Двое на снимке

— А вот что, Григорий Саввич, — сказал он наконец, — вы мне лучше расскажите, кто в вашем доме бывает так часто, что знает, где у вас старые сюртуки лежат. Потому что сюртук на вашем двойнике, — он указал на фигуру в дверях, — не нынешнего покроя. Это сюртук старого фасона, такие носили лет десять назад. Стало быть, взял он его не у портного. Взял он его у вас из дому — или получил от кого-то, кто в вашем дому свой.

— Да вы на пуговицы гляньте, — продолжал он, перехватив недоуменный взгляд хозяина и снова поднося карточку к свету. — Видите, обтяжные, сукном обшиты, и сидят они на фалдах так, как сидят только на тех сюртуках, что шили в одну пору и в одном месте — у Галкина на Гороховой, я такие фасоны за версту узнаю. Нынче так не шьют, нынче и Галкина-то, почитай, нет. Стало быть, сюртуку этому лет десять, не меньше, и сшит он был на вас — по мерке, под вашу, Григорий Саввич, спину. А раз он сидит впору и на том, втором, — значит, и спины у вас с ним, выходит, одного покроя. — Вересов отложил карточку и поглядел на хозяина в упор. — Вот вы мне и скажите, как мастер мастеру: у кого ещё на свете была ваша спина и ваше лицо? Брат? Сын? Может, человек, которого вы знали в ту пору, когда носили такие сюртуки? Потому что покойники, Григорий Саввич, чужих сюртуков не носят. Их носят только те, кто умеет в них жить.

В эту минуту дверь приёмной приотворилась, и на пороге, не входя, вырос человек — сухой, лет сорока, с лицом постным и предупредительным, в сюртуке с иголочки и при часах с брелоками. Он поклонился хозяину с той особой, приказчичьей плавностью, какая бывает у людей, всю жизнь кланяющихся чужим дверям, и сказал негромко:

— Прошу прощения, Григорий Саввич, что мешаю. Там подрядчики приехали, сказывают, без вас решать не станут. Да и супруга ваша, Анфиса Петровна, беспокоится: к обеду ждёт.

Лука Терентьевич, покуда дядюшка их знакомил, стоял в дверях, не входя, и держался так, как держится человек, привыкший входить в чужие разговоры не весь, а краем — ровно настолько, чтобы его заметили, но не настолько, чтобы о нём спросили. И Вересов, глядя на него, в первые же секунды, как глядят на нового человека при хорошем свете, снял с него мысленный портрет — подробный, резкий, какой не снимешь иным аппаратом: лет сорока, сух, чист, при часах с брелоками, на среднем пальце правой руки — перстень с печаткой, воротничок крахмальный, а вот манжеты — чуть пообтёрты, будто человек этот не столько носит сюртук, сколько донашивает его за кем-то. И ещё одно, неуловимое, но важное: взгляд. Лука Терентьевич смотрел не на Вересова, а мимо, в ту точку, где на столе лежала карточка, — и взгляд этот, быстрый, цепкий, разом всё высчитавший, Вересов узнал бы из тысячи. Так смотрят люди, которые не столько боятся, сколько прикидывают: много ли этот чужой уже знает и скоро ли он уйдёт.

— Знакомьтесь, сударь, — нехотя проговорил Черепанов, — племянник мой, Лука Терентьевич. Правая рука на заводе. — И, заметив, как Вересов и Лука Терентьевич смерили друг друга взглядами — один любопытным, другой насторожённым, — прибавил: — А это, Лука, господин Вересов, фотограф. По нашему делу.

— По нашему делу? — Лука Терентьевич поднял брови, и лицо его изобразило ту почтительную тревогу, какая бывает у слуги, узнавшего, что хозяин зовёт доктора. — Что ж… дело наше, конечно, такое, что без чужого ума не обойтись. Только, дядюшка, — он понизил голос и покосился на Вересова, — не приведи бог, огласка выйдет. Вы ж знаете, что про нас уже в городе болтают. Вексель, клуб, дача эта… Не ровён час, и заводом попрекать станут: хозяин, мол, сам не свой. А тут ещё и посторонний…

— Я не посторонний, — спокойно сказал Вересов, поднимаясь. — Я, Лука Терентьевич, из тех посторонних, которые в чужом деле разбираются лучше иных своих. — Он взял карточку, убрал её в конверт и поклонился хозяину. — Я, с вашего позволения, Григорий Саввич, займусь этим делом. И начну с того, что проверю, где и как объявлялся ваш двойник. А вы пока — сделайте милость, вспомните, кому вы за эти годы отдавали старые сюртуки. И, — он помедлил у двери, — ежели вспомните что-нибудь такое, о чём молчали даже жене, — про брата, про сына, про то, чего не бывает, — так вы мне скажите. Потому что у людей, Григорий Саввич, двойников не бывает. Бывают только те, кого мы когда-то прогнали, да так, что они выросли на одно с нами лицо.

