Нефиктивный муж

Глава 1. Холодный душ

Мужчина в идеально скроенном сером костюме поднял табличку с номером в тот самый момент, когда я уже праздновала победу.

— Сто пятьдесят тысяч, — произнес он, не повышая голоса, но в притихшем зале это прозвучало как выстрел.

Сердце рухнуло в пятки. Я резко обернулась, уже зная, кого увижу. Знала этот голос. Эту манеру швыряться деньгами, как конфетти. Эту холодную, едва заметную ухмылку, которая бесила меня до скрежета зубовного.

Александр Волков.

Он сидел за столиком у окна — воплощение всего, что я ненавидела в людях. Дорогой костюм, наверняка сшитый на заказ каким-нибудь итальянским мастером с труднопроизносимой фамилией. Ленивая поза хищника, уверенного, что весь мир принадлежит ему. И глаза — светло-серые, почти прозрачные, как лед на весеннем озере. Они смотрели прямо на меня, и в них плясали бесенята.

Он сделал это специально.

— Сто пятьдесят тысяч от господина Волкова! — оживился ведущий аукциона, нервно поправив бабочку. — Дамы и господа, это щедрое предложение для лота номер тридцать четыре — «Зимний сад» кисти Елены Ковальчук. Кто предложит больше?

Я сжала в руке программку так, что бумага жалобно смялась.

Эта картина должна была стать моей. Я готовилась к этому аукциону два месяца. Убедила совет попечителей, что нам нужен именно этот лот для благотворительного фонда. Что продажа «Зимнего сада» на нашем собственном мероприятии принесет минимум двести тысяч в бюджет приюта для животных. Я лично обзвонила полсотни потенциальных покупателей, уговаривая их прийти сегодня и расстаться с деньгами во имя благой цели.

И что теперь? Какой-то напыщенный сноб перебивает мою ставку просто ради забавы?

— Сто шестьдесят, — выкрикнула я, прежде чем мозг успел приказать языку остановиться.

Ведущий просиял. Волков даже бровью не повел. Только чуть заметно качнул головой — мол, ну-ну, продолжай.

— Сто семьдесят.

— Сто восемьдесят!

— Двести.

Зал ахнул. Кто-то за моей спиной присвистнул. Я почувствовала, как к щекам прилила кровь. Двести тысяч за картину, которая объективно стоила вдвое меньше. Он просто выбрасывал деньги на ветер, чтобы выставить меня дурой.

На мне скрестились десятки взглядов. Хищные, любопытные, сочувствующие. Бомонд обожал подобные сцены — светские львицы и их спутники пришли сюда как в театр. И сейчас они наблюдали, как младшая сестра Игоря Ветрова вляпалась в очередную историю.

— Госпожа Ветрова? — ведущий выжидающе смотрел на меня. — Ваше слово?

Я открыла рот, но слова застряли в горле. Двести тысяч… У меня не было таких денег. Точнее, лично у меня не было. Я могла бы попросить брата, и Игорь наверняка бы заплатил, но потом он припоминал бы мне это до конца жизни. «Сестренка, ты опять действуешь импульсивно», — сказал бы он с этой своей покровительственной улыбкой, от которой мне всегда хотелось бить посуду.

Нет. Я не доставлю ему такого удовольствия. И Волкову — тоже.

— Дамы и господа, двести тысяч — раз! — начал отсчет ведущий. — Двести тысяч — два!..

Я молчала. Картина уплывала из рук, а вместе с ней — будущие вольеры для сорока кошек и тридцати собак, которых я обещала спасти. Обещала. Детям. Волонтерам. Себе самой.

— Продано! — молоток ударил по деревянной подставке, и звук этот показался мне похоронным маршем. — Поздравляю господина Волкова с приобретением!

Зал взорвался аплодисментами. Кто-то хлопнул Александра по плечу, какая-то дама в бриллиантах наклонилась к его уху, что-то воркуя. А я стояла как вкопанная, сжимая в руках сумочку и мечтая провалиться сквозь мраморный пол.

