Лес будет помнить наши следы

Глава 5. Сосна ходячая

Я оторопело сидела на привычном мне шатающемся стуле, как говорящая кукла автоматически отвечала Урсале и… вспоминала.

Да, я знала Дрея, пусть не близко, но знала. Его лицо не зря показалось мне знакомым. Он был другом Шира. Серые глаза, пепельные волосы… «Серый», вот как его называли.

Я плохо помнила его, потому что центральное место в моих воспоминаниях занимал Шир.

Те детские воспоминания находили меня даже годы спустя, окружали высоким страшным хороводом и окутывали холодным снегом, которому уже больше двадцати лет.

Мне двенадцать. Лицо мокрое, я отфыркиваюсь, чувствуя, как елозит и тут же тает снег на коже. Это Шир с Дреем встретили нас с Катой в лесу. Шир нагнул меня за шею к сугробу и, смеясь, нещадно мылит свежим снегом лицо. Рядом Дрей делает то же самое с подругой, она пронзительно верещит. Не происходит ничего страшного, все так делают, мальчишки старше нас только на год и просто развлекаются. Мама потом скажет, что у нее тоже так было, что лицо мылят только симпатичным девочкам, что таковы мальчишки, и мне сначала даже лестно, ведь Шир – красавчик, у него синие глаза и черные волосы. Мысль, что я симпатична такому, приятно волнует, оседая где-то в животе. Дрей отпускает Кату довольно быстро, я слышу, как она продолжает визжать и проклинать его, он довольно посмеивается. Но меня не отпускают: почему-то Шир никак не останавливается. Он продолжает и продолжает, снова и снова зачерпывает снег, с каким-то остервенением растирая его по моему лицу. Зажмурившись, я машу руками, пытаясь освободиться.

«Хватит! Пошли уже, психованная скотина!», – слышу смеющийся голос сбоку. Это Дрей. Я не могу вырваться сама, и надеюсь, что Шир послушает друга. Они всегда вместе, не разлей вода, оба из банды Зубастых. Там главный Шир, а Дрей – его тень, правая рука. Он идет туда же, куда идет Шир, а Шир не появляется без Дрея. Друга Шир действительно слушает. Хотя, может и не слушает, просто реагирует на «скотину». Он отпускает меня и со всех ног бежит за Дреем. «Урод! Кусок дебила! Тупая свинья ты, а не волк!» – я ору ему вслед, ощущая злость и облегчение.

Потом оказывается, что он все эти слова запомнил.

У меня заметно налилась грудь, бедра, я крупнее и выше девочек своего возраста и Шир начинает называть меня «ходячей сосной».

«Эй, сосна ходячая!»

«Смотрите, кто чешет – ходячая сосна!»

«Ого! Сосна ходит!»

Шир – лидер, у него сильное горло, его слова подхватывают и повторяют остальные. «Сосна ходячая» – становится моим вторым именем. Кличка преследует меня по пятам, я огрызаюсь, ненавижу и побаиваюсь Шира, и всех Зубастых заодно. Рядом с Широм всегда маячит сероглазый Дрей, но он не отличает меня от других девочек, а Шир – отличает, он точно лезет именно ко мне. Я не понимаю, что ему нужно, но осознаю, он выбрал меня жертвой.

Это от Шира я просила помощи у истока в детстве. Уверена, о том молилась не я одна. Зубастые шатаются по лесу и по улице, им нельзя попадаться, ходить приходится осторожно, оглядываться, потому что хулиганы не дают проходу, цепляются абсолютно ко всем, устанавливают правила и ненавидят сопротивление силе. Особенно непросто приходится мальчишкам их возраста и младше. Я знаю, что пацаны из банды едят боригоц, от которого становятся совершенно неуправляемыми, их невозможно вразумить, на них невозможно повлиять. Мои родители лаются с родителями мальчишек из банды, тех лупят, пытаются воспитать и проучить…

По моим воспоминаниям это длится бесконечно долго, но потом как-то быстро заминается. Дрей переезжает, Шир остается без лучшего друга, в дело вмешиваются старшие Волки, банда распадается и все временно притихает. А вот моя кличка будет жить еще несколько лет.