Он произнёс это, уже стоя у двери, и, оборачиваясь, успел поймать то, ради чего, может быть, и пришёл: лицо Луки Терентьевича. На этом лице, постном и почтительном, на одну короткую секунду проступило то, чего племянник, при всём своём искусстве, удержать не сумел, — не страх, не гнев, а та быстрая, бухгалтерская работа ума, с какой человек вдруг осознаёт, что противник его считает лучше, чем он сам. Лука Терентьевич, встретившись с Вересовым глазами, тотчас опустил взгляд и изобразил на лице прежнюю услужливую скорбь, — но было поздно: Вересов уже проявил этот взгляд, как проявляют недодержанный снимок, и знал теперь, что племянник его, Вересова, не то что заметил — а взял на карандаш. Что ж, подумал он, выходя на крыльцо, — пусть берёт. В этой игре, где у одного из игроков чужое лицо, а у другого — чужая память, побеждает не тот, кто прячется, а тот, кто даёт себя заметить. И, сев в сани, он невольно усмехнулся: кажется, господин Лука Терентьевич, — мы с вами друг друга нашли.

И, не дожидаясь ответа, он вышел.

А в санях, уже отъехав, долго молчал, глядя на уплывавший назад забор с надписью «Осторожно. Зеркало», — и всё крутил в голове одно: то, как у племянника Луки Терентьевича, когда он увидел карточку, дрогнула не бровь, а угол рта, — и как он слишком поспешно, слишком услужливо отвёл глаза.

— Макар, — сказал Вересов, не оборачиваясь, — ты не знаешь, отчего это люди, у которых в доме беда, первым делом гонят из него тех, кто эту беду может разглядеть?

— Дык оттого, барин, — охотно отозвался Макар, — что боязно. Чужая правда-то, она ведь как зеркало: в неё глянешь — себя увидишь. А себя, барин, не всякий видеть рад.

— Гляди-ка, — усмехнулся Вересов, — а ты у меня философ. — И, помолчав, прибавил тихо, уже сам себе: — Зеркало… Ну-ну. Поехали к «Волковым». Поглядим, как это человек снимает со счёта двадцать тысяч, которых не клал.

Глава третья. Долги чужого лица

Банкирская контора «Волков и сыновья» помещалась на Невском, в доме с кариатидами, и внутри пахла так, как пахнут все банкирские конторы на свете: лаком, чернилами и той особой, ледяной почтительностью, которая стелется перед клиентом ровно до тех пор, пока клиент не попросит в долг.

Внутри, под кариатидами, было тихо и торжественно, как в церкви, с той лишь разницей, что вместо ладана пахло чернилами, а вместо икон по стенам висели портреты основателей — оба Волковы, старший и средний, глядели на посетителя с одинаковым, каменно-благожелательным выражением людей, которые готовы сохранить ваши деньги, но не ваши тайны. За конторкой, вытянувшись, как солдаты на смотру, стояли письмоводители в нарукавниках; у каждой конторки, в свою очередь, переминались просители — всё больше народ робкий, в шубах с чужого плеча, с бумагами, завёрнутыми в ситцевые платки. И Вересов, окинув всё это одним взглядом, невольно усмехнулся: до чего же, подумал он, похожи все банкирские конторы — что в Петербурге, что в Нижнем, что в самом что ни на есть заграничном Париже. Везде одно: мрамор, чернила и та особая, ледяная вежливость, которая, как иней, лежит на всём, пока у тебя в бумажнике тепло, и мгновенно тает, стоит только ему остыть. Впрочем, нынче бумажник у него, по счастью, был не при чём: он пришёл сюда не просить, а спрашивать, а спрашивающего, как известно, в банке боятся куда больше, чем просящего.

Вересова, впрочем, встретили без почтительности. Стоя в очереди у конторки, он, чтобы не терять времени даром, разглядывал публику, — а публика в банкирской конторе, как и везде, где пахнет деньгами, была разборчива до смешного: по шубам, по цепочкам, по тому, как человек кладёт бумаги на конторку, тут за версту угадывали, сколько у него за душой. Вересова, в шубе не первого покроя и с визитной карточкой «С. И. Вересов, светопись», тут же, безо всяких церемоний, отнесли к разряду просителей мелких, — и оттого, когда он заговорил про вексель в двадцать тысяч, дежурный письмоводитель сперва не расслышал, а расслышав — вытаращился так, будто гардеробный чин заговорил по-французски. Вересов на это только усмехнулся: он давно привык, что его ремесло в глазах людей, считающих деньги, стоит где-то между цирюльником и настройщиком роялей, — и умел этим пользоваться. Люди, знал он, охотнее всего проговариваются тем, кого не принимают всерьёз: перед важным господином всякий держит язык за зубами, а перед «фотографом» — болтает, как перед лакеем. И в этом его, Вересова, тихом преимуществе было больше силы, чем в иной визитной карточке с гербом. Господина без бороды, в шубе не первого покроя и с визитной карточкой, на которой значилось всего-то «С. И. Вересов, светопись», в банке приняли за просителя, и дежурный письмоводитель, глядя сквозь него, уже открыл было рот, чтобы сказать обычное «кроме вторника и четверга», — но Вересов, не слушая, положил на конторку визитную карточку пристава Пузырёва, припасённую на такие случаи, и сказал негромко, но так, что услышали все:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.