— Алиса Андреевна, — бархатный баритон раздался совсем близко, и я вздрогнула. — Вы позволите?

Он стоял в шаге от меня. Высокий, зараза. На голову выше, хотя я была на каблуках. От него пахло дорогим парфюмом с нотками бергамота, хвои и чего-то еще — терпкого, мужского, от чего мысли на секунду стали вязкими, как мед.

Я подняла подбородок и посмотрела ему прямо в глаза. Только не показывать слабость. Только не отводить взгляд.

— Чем обязана, господин Волков?

— Хотел выразить восхищение, — он растянул губы в вежливой улыбке, которая не затронула глаз. — Ваш сегодняшний наряд великолепен. Этот оттенок красного… вам очень идет.

— Вы перебили мою ставку, чтобы обсудить мое платье?

— О, я перебил вашу ставку, потому что вы занизили цену. Эта картина стоит минимум двести пятьдесят. Вы плохо изучили рынок, Алиса Андреевна. Непростительное упущение для человека, управляющего благотворительным фондом.

Он произнес «благотворительный фонд» с той же интонацией, с какой говорят «детский сад» или «песочница». Снисходительно. Покровительственно. Так, словно моя работа была милым хобби богатой девочки, а не делом всей моей жизни.

Я стиснула зубы.

— Не вам судить о моей компетентности.

— Безусловно. — Он чуть склонил голову, и в свете хрустальных люстр его глаза показались мне еще холоднее. — Однако факты — упрямая вещь. Вы только что проиграли лот на глазах у всего города. Что скажет ваш брат?

Игорь.

Вот оно. Он упомянул его специально. Знал, куда бить. Конечно, знал. Александр Волков и Игорь Ветров были заклятыми конкурентами уже лет десять, с тех самых пор, как Волков перекупил у Ветрова-старшего компанию по грузоперевозкам и перекроил ее в транспортную империю. Газеты обожали смаковать их войну. «Волков против Ветрова: битва титанов». «Кто кого?». «Новый раунд противостояния».

А я оказалась между молотом и наковальней.

— Мой брат не имеет отношения к моему фонду, — отчеканила я. — И к сегодняшнему вечеру — тоже. А теперь простите, мне нужно идти.

Я шагнула в сторону, намереваясь обойти его, но Волков сделал полшага влево, преграждая путь. Движение было почти незаметным, текучим — так змея меняет положение, готовясь к броску.

— Куда же вы так спешите? Вечер только начался.

— Не люблю задерживаться там, где воздух становится ледяным.

Он усмехнулся — на этот раз по-настоящему. Уголок рта дернулся, и в серых глазах мелькнуло что-то похожее на интерес.

— Ледяным? А мне казалось, здесь довольно тепло. Может быть, это у вас кровь горячая, Алиса Андреевна? Южный темперамент? Говорят, ваша мать была родом из Одессы.

— Моя мать умерла, когда мне было шесть, — отрезала я. — И я не обсуждаю ее с посторонними.

В его глазах что-то дрогнуло. На долю секунды — так мало, что я могла бы списать это на игру света. Но я заметила. Заметила, как он едва заметно дернул головой, будто осаживая сам себя.

— Прошу прощения, — сказал он ровным тоном. — Я не хотел задеть.

Вот так новости. Александр Волков извиняется? Небо, наверное, сейчас упадет на землю.

— Ничего, — бросила я, чувствуя, как внутри что-то неприятно царапнуло. Тема матери была моей самой болезненной точкой, и он случайно нажал на нее. — Проехали. Еще раз поздравляю с картиной. Надеюсь, она хорошо впишется в интерьер вашего… жилища.

— Пентхауса, — машинально поправил он. — И да, впишется. У меня как раз пустует восточная стена в гостиной.

— Какая удача. — Я развернулась на каблуках и пошла прочь, чувствуя спиной его взгляд. Он смотрел на меня, я знала. Я кожей ощущала это — как легкое покалывание, как прикосновение холодных пальцев к позвоночнику.

Не оборачиваться. Не показывать, что он выбил меня из колеи. Идти прямо, с ровной спиной, как учила бабушка: «Алиса, ты Ветрова. Ветровы никогда не сутулятся».

У самого выхода меня перехватила Марина — моя помощница и по совместительству лучшая подруга.

— Алиска, что это было?! — она схватила меня за локоть и потащила в дамскую комнату, подальше от любопытных ушей. — Ты что, с ума сошла — торговаться с Волковым?! Ты знаешь, кто это вообще?!

— Знаю. — Я оперлась руками о мраморную раковину и посмотрела на свое отражение в зеркале. Щеки пылали, глаза блестели, каштановые волосы, уложенные в безупречный низкий пучок, почему-то растрепались. — Это тот самый напыщенный индюк, который три года назад обанкротил завод моего отца. И тот самый циничный сукин сын, который год назад на форуме «Бизнес и общество» назвал благотворительность «налогом на глупость». Я его прекрасно знаю, Мариш. И ненавижу.

— Ну и зачем ты полезла?! — Марина всплеснула руками. — Он же тебя размазал! Публично! Завтра все газеты напишут: «Внучка Ветрова-старшего проиграла битву Волкову на благотворительном аукционе». Твой брат…

— Да плевать мне на брата! — Я резко повернулась к ней. — И на газеты плевать! Марин, у нас сорок кошек и тридцать собак. Мы обещали перестроить вольеры. Обещали! И где я теперь возьму деньги? Картина уплыла, спонсоры видели мой позор…

Я осеклась, чувствуя, как к горлу подкатывает предательский комок. Нет. Только не плакать. Ветровы не плачут — так, кажется, говорила бабушка? Или это папа говорил? Я уже не помнила. Столько лет прошло.

— Так, стоп. — Марина решительно тряхнула головой, и ее короткие рыжие кудряшки запрыгали. — Мы что-нибудь придумаем. Не в первый раз. В конце концов, можно объявить еще один сбор…

— Кто нам даст после такого? — горько усмехнулась я. — Я выглядела как истеричка, которая не умеет проигрывать.

— Ты выглядела как женщина, которая борется за правое дело. — Марина взяла меня за плечи и заставила посмотреть ей в глаза. — И не смей раскисать. Слышишь? Мы найдем выход. А Волков… да черт с ним, с этим Волковым. Пусть подавится своей картиной.

Я слабо улыбнулась, но в душе поселилось сосущее, липкое чувство тревоги. Интуиция — та самая, которую бабушка называла «ведьминым даром» и которая никогда меня не подводила, — кричала на одной высокой ноте: это только начало. Самое страшное еще впереди.

И, как показали дальнейшие события, она была права.

Вечер опустился на Москву душным июньским одеялом, когда я наконец добралась до своей квартиры. Скинула туфли, даже не глядя, куда они улетели. Стянула платье, оставшись в одном белье, и рухнула на диван, зарывшись лицом в подушку.

Телефон разрывался от уведомлений. Я знала, что там: ссылки на первые новости с аукциона, ехидные комментарии в соцсетях, пара сообщений от «доброжелателей», которые спешили выразить сочувствие, чтобы потом за моей спиной перемыть косточки.

И наверняка — звонок от Игоря. Брат наверняка уже в курсе. И наверняка зол как черт.

Я перевернулась на спину и уставилась в белый потолок. Перед глазами стояло лицо Волкова. Его холодные серые глаза. Его голос — глубокий, обволакивающий, с легкой хрипотцой. И эта его дурацкая ухмылка, от которой у меня внутри все закипало.

«Ваш сегодняшний наряд великолепен».

Комплимент? Издевка? Он вообще умеет говорить что-то искренне, или каждая его фраза — часть какой-то сложной шахматной партии, смысл которой знает только он один?

Я тряхнула головой, отгоняя непрошеные мысли.

Какая разница? Мы из разных миров. Вернее, из одного мира — мира больших денег и громких фамилий, — но по разные стороны баррикад. Он — хищник, акула, которая сожрет любого, кто встанет у него на пути. А я… я просто пытаюсь делать то, во что верю. Помогать тем, кто не может помочь себе сам. И мне плевать, что он там думает про «налог на глупость».

Звонок в дверь раздался так неожиданно, что я подскочила на месте.

Одиннадцать вечера. Кого могло принести в такое время?

Я накинула халат, сунула ноги в тапочки и поплелась в прихожую. Посмотрела в глазок — и сердце пропустило удар.

За дверью стоял Александр Волков собственной персоной. Без пиджака, с ослабленным узлом галстука, в одной руке — что-то большое, прямоугольное, завернутое в коричневую бумагу.

— Открывайте, Алиса Андреевна, — произнес он негромко, но я услышала каждое слово. — Я знаю, что вы дома. Ваши окна светятся.

Я замерла.

Вот черт. Черт, черт, черт.

Чего ему нужно? Как он вообще узнал мой адрес?!

— Я вызову охрану, — сказала я громко, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

— Вызовете, — согласился он. — Но сначала откройте. Это не займет много времени. Обещаю.

Я колебалась ровно пять секунд. А потом щелкнула замком и распахнула дверь.

Волков стоял на пороге, заполняя собой дверной проем. При свете лампы в прихожей его лицо казалось еще более резким, словно высеченным из камня. На скулах играли тени, и на секунду мне почудилось, что передо мной не человек, а какая-то древняя статуя — прекрасная и пугающая одновременно.

— Что вам угодно?

Вместо ответа он протянул мне сверток. Я машинально взяла его — и едва не уронила, потому что он оказался тяжелым.

— Картина, — пояснил Волков. — «Зимний сад». Я передумал вешать ее на восточную стену.

Я потеряла дар речи.

— Вы… вы что, дарите ее мне?

— Дарю, — кивнул он, засовывая руки в карманы брюк. — Вашему фонду. Точнее, вашему приюту. Продадите — и построите свои вольеры.

— Но… почему? — Я все еще не могла поверить. — Вы же заплатили за нее двести тысяч! Зачем вам…

— Мне не нужна эта картина, Алиса Андреевна. — Он смотрел на меня сверху вниз, и в его глазах я прочла что-то странное. Не насмешку — нет. Скорее, усталое любопытство. — Я перебил вашу ставку, потому что хотел посмотреть, как далеко вы готовы зайти. И вы зашли дальше, чем я ожидал. Признаться, впечатляет.

— Так это была проверка? — Я почувствовала, как внутри снова закипает гнев. — Вы устроили весь этот цирк, унизили меня перед всем городом, просто чтобы проверить?!

— Проверка, — согласился он. — И извинение. — Он кивнул на картину. — Считайте это жестом доброй воли.

— Жестом доброй воли? — Я горько рассмеялась. — Знаете, господин Волков, в нормальном мире добрую волю проявляют не так. В нормальном мире не пытаются растоптать человека, а потом бросить ему подачку.

— В нормальном мире, Алиса Андреевна, никто никому ничего не дает просто так, — парировал он. — Я хочу, чтобы вы запомнили этот вечер. Запомнили, что не стоит недооценивать противника. И что цена ошибки иногда бывает слишком высока.

— Вы мне угрожаете?

— Я даю вам бесплатный урок, — он чуть наклонился, и его лицо оказалось совсем близко. Я уловила все тот же запах — бергамот, хвоя, что-то терпкое. — Мир бизнеса жесток. Игорь не всегда сможет вас защитить. Научитесь стоять за себя сами — и тогда, возможно, мы поговорим с вами на равных.

С этими словами он развернулся и пошел к лифту.

Я стояла в дверях, прижимая к груди картину, и смотрела ему вслед. В голове крутилась тысяча мыслей, но ни одну из них я не могла облечь в слова.

Он вошел в лифт, обернулся и посмотрел на меня. И прежде чем двери закрылись, бросил:

— Спокойной ночи, Алиса Андреевна. Приятных снов.

Лифт уехал. Я осталась одна в тишине, с картиной в руках и с отчетливым, пугающим ощущением, что моя жизнь только что сделала крутой поворот.

Куда он ведет — я пока не знала. Но почему-то мне казалось, что назад дороги уже нет.

Глава 2. Условия завещания

За три дня до аукциона

— Александр Валерьевич, вы меня слушаете?

Я оторвал взгляд от окна и посмотрел на нотариуса. Старик ерзал в кресле, нервно теребя папку с документами. По его лысине скатилась капля пота, хотя кондиционер в кабинете работал на полную мощность.

Странно. Обычно люди нервничали в моем присутствии по другим причинам. Боялись сорвать сделку, боялись сказать лишнее, боялись не угодить. А этот… он боялся того, что лежало в папке.

— Я слушаю, — сказал я, откидываясь в кресле. — Продолжайте.

Нотариус — его звали Аркадий Семенович, и он вел дела семьи Волковых последние двадцать лет, — прокашлялся и поправил очки.

— Ваш отец оставил дополнение к завещанию. Оно было составлено за полгода до его смерти и заверено по всем правилам. Я обязан зачитать его вам лично.

Отец. При упоминании о нем внутри привычно шевельнулась глухая, старая боль. Валерий Викторович Волков умер два года назад от обширного инфаркта. Умер так же, как жил: внезапно, громко, не оставив никому времени на прощание.

Мы не были близки. Точнее, мы были врагами, которые иногда притворялись семьей. Он построил империю на крови, лжи и сломанных судьбах, а я… я отобрал ее у него. Не всю, но достаточно, чтобы он возненавидел меня до гроба.

И, судя по всему, после гроба — тоже.

— Читайте, — потребовал я.

Аркадий Семенович раскрыл папку, и я увидел характерный отцовский почерк — резкий, летящий, с наклоном влево. Отец всегда писал только от руки. Не доверял технике, не доверял людям, не доверял никому и ничему.

«Я, Волков Валерий Викторович, находясь в здравом уме и твердой памяти, дополняю свое завещание следующим условием. Мой сын, Волков Александр Валерьевич, вступает в права наследования контрольным пакетом акций холдинга „Волков Индастриз“ — 51 процентом — только при условии, что к своему тридцатипятилетию он будет состоять в законном браке. Брак должен быть заключен не позднее чем за три месяца до указанной даты. В противном случае контрольный пакет переходит в управление совета директоров под председательством Игоря Андреевича Ветрова».

Тишина в кабинете стала такой густой, что ее, казалось, можно было резать ножом.

Я перевел взгляд на нотариуса. Старик вжал голову в плечи, ожидая взрыва.

Взрыва не последовало. За годы работы в бизнесе я научился главному: эмоции — это роскошь, которую нельзя себе позволить, когда враг наносит удар. А это был именно удар. Хорошо продуманный, точно рассчитанный, нанесенный из могилы.

— Повторите, — сказал я ровным голосом.

— Тридцать пять лет, — пролепетал нотариус. — Вам сейчас тридцать четыре. День рождения — пятнадцатого декабря. Значит, брак должен быть зарегистрирован не позднее пятнадцатого сентября. У вас есть…

— Чуть больше двух месяцев, — закончил я за него. — Я умею считать, Аркадий Семенович.

Ветров.

Вот, значит, как. Отец не просто так упомянул эту фамилию. Он знал, что Ветровы — мои главные конкуренты. Знал, что мы с Игорем грыземся последние десять лет. Знал и вписал его в завещание как последнее издевательство.

«Ты думал, что победил меня? — говорил отец из могилы. — Что ж, посмотрим, как ты выкрутишься теперь. Либо впрягайся в семейное ярмо, либо отдай дело всей своей жизни врагу».