И вот я сталкиваюсь с Дреем, который опять вместе с Широм, и мне даже дурно думать о нем, и о них вместе – не из-за страха перед будущим, а из-за вкуса того прошлого, где «ходячая сосна», страх, что силуэт проклятого мальчишки покажется из-за дерева и ощущение, что кожу лица остро прижигает холодным снегом. Кислые ягоды, которыми угощает меня Урсала, сводят челюсть. А может ее сводят воспоминания?

– Рисанюшка, ты уверена, что между ними пятнадцать шагов?

Сколько же слез было пролито из-за них, сколько тревог испытано! И все никак не прекратится до конца!

Я перевела глаза на Урсалу. А бабушка у него хорошая и совсем другая. У нее мягкое овальное лицо, все в морщинках, и своей округлостью оно совсем не похоже на резкие линии, из которых состоит лицо Дрея.

– Да… Пятнадцать, я запомнила, – кивнула, глянув на карту. На пожелтевшем от времени листке были обозначены точки – тринейры. И расстояние между ними. Но об обожаемых Урсалой деревьях я сейчас могла думать в последнюю очередь.

– А он… Дрей вас не обижает? – шепотом спросила.

– Кто? Серуня? – явно удивилась она. – Ну что, ты он хороший мальчик. Вот сам вызвался крышу починить. Не спит, не ест – работает за троих. Не может смотреть, как я тружусь, представляешь? Ты поешь, дочка.

Она пододвинула ко мне поближе тряпочку, на которую положила несколько алых ягодок кислой летней брусники.

За что я любила Урсалу, так за то, что она никогда ни о чем не просила, не жаловалась, а наоборот, пыталась обслужить и накормить меня теми нехитрыми яствами, что у нее было. То прибережет несколько найденных ягодок, то угостит пчелиным хлебом, то засушенным кусочком мяса. И неизменно сочилась энтузиазмом и жизнелюбием – откуда только силы берутся?

Сказанному про «хорошего мальчика» я, разумеется, не поверила. Моя мама тоже говорит, что Рикон – хороший мальчик. А мать Шира повторяет про своего отпрыска все то же, слово в слово, ведь он исправился, стал местным смотрителем за порядком.

«Хороший мальчик…»

Разве можно родственникам верить?

Дождь зашумел снаружи, застучал по окнам, влажно заплюхал по еще сухой земле. Урсала посмотрела за окно. Дверь открылась и послышался гулкий удар, тут же сменившийся сдавленным ругательством. Звук возвещал, что мужчина входит в дом, а значит – мне пора удалиться. Я не хочу находиться рядом ни с одним из них.

– Серуня опять лоб расшиб, – сочувственно прокомментировала Урсала, складывая потертые листки старой карты.

«Серуня». Я едва удержала улыбку, поднимаясь. И кто тут сосна ходячая?

– Тридцать седьмой и восьмой проверь, Рисанюшка, запомнила? Не будем ему говорить, хорошо? – спрятав в переднике свою тщательно оберегаемую драгоценность, попросила Урсала. – Не надобно…

Чувства бабушки я поняла с полуслова. Не хотела она снова насмешек, наслушалась уже за года.

– Проверю… Пойду я, бабушка… А он… Пусть ботинок к косяку приколотит, – нарочито громко порекомендовала я, попрощалась и с поднятой головой прошла мимо «Серуни».

– Сосна ходячая! – ядовито бросила через плечо вместо прощальных слов, не оглядываясь, и поспешно ушла домой, ощущая взгляд мужчины на себе. Кажется, недоуменный.

– О чем она? О чем вы говорили про тридцать шестого какого-то? – услышала уходя.

– Ась? Это мы о птичках, серуня. Их же много. Тридцать шесть, тридцать семь… А то и сорок! Поешь?

