Снимок с места, которого нет

— А я, Макар, — сказал Вересов, надевая сюртук, — я к таким людям не на поклон хожу. Я к ним, брат, хожу смотреть. Потому как человек, который двадцать лет не улыбается, — это, знаешь ли, не характер. Это улика. И она у него на лице написана крупнее всякой вывески. — Он поправил воротничок. — Ты вот боишься с таким человеком в одном городе жить. А я, представь, с ним в одном городе дело веду. И, сдаётся мне, — он усмехнулся, — он от этого улыбается ещё реже.

— Совесть — это хорошо, — сказал Вересов. — Совесть — это, брат, единственная вещь, которую нельзя застраховать и которой нельзя подделать. Правда, она же имеет досадное свойство просыпаться лет через двадцать. — Он снял сюртук, повесил его и прошёл к шкафу, где стоял футляр с пластиной. — Ну-ка, Макар, подай мне её. Да осторожно. Это теперь, брат, не просто стекло. Это, по всему выходит, единственный оставшийся в живых свидетель целой деревни.

Он вынул пластину и поднёс её к свету, льющемуся сквозь стеклянную крышу. В дневном, резком свете деревня на негативе проступила ещё яснее, чем ночью, в красном фонаре: избы, церковь, мельница, излучина, и поперёк улицы — длинная тень от колокольни.

— Гляди, Макар, — сказал Вересов, водя пальцем над стеклом, не касаясь его. — Видишь тень? Она лежит поперёк улицы, наискось. Стало быть, снимали либо ранним утром, либо на закате, когда солнце низко. А теперь гляди на избы: крыши тесовые, свежие, не потемневшие. Новую деревню крыли к зиме — значит, снимали весной или летом. И вот ещё, — он указал на край пластины, где патина шла неровной, чуть изъеденной полосой, — видишь, как край обкусан временем? Так ест только мокрый коллодий. Сухую пластