Леонида Матвеевича Муромцева[3]) родился в 1844 году, в Петербурге, в «Северной Венеции», став в 36 лет жителем «настоящей» Венеции – с собственным дворцом на Большом канале и семейной могилой на острове Сан-Микеле.

Его родителями были состоятельный псковский помещик Николай Степанович Волков и дворянка Наталья Александровна Муромцева. После детства в Варшаве, где служил отец, и ежегодных летних каникул на Псковщине, 13-летний Александр с братом были отправлены учиться во Флоренцию – в тамошний швейцарский колледж.

После Тосканы он, вслед за отцом-чиновником (а также художником-любителем), переместился в Варшаву, а затем в Дерпт, нынешний Тарту. Подросший к тому времени Александр поступил в немецкоязычный Дерптский университет, где выучился агрономии, а высшее образование как химик получил уже в самой Германии – в Гейдельберге. Там же он познакомился с дочерью австралийских землевладельцев, Элис Гор, и женился на ней – в 1867 году – в Англии, куда перебрались родители невесты (заметим, что у него ранее была невеста-псковичка, Евгения Самсонова, но ее полюбил и взял в жены его вдовый отец, после чего рассерженный Александр и уехал в Германию: этот эпизод в мемуарах отсутствует…).

Глубокое, одно из псковских имений Волковым

Александр и Элис, теперь Алиса Васильевна, поначалу пытались свить свое гнездо в России: гейдельбергский выпускник вернулся помещиком на Псковщину, где в 1869 году был даже избран мировым посредником, пытаясь в этой роли сглаживать неизбежные столкновения между бывшими крепостными и их бывшими хозяевами. Однако одаренного и честолюбивого человека жизнь небогатого псковского фермера с тяжелой общественной «нагрузкой» не устраивала и он подыскал себе академическую кафедру – физиологии растений – в одесском Новороссийском университете.

Его супруга, похоже, неуютно себя чувствовала в России, проводя много времени с детьми заграницей. Когда же в Одессе, в конце 1870-х годов начались студенческие волнения и ответные репрессии властей, она упросила мужа оставить кафедру и увезти семью в Европу.

Профессор становится художником… Его знакомым подобное намерение показалось безрассудной прихотью. Но талант, упорство, удача и верно выбранное поприще – Венеция – быстро сделали из Волкова европейскую знаменитость. Теперь, впрочем, и Волкова как бы не стало, а появился акварелист Roussoff (в творческом псевдониме он сохраняет-таки свою русскость, вместе с паспортом).

В овладении новой профессией Александр применяет научный подход – берет уроки у маститых академиков. Правда ради этого он отправляется не в Академию Художеств в родном Петербурге, а в аналогичное учреждение в Мюнхене. И в выборе техники он следует расчету: акварель хороша для городских пейзажей и ценима богатой английской публикой. А какой пейзаж может сравниться с венецианским?

Первая же выставка-продажа акварелей Roussoffa – в Лондоне – стала легендарной: все картины начинающего художника были проданы. Вскоре образовался круг его поклонников и постоянных клиентов. Дела пошли настолько успешно, что после трех лет жизни в Венеции он покупает на Большом канале свой собственный дом – Палаццо Барбаро, который теперь закономерно называется Палаццо Волкофф (иногда Палаццо Барбаро-Волкофф).

Благодаря аристократическому происхождению, разностороннему образованию и талантам, Волкова охотно привечают в венецианских салонах. Он стал своим не только в космополитическом кружке видных художников, но и в музыкальном бомонде, общаясь с такими корифеями, как Вагнер и Лист.

Русский венецианец в качестве экскурсовода любит принимать гостей-соотечественников, преимущественно, из высоких сфер, включая членов Дома Романовых.

Ярчайший момент его венецианской жизни – знакомство и тайный роман с великой Элеонорой Дузе: актриса три года даже живет в Палаццо Волкофф, так как устроенное ею собственное жилье не подошло ей из-за уличного шума: таково официальное объяснение. Свою связь с Дузе художник тщательно скрывает, ни коим образом не обнаружив ее и на страницах воспоминаний (недавно найдена их любовная переписка).

Палаццо Водкофф (в центре) на Большом канале, фото М.Г. Топопая, 2020 г.

В поисках живописных экзотических мест, ради своих акварельных пейзажей, он едет в Каир и Константинополь. Его картины приобретают европейские венценосные особы.

Россия, анархичная, безалаберная, неустроенная, без политической культуры, вызывает теперь его постоянную критику: он, по собственному признанию, воспринимает ее уже как европеец. Он неизменно уклоняется от предложений выставить свои картины на Родине: одно из них поступило даже от Александра III. Но художник отказал императору!