Я удалялась быстрым шагом, почти бежала и, о чем они говорили дальше, не слышала. В груди грохотало так, будто я снова превратилась в девочку, которую сейчас задерет зубастый хулиган. Взрослая женщина исчезла, а вместо нее снова к спасительному дому бежала девчонка, которая не слушала никаких внутренних уговоров. Около калитки лежала тушка кролика. Остекленевший глаз смотрел в небо, и на его черном полукруге лежала капля.

Кролик был от Шира.

«Пошли вы!» – отпнув тушку подальше, я вбежала во двор.

Глава 6. Подвязка

Шир был все тот же: гуляка, ходок и буян со списком невероятных инициатив. Даже банда, пусть и поредела, но осталась, превратившись в более официальную структуру охраны за порядком. Главным смотрителем, естественно, был Шир. Кое-что изменилось: раньше они собирались в лесу, а теперь сборы проходили в здании управы.

В комнате, закрепленной за смотрителем, мебели было немного: деревянный стол, высокое кресло, да шкаф с тремя десятками ящиков для хранения бумаг. Все старое, потертое от времени. Стульев для посетителей не предполагалось. На аскетично пустом столе стояла глиняная тарелка с подсохшими остатками супа. На стене над столом висела дряхлая деревянная гравюра, изображающая Катала, пришедшего с поселенцами на место будущей Каталги.

Дрей подпер плечом массивный шкаф из светлого дерева, с удовольствием наблюдая за сходкой.

– Молодые барагозят, надо разобраться. Прижать щенков, – Шир обвел глазами собравшихся. Сейчас в комнате находились шестеро. Кроме Дрея и Шира, присутствовал рыжий бугай по имени Торин, которого Дрей встретил в первый день; на подоконнике сидел толстяк Агрин, которого Дрей едва помнил, он то и дело щелкал пухлыми пальцами, похожими на сосиски; нетерпеливо ходил туда-сюда долговязый, нервный Стир; сидел на корточках мелкий Теон. Сам Дрей улыбался, слушая повестку. Все бередило воспоминания, щекотало какое-то тайное место в памяти, о котором он давно успел позабыть.

Шир привычно устроился на кресле, схватившись пальцами за засаленные рукояти. Дрей вспомнил, как друг и в детстве любил забраться и усесться на повалившееся дерево, так же важно клал локти на торчащие в разные стороны корни и так же неторопливо говорил. Дрей к возвышениям остался равнодушен, на «трон» не претендовал, может потому они и сдружились с Широм, не разлаялись. Даже про то, что теперь ходит в звании князя и стал высшим Волком, Дрей не стал говорить – знал, что Шир воспримет новость болезненно, может даже уязвится. Это Таору было все равно, а Ширу… Шир всегда любил быть сильнее прочих.

– Как барагозят-то молодые твои? – ухмыляясь, спросил Дрей.

– Как? Не слушают, Серый. В казну не платят, уважение в полной мере не высказывают.

– Ты сейчас не о сельской казне говоришь? – уточнил Дрей и по улыбкам понял, что угадал. Не про официальную казну села шла речь. Он цокнул языком, удивляясь.

– Осуждаешь? – Шир заметил движение.

– Не, – лениво сообщил Дрей. Он действительно не осуждал, скорее удивлялся. Как получилось так, что двадцать лет прошло, а ничего не изменилось? Даже темы всё те же: борьба за территорию, установка силы, сбор дани, прижатие к земле младших.

– Так ты с нами или как? – Стир подозрительно сощурился.

– С вами, – Дрей улыбнулся, показывая клыки. Он действительно был всей душой с ними, опять превратившись в мальчишку, жаждущего игры и приключений.

«Хранители Порядка» застучали ногами и руками в знак одобрения. Мелкий Тион подскакивал на корточках, а Агрин отложил семечки, начав громко щелкать костяшками пальцев. На столе Шира зазвенела, мелко подрагивая, тарелка.