Я медленно вдохнул и выдохнул.

— Есть ли способ оспорить это условие?

— Боюсь, что нет. — Нотариус покачал головой. — Завещание составлено при свидетелях, заверено психиатром, все бумаги в полном порядке. Ваш отец был… предусмотрительным человеком.

Предусмотрительным. Это еще мягко сказано.

— Кто знает об этом условии?

— Только я и свидетели, указанные в завещании. Но… — старик замялся. — Александр Валерьевич, в последнее время ко мне обращались люди, которые проявляли странный интерес к делам вашего отца. Частные детективы, если быть точным. Я полагаю, информация могла просочиться.

Значит, Ветров уже в курсе. Или скоро будет в курсе.

Ситуация стремительно превращалась в катастрофу. Контрольный пакет «Волков Индастриз» — это не просто деньги. Это власть. Это сотни предприятий по всей стране. Это десятки тысяч сотрудников. Это дело, которое я строил десять лет, выгрызая у отца актив за активом, компанию за компанией, пока не стал controlling shareholder.

Отдать это Ветрову?

Скорее ад замерзнет.

— Спасибо, Аркадий Семенович, — я поднялся, давая понять, что разговор окончен. — Оставьте копию завещания моему юристу. И будьте добры, никому больше ни слова.

— Разумеется. — Нотариус торопливо закивал и начал собирать бумаги. — Александр Валерьевич, я… примите мои соболезнования.

— Соболезнования принимают, когда кто-то умер, — бросил я, направляясь к выходу. — Мой отец просто продолжает портить мне жизнь.

Выйдя из офиса нотариуса, я не поехал домой. Вместо этого приказал водителю везти меня в офис.

Москва проплывала за тонированными стеклами — жаркая, суетливая, равнодушная к чужим проблемам. Я смотрел на толпы людей, спешащих по своим делам, и впервые за долгое время чувствовал себя загнанным в угол.

Брак. Мне нужен брак.

Не просто брак — фикция, которая удовлетворит условия завещания. Женщина, которая согласится сыграть роль влюбленной жены на публике и раствориться в воздухе через год, когда все формальности будут улажены.

Где взять такую женщину?

Вариантов было немного. Актриса? Слишком рискованно: проболтается прессе. Модель? Еще хуже: начнет требовать бриллианты и место в совете директоров. Кто-то из бизнес-тусовки? Исключено: за моей спиной сразу начнут плести интриги.

Нужна женщина, которой я смогу доверять. Или, если доверять нельзя, — женщина, у которой не будет выбора.

— Валера, — обратился я к водителю, — найди мне всю информацию по благотворительному фонду «Вторая жизнь».

— Это который у Ветровой? — уточнил водитель.

— Да. Младшей сестры Игоря. Алисы.

Водитель бросил на меня короткий взгляд в зеркало заднего вида, но промолчал. За десять лет работы он привык не задавать лишних вопросов.

Я откинулся на сиденье и закрыл глаза.

Алиса Ветрова.

Я видел ее пару раз на светских мероприятиях. Милое личико, острый язык, полное отсутствие инстинкта самосохранения. Она влезала в споры, в которых ничего не понимала, защищала бездомных животных с яростью тигрицы и принципиально носила не брендовую одежду, а какие-то странные балахоны, сшитые, кажется, из мешковины.

Богатая девочка, которая играет в благотворительность. Папенькина дочка, которая никогда не знала слова «нет». Мажорка, у которой вся жизнь — один сплошной каприз.

Идеальная марионетка.

План начал складываться в голове сам собой. Я знал, что ее фонд испытывает финансовые трудности — мои аналитики докладывали об этом пару месяцев назад. Знал, что она поссорилась с братом из-за распределения наследства и теперь Игорь урезал ей финансирование. Знал, что она отчаянно пытается доказать всему миру свою самостоятельность и именно поэтому будет цепляться за любую возможность спасти свой дурацкий приют.

Останется только надавить на нужные точки.