В начале XX века фортуна приносит ему еще один дар: он получает от дяди крупное наследство – прекрасное поместье Баловнёво под Липецком. Наконец-то он может воплотить в жизни не только художественные наклонности, но и сельскохозяйственные познания.

Однако произошло то, чего опасалась Элис Гор, с тревогой наблюдавшая в Одессе гневные лица студентов своего мужа-профессора…

После 1917 года все усадьбы Волкова-Муромцева были разорены, от двух псковских имений ныне не осталось даже следов.

Его художественное творчество, ценимое европейскими аристократами и буржуа, оказалось ненужно новой России.

Но оно оказалось ненужным и в Европе. С Первой мировой войной закончилась беззаботная т. н. Belle Epoque (фр.：прекрасная эпоха), в лоне которой жил и для которой писал свои акварели Roussoff.

Волков-Муромцев сел за мемуары.

Мемуаристу не удалось увидеть их изданными. Он скончался (в Венеции, в своем Палаццо Волкофф) в 1928 году, чуть ранее их выхода в свет в Англии. Возможно, он не успел придумать им окончательное название и они вышли под техническим титулом «Memoirs of Alexander Wolkoff- Mouromtzoff (A.N. Roussoff)» («Воспоминания Александра Волкова-Муромцева (A.H. Руссова[4])»).

Остается открытым вопрос, на каком языке они писались и кто их переводил на английский. На титульной странице в качестве переводчицы стоит имя успешной британской писательницы и светской львицы Аннабель Джексон, его близкой знакомой. Однако в ее предисловии ничто не свидетельствует, что она за переводом «вчиталась» в жизнь автора. С трудом верится, что эта писательница-аристократка уселась за сложную толстую рукопись[5]. Она как будто и сама намекает на действительного переводчика, говоря в своем предисловии о «литературном вкусе» дочери мемуариста Веры, «особо полезном при отцовском писательском труде». Скорей всего, мемуариста и Аннабель Джексон связывали особые отношения и писательница дала согласие детям мемуариста поставить свое имя на титульную страницу.

Нигде в английском издании не указывается, с какого языка осуществлен перевод. Казалось бы, если автор – русский, то и писать он должен по-русски. Однако его большой искусствоведческий труд «L’à peu près dans la critique et le vrai sens de l’imitation dans l’Art: sculpture, peinture» («Приблизительная оценка в критике и истинное значение подражания в искусстве: скульптура, живопись»), изданный в Италии в 1913 г., был написан им по-французски. И, помимо галлицизмов (автор, живя в Италии, общался преимущественно на французском) в опубликованном английском тексте встречаются такие вещи, как «Лляс Мишель» (Place Michel) – Михайловская площадь в Петербурге… Но исходная рукопись, русская или французская, утрачена, как мне подтвердили и живущие в Англии потомки художника (по линии его внука Николая Владимировича Волкова-Муромцева, автора известных мемуаров, изданных Солженицыным).

Обширные мемуары Александра Николаевича – почти полутысяча страниц – в их полном объеме еще ждут своего переводчика на русский. В них будущий русскоязычный читатель узнает об обстоятельствах жизни мемуариста на Псковщине, в Петербурге, Москве, Одессе, о его путешествиях по Германии, Англии, Египту, Турции. Мы же решились взять из них главную часть – его венецианскую судьбу и его становление как художника. Этот корпус воспоминаний мы назвали по венецианскому жилищу их автора – Палаццо Волкофф, где он прожил полвека. Надеемся, что теперь этот дворец на Большом канале окончательно войдет в историю с этим именем, и Бог даст – на его стенах появится мемориальная доска в честь художника. Мы также осмелились дать названия главам книги, которые в английской публикации имеют лишь порядковые номера. Однако тут у нас существовала подсказка: каждая глава, как это делалось в старину, имеет внизу под своим порядковым номером перечень описываемых событий, которые вынесены также и в колонтитулы.

Помимо венецианских страниц, мы взяли для перевода на русский описания встреч мемуариста с наиболее значительными фигурами, происходившие уже за пределами Лагуны. Это важно и для оценки масштаба личности автора.

В заключение приношу особую благодарность переводчице на русский с английского Ольге Никандровой, жительнице «северной Венеции», которую вдохновляла на сложный труд любовь к Венеции «настоящей».

Михаил Талалай,

декабрь 2020 г.,

Милан

Кладбище Сан-Микеле, греко-православная зона, семейный участок Волковых- Муромцевых (справа надгробие С.П. Дягилева), фото М.Г. Талалая, 2020 г.