– Добро! – провозгласил Шир, когда комната отгремела. – Вечером подвяжем тебя, брат.

– Хах? Серьезно? И подвязка еще? – Дрей расхохотался. Воспоминания в голове бликовали как случайно пойманные солнечные лучики. В юности «подвязывали» в банду просто – доброй славной дракой.

– А то как же? – выкрикнул рыжий Торин. – Всех подвязывают!

Агрин кивнул, подтверждающе хрустя костяшками.

– Я ж вроде как подвязывался, – усомнился Дрей.

Шир покачал головой.

– Ты к Зубастым подвязывался, Серый, а мы теперь – не Зубастые, а…

– Беззубые? – Дрей сострил.

Длинный Стир резко посмотрел на Дрея, и тот не сразу понял почему. Позже увидел, что у Стира нет переднего зуба.

– Теперь мы – управление охраны за порядком Каталги, – важно проговорил Шир, одновременно щелкая ногтем по металлическому значку на груди. На значке скалилась голова волка. Дрей поднял руки в знак того, что все принял и осознал.

– Где подписать-то?

– В лесу подпишешь.

Поторчав в управе еще полчаса, дружной ватагой двинули в лес. Шли друг за другом по следу, и на «место» пришли через полчаса. Тут Дрею окончательно стало ясно, что ничего не изменилось. Рыжий Торин притащил мелкого кабанчика, и сейчас его споро освежевывали – собирались варить похлебку. Место было насиженным, потому что котелок имелся, как и миски. Все бывалое, с крепким налетом времени и совсем родное. О прошлом больше не говорили, больше шутили, да подбрасывали сухую кору под полено, которое Дрей споро разрубил на несколько чурбаков. Полено поставили вертикально. Пламя из него било точно вверх, освещая всех шестерых.

Ни о чем конкретном не говорили, но разговор шел бойкий. Так, Агрин заметил, что медведь – добрая добыча, потому что из него много выходит. Теон с ним не согласился:

– …ага! Из медведя выходит только пара сапог. Или пара ботинок. В общем, во что охотник был одет, то и выходит.

Взрыв хохота временно прервал Теона.

– Не скажи… – похожий на шар Агрин шуток не понимал, потому начал рационально возражать, даже не улыбнувшись. – Из медведя можно цельную шубу справить и даже на шапку еще хватит. А мяса сколько? Что ржете? Разве не так? Так же! Чего ржете-то?

Все хохотали до слёз. У Дрея от смеха до судорог свело живот.

– Так, Агри, так… – Шир вытирал глаза. – Мы просто про маленьких медведей говорим. Про медвежат.

Он показал руками размер.

– Карликовых! Они же смешные.

Снова взрыв хохота. Агрин снова ничего не понял, но на всякий случай захохотал – чисто за компанию.

– На, братка! – кивнул Теон. Он вынул из-за пазухи кисет и передал его Дрею.

Кисет Дрей принял, вопросительно покрутил в пальцах.

– Эт что?

– Подарок, – Теон улыбался во весь рот. – Шир рассказывал, ты любишь, оценишь.

Дрей на секунду поднес кисет к носу и тут же отпрянул, почуяв тонкий, острый и очень знакомый запах.

Бешеная трава.

Щепотка порошка из смолотых листков и… Нет преград, нет границ, нет ни тоски, ни жалости, ни боли, есть только «вперед» и переливающая Сила в руках, плечах, ногах, хлещущая через край. И счастье – искрящееся, молниеносное, такое же огромное, как Сила, в каждой клеточке внутри и снаружи.

Пульс взлетел, рот наполнился слюной и сразу чуть задрожали руки, машинально сжимая кожаный мешочек.

Уже хотел открыть, но рука застыла, не послушалась. В кисете лежало еще кое-что – то, что Дрей тоже напробовался. Там притаилось время его жизни, которое было не вернуть, выламывающая боль, вечная жажда и бесконечное число ежедневных поражений, тех, что до слез, до воя; отвращение к самому себе и засасывающий водоворот безнадежности.