Предисловие к английскому изданию

Большевики пришли, и, одобряем мы или нет советское правление, они, похоже, пришли, чтобы остаться. Изменения, вызванные новым строем, идут настолько далеко, что сомнительно, чтобы через пятьдесят лет, кто-нибудь, за исключением нескольких восьмидесятилетних стариков, вспомнил бы что-то о старой России – той России, которая представляла собой пламеняющую угрозу между Европой и Азией, принадлежа обеим цивилизациям.

Вот почему решение Александра Волкова-Муромцева опубликовать свои мемуары вызвало большое одобрение у его друзей: в нем мы видим человека, который может рассказать нам об этой исчезнувшей империи не только с точки зрения проницательного наблюдателя с наметанным взглядом (как ученого, так и художника), но и с точки зрения человека, видевшего русскую жизнь такой, какой ее могли увидеть только те, кому повезло родиться в более привилегированном классе. Эти воспоминания весьма интересны, поскольку у аристократа редко встречается художественный темперамент или же холодное, ясное, непредвзятое суждение человека науки.

Александр Волков, известный по своему творческому псевдониму как Roussoff, в течение шестидесяти лет был видной фигурой во многих европейских странах: «le Russe génial Wolkoff’Mouromtzoff»[6] – так Кристиан Сенешаль [7], переводчик Кайзерлинга, именует его в своем предисловии к книге «Le Monde qui nait» («Строение мира»). Он настолько замечателен, что без преувеличения трудно определить производимое им впечатление. Он весьма привлекателен и ярок; он дружил со многими интереснейшими мужчинами и женщинами своего времени; он талантливый художник и отличный музыкант – это очевидные качества, но у него есть нечто большее. И это, думаю, неосознанно проявляется в его мемуарах. Это сочетание исключительной смелости, искренности и присутствия духа, всегда заставлявшее людей обращаться к нему в трудный час с уверенностью, что он станет тем подходящим человеком, которому можно довериться, и что ни при каких обстоятельствах он не отделается обычным дешевым сочувствием.

Сын крупного помещика, он увидел погубивший многих дворян крах крепостной системы. Эта реформа, вероятно, принесла бы больше пользы, если бы изменения происходили в течение более продолжительного времени. Его отец, с точки зрения образования, видимо, был одним из самых просвещенных людей своего времени. Не могу представить себе более мудрого обучения, чем то, которое было дано его детям, или еще чего-то, что могло бы помочь их становлению гражданами мира (за исключением, пожалуй, их религиозного формирования)! Но наряду с такой заботой, их отец, похоже, грешил невероятным безразличием к судьбе своих детей.

В раннем возрасте Александр с радостью погрузился в научные исследования и несомненно сделал бы себе большое имя в избранной области знаний, поскольку его острый критический ум и абсолютная верность истине придавали ему темперамент, специально предназначенный для точных исследований, но судьба пожелала иного, и он весьма сожалел, что не мог следовать своей склонности к науке. По стечению обстоятельств он был призван к управлению людьми, и никто, кто читает описание его трудов в качестве мирового посредника[8], не может сомневаться в том, что мир существовал в нем самом: это позволило ему стать важной фигурой в общественных делах. Как я уже упомянула, его личная и моральная храбрость были исключительны, а эти два качества редко сочетаются друг с другом.

Однако необходимо было обеспечивать семью, и он сознательно обратился к искусству в качестве средства к существованию.

Покойный сэр Лоуренс Альма-Тадема[9] однажды сообщил мне, что, когда г-н Волков написал ему, что собирается обеспечивать своих детей с помощью акварелей, то сказал своей дочери: «Бедный Волков, – заботы ослабили его ум. Разве каждая столица не переполнена людьми, которые пытались зарабатывать на жизнь живописью, но потерпели неудачу? И это люди, начинавшие в юности! А Волкову должно быть уже больше тридцати пяти лет».

Два года спустя г-н Волков вновь написал ему, пригласив на свою выставку – кажется, в Галерее Общества изящных искусств. И снова тот сказал: «Бедный Волков, – думаю, что я должен пойти. Как я могу отказаться?». Сэр Лоуренс закончил рассказ так: «Не только всё было первоклассным, но и всё было продано. За всю свою жизнь я никогда такого не встречал!». Эта история рассказывает о чувствах тех, кто обладал привилегией его дружбы. Он имел ту непостижимую способность вносить гениальность во всё, что делал. Выбери он музыку, литературу или философию вместо живописи, через десять лет он достиг бы первоклассных результатов.

Его акварели приносили ему стабильный годовой доход, которого хватало на его скромные нужды. Между картинами он нашел время, чтобы сочинить то, что многие считают эпохальным произведением искусствоведения – «L’à peu près dans la critique et le vrai sens de l’imitation dans l’Art: sculpture, peinture» («Приблизительная оценка в критике и истинное значение подражания в искусстве: скульптура, живопись»), опубликованное в Бергамо в 1913 году издательством «Officine dell’istituto Italiano d’Arti Grafiche».

Об этой книге граф Герман фон Кайзерлинг пишет в своем «The Way to Perfection» («Путь к совершенству»), говоря о г-не Волкове следующее (с. 76):

Больше всего ему, как истинному ученику природы, доставляло удовольствие спрашивать «почему» и «для чего» по каждому обсуждаемому вопросу, а следовательно, и по искусству. Ибо как аналитический мыслитель он – в первых рядах. Тот, кому посчастливилось слушать г-на Волкова, не удивится тому, что Вагнер и Лист, Рубинштейн, Толстой и Петтенкофер[10] получали большое удовольствие от общения с ним. У него есть дар отслеживать каждое субъективное впечатление обратно к его отправной точке в легкой и наиболее занимательной беседе. Он своим ясным пониманием мог осветить любое неоднозначное ощущение и поэтому не мог быть удовлетворен странной эстетикой, которая, как он наблюдал, завоевывала всё большую популярность, и в которой он ощущал серьезную опасность. Вот почему, как только у него освободилось время от занятий живописью, он решил дать широкой публике то, о чем он так часто говорил в узком кругу. Так плодом почти десятилетней работы явился этот труд – «L’à peu près dans la critique et le vrai sens de l’imitation dans l’Art: sculpture, peinture»[11].

В этой книге есть все достоинства работы, содержащей сублимированную суть многолетнего практического опыта, и она ясно и определенно проиллюстрировала замечательные таланты Волкова. В ней он поставил перед собой задачу изучить вопрос об объективном стандарте, необходимом для того, чтобы человек смог быть компетентным в оценке произведения искусства. Он попытался показать, насколько фундаментальной является потребность в такой объективности при рассмотрении таланта художника, или его техники, или даже цели, которую он ставит. В этом исследовании он попытался рассеять нынешние смутные представления о красоте, гениальности, имитации, художественном впечатлении, вкусе, смысле, выразительности и т. д., выявив их действительное эмпирическое значение. И, насколько я понимаю, он действительно доказав свои тезисы. С острым взглядом Леонардо, с интеллектуальной ясностью Вольтера, он пролил свет на эти сложные вопросы, так что каждый, кто без предубеждения посвятит себя изучению его руководства, сможет получить много пользы.

Книга появилась в неудачное время, незадолго до войны, и, к сожалению, малым тиражом и довольно плохо изданной, поэтому она не нашла той широкой аудитории, которой заслуживала. Помню, как я спросила ныне покойного г-на Сарджента[12], читал ли он ее, и он ответил: «Я поглощен книгой, однако я читаю только ночью, в постели, и после недолгого балансирования ею на моем животе у меня появляется такая боль, что не могу дальше продолжать чтение! Надеюсь, что автор сможет договориться о выпуске более практичного издания».

Внезапно и неожиданно г-ну Волкову досталась большая собственность и он разбогател. С радостью он начал применять свои сельскохозяйственные и научные знания, и был уже на пути к конкретному примеру того, что можно сделать с сельским имением, но война окончательно его разорила. К счастью, его прекрасный Палаццо в Венеции остается в его собственности и он живет там со своей любимой дочерью[13], которая сама является одаренным музыкантом и обладает литературным вкусом, что особо полезно при отцовском писательском труде. Военные лишения значительно ухудшили его здоровье, и нервное поражение его правой руки мешает его занятиям живописью. Несмотря на это, ему удалось после революции сочинить оперу, а теперь появились эти мемуары – интересное свидетельство всего того ценного, что было в царской России.

Аннабель Джексон[14],

Пальмовое воскресенье 1928 г. [15],

Лондон

Портрет Аннабель Джексон работы Джона Сарджента, 1907 г.

Предуведомление английского издателя

С большим сожалением я должен сообщить о кончине господина Волкова-Муромцева, наступившей, когда эта книга фактически находилась в процессе печати[16]. Он очень хотел дожить до того момента, когда увидел бы свою книгу опубликованной, но этого, увы, не произошло, и теперь она может быть только посвящена его памяти.