– Не, – криво ухмыльнувшись, Дрей бросил Теону обратно кисет. – Я все.

Руку, которой поймал кисет, он вытер об траву.

– А что так? – несколько обиженно поинтересовался Стир.

– Наелся, – коротко обронил Дрей. Вдаваться в подробности борьбы с вредными пристрастиями не хотелось. – С чистыми мозгами я симпатичнее смотрюсь.

– Да ты вообще красавчик! Я тебе по-братски принес, не отказывай, – Теон снова протянул кисет.

– Не.

– На кончик языка зацепи, да и все! – нажал Теон.

– У кабана под хвостом на кончик языка зацепи! – рявкнул Дрей. Он показал направление и оскалился.

Теон медленно опустил руку.

– Правильный какой ты стал, Серый, – укоризненно цокнул Шир. – Примерный Волк. Не ожидал…

– А чего ожидал? – огрызнулся Дрей. «Примерный» резануло по больному – слишком похоже на «слишком хороший». Соответствовать ни тому, ни другому не хотелось до скрежета зубов.

– Друга своего я ожидал, – с огорчением произнес Шир. Дрея кольнуло.

– Какой был – такого больше нет, – сухо ответил.

Шир снова укоризненно цокнул.

– Примерный Волк… – снова повторил он.

– Не знаю, как ты, Шир, а я обиделся, – насупился Теон.

– Так иди в мамку поплачь! – бросил Дрей, на что Теон перестал улыбаться.

Мягкий ночной воздух вдруг затвердел, зазвенел. От улыбок не осталось и следа.

– Будет тебе, Серый, – успокаивающе произнес Шир. – Брат как лучше хотел, подарок приветственный приготовил… Чего ты ершишься? Попробуй на язык, хоть оцени. Тебе же веселей на подвязке.

– Я и так веселый, – угрюмо заявил Дрей, настроение которого резко испортилось, даже не смотря на насыщенный аромат густого мяса, аппетитно плывущий по воздуху. – Кому из вас мне уже вломить?

Если часом ранее он был вовсе не против «привязки», теперь вариант драки ради вступления в общество начал казаться ему откровенно детским, неприятно шуточным и откровенно глупым. Не по возрасту, не по положению…

В ответ на его вопрос все засмеялись. Теперь общий смех показался Дрею гадким, даже низким, а лица бывших друзей – неприятными, отталкивающими. Он попытался стряхнуть с себя это ощущение, но глаза продолжали видели все то же.

– Не нам, – Шир уже неприятно улыбался. – Подвязка теперь другая. Там за лесом, у реки молодежь собирается. Пощелкай по носам, забери добычу и возвращайся.

Дрею показалось, что он ослышался. Приказ звучал как запредельный бред.

– На молодежь меня отправляешь? Ого! Может грудных детей еще пощелкать? – съязвил Дрей.

– Нет, брат, только подросшие щенки. О меньшем не прошу.

Остатки смеха на губах задеревенели, превращаясь в гримасу. Дрей непонимающе смотрел на пятерых взрослых мужиков, ощущая, как сахарный налет приятных детских воспоминаний сменяется неприятной липкой жижей.

– Да я лучше по-старому, – медленно проговорил он, все еще надеясь, что сказанное – только шутка. Уже понимал, что не шутка. Но лучше бы сейчас все заржали и продолжили про карликовых медведей… Чтобы все было как раньше – хорошо и просто.

– Порядок новый давно, – обрубил надежды Стир. – Или вали.

Теон кивнул.

Агрин щелкнул костяшками.

Дрей перевел глаза на Шира. Детский друг сидел на поваленном бревне, озабоченно сложив локти на колени.

– Порядок всегда один: как смотрящий говорит, так и есть, – по-отечески мягко сказал он. – Ничего не изменилось. Серый, не ершись. Смысл вламывать своим, когда есть кому? Все как было.

– Все было не так, – обрубил Дрей.

Посидев еще несколько секунд, он поднялся. Не прощаясь, развернулся, ни на кого не глядя. Смотреть на эти рожи уже не хотелось, как и говорить.

– Серый! Дрей! Подумай, слышь? – донеслось вслед.

– Пусть идет.

– Это не дело, Серый… – услышал и шорох.

– Сидеть! Пусть идет… – произнес Шир и крикнул вслед. – Смотри, брат… Подумай!

Ночь за спиной жадно сжирала слова. Дрей удалялся решительно, по пути зло ломая ветки, как лось, прущий через чащу. Шел напролом, ни на что внимания не обращал. В груди бурлила ярость, хорошенько смешанная с горькой досадой: на себя, на то, что «правильный и слишком хороший», на то, что они такие…

«Конченые!» – выругался он.

Когда отошел подальше, обратился в волка и побежал рысью, стараясь уйти как можно дальше. Черные деревья неслись мимо, превращаясь в черную ленту, запах леса бил в нос наотмашь, а в носу еще сидел запах бешеной травы и кабанчика. Бежал долго, пока не уперся в реку. Течение грохотало в ночи, вдоль русла идти не хотелось, поэтому Дрей сел на берегу, без мыслей уставившись на шумящий поток воды, но видел не реку. Видел себя мальчишкой, Шира, время вместе, стремительные бега, ножички, брата за брата, все пополам… Прошлое было жалко. Там жил он – еще молодой дурак – и слишком много хорошего. Пусть большую часть составляла детская, счастливая юность, для которой все хорошо, даже плохое. Но это было, а то, что было – не изменить.

Сколько времени просидел так, Дрей даже не считал, не пытался определить. Откинувшись на холодную траву, он смотрел на колкие звезды уже без мыслей. Ночь, словно черная линия обрыва все сильнее отделяла его от прошлого, погружая в засасывающе-пустое настоящее. То, что было правильно и хорошо там, выходило совсем неправильным и нехорошим здесь, запутаться в этом было легко, а Дрей не любил путаться – путаницы он тоже наелся до тошноты.

«Хватит. Значит ничего. Нет ничего!» – наконец решил он.

Ощущая себя уже не местным, а непонятно как забредшим чужим, Дрей планировал:

«Бабку на плечо, и в город. И все, не слушать. Баста. А они пусть играют дальше в подвязки, вязальщики сраные».

Тяжелые мысли прервал плеск воды, чей-то сдавленный стон, бульканье и опять плеск.

Нехотя отвлекаясь от безбрежно-темной пучины неба, Дрей с досадой приподнялся на локтях, возвращаясь к земле. Волки – не Змеи, в темноте видят не тепловые пятна, а серые сумерки. Дрей щурился, пытаясь разглядеть, что там черное барахтается в воде. Через несколько мгновений по сочетанию звука и запаха, определил.

«Еще один кусок дебила».

«Кусок дебила» явно тонул, захлебывался и уже едва держался. А река была сильной. На звезды с таким соседом уже не смотрелось, о философии не думалось, и Дрей, матерясь на все стороны света сразу, скинул ботинки и вынужденно потащился в реку. Холодная ночная вода обожгла стопы, поднялась по ногам. Сильное течение тут же накрыло, поволокло за собой, смывая с носа запах бешеной травы с кабанчиком. Широко взмахнув руками, Дрей погреб.

Тонущий уже уходил под воду. Дрей едва успел схватить его за шкирку, поднять нос над водой. Потом потянул дергающееся тело к берегу, выволок на берег и уже там от души вломил по худой спине: помогал выбить воду из легких. Едва не добил. Выловленный дохляк долго кашлял, ползая в траве, что-то невнятно бормотал, от чего опытный Дрей понял, что тот еще и уделанный. Ночь окончательно превратилась в дерьмо, теперь еще и откровенно жидкое.