В то же время я хотел бы выразить почтительную благодарность семье г-на Волкова-Муромцева и лично Ее Королевскому Высочеству принцессе Луизе, герцогине Аргайл[17], за ее любезность предоставить нам для воспроизведения карандашный портрет автора, который она сделала несколько лет назад. Теперь он находит свое надлежащее место в качестве фронтисписа к нашему изданию[18].

Джон Мюррей, август 1928 е., Лондон[19]

Александр Волков-Муромцев, портрет работы принцессы Луизы, фронтиспис книги «Memoirs of Alexander Wolkoff-Mouromtzoff(A.N. Roussoff)» (1928)

Палаццо Волкофф

В швейцарской школе во Флоренции

Когда мы вернулись в Варшаву в 1857 году, мой отец предложил моему старшему брату [Степану] и мне взять нас с собой во Флоренцию, если мы хорошо постараемся, чтобы перейти в следующий класс. Мы пообещали и отправились в Италию вместе с ним и преподавателем Μ. Таутманном, который должен был готовить нас к экзамену и давать уроки игры на фортепиано.

Мы прибыли в Италию через Триест в экипаже, но не помню, где мы его взяли. Великолепное синее море, которое мы увидели с плато, доминирующего над городом, произвело на меня огромное впечатление. Из Триеста мы поехали в Венецию и остановились в отеле «Виктория», всё еще стоящего там, в то время как тогда еще не существовало ни одного из нынешних отелей на Гранд-канале.

Во Флоренции мой отец поселил нас в доме на углу у моста делла Тринита[20], а сам отправился в поездку по разным итальянским городам. Вскоре нас поместили в швейцарскую школу, именующуюся «Школа для отцов семейств», директор которой месье Луи Гран приехал из Невшателя. Там было около тридцати учеников – англичан, американцев, немцев и русских, но не было никого из Италии, за исключением двух евреев, потому что школа была протестантской. Итальянское правительство разрешило разместить школу только на левой стороне Арно, и так, чтобы ее почти не было видно. Это было во времена Великих герцогов Тосканских[21], и католик тогда не мог войти в протестантскую церковь без риска тюремного заключения[22]. Школа была отличной во всех отношениях.

Константин, Степан и Александр Волковы, нач. 1850-х гг.

В перерывах между уроками ученики вырывались в сад и набрасывались на разнообразные гимнастические снаряды: параллельные брусья, перекладины, трапеции с веревками и кольцами, горизонтальными лестницами и т. д., которые были там установлены. Дети могли находиться в саду в течение пятнадцати минут и играть, как им хочется, но кроме этого, под руководством специалиста проводилось три урока гимнастики в неделю. Не принадлежа к какому-либо конкретному классу, дети продолжали учиться в любой желаемой области и у них были отличные профессора.

Помимо этих уроков мы с братом обязаны были изучать православный катехизис. После того, как мы вставали и одевались, мы должны были читать его до восьми часов утра, когда начинался завтрак. У каждого из нас была своя книга по катехизису, и мы трудились в маленькой комнате, единственная мебель которой состояла из двух стульев с тростниковым сиденьем, чтобы у нас не было соблазна уснуть. Таутманн спал в соседней комнате и вставал позднее. Полное отсутствие интереса к изучаемому предмету делало нас сонными. Поскольку было невозможно улечься спать на стульях, мы изобрели процесс, который удался превосходно. Мы вставали на ноги, и один клал голову на плечо другого. Сегодня мне кажется невозможным, чтобы мы могли спать таким образом, не падая, но мы это делали!

Мой отец почти за бесценок купил несколько предметов великолепной старой мебели, которой оказалось так много, что пришлось отправить ее через Ливорно в Данциг, а затем по Висле в Варшаву.

Таутманн обожал театр и мы тоже его обожали. Существовали театры, где для получения ложи нужно было купить ключ, и ничто так не забавляло нас, как торговаться, чтобы получить ключ дешевле. Когда кассир объявлял нам цену – каждое место, конечно, по фиксированной цене – а мы считали цену слишком высокой, мы выходили на улицу и ждали до десяти минут после начала спектакля. Затем один из нас возвращался в кассу, и если цена не становилась ниже, мы снова ждали. Таким образом, мы часто получали ложу за небольшую сумму. Таутманну приходилось брать нас с собой в театр, потому что он не осмеливался оставлять нас одних. Помню, как видел Ристори[23] в театре Кокомеро[24], и навсегда запомнил ее слишком покатый лоб; остальное я забыл. Я брал уроки виолончели от первого виолончелиста театра – Пальяно, очаровательного человека и превосходного мастера, который, к моей огромной радости, дал мне возможность играть с музыкантами за алтарем церкви Санта Мария Новелла, чтобы аккомпанировать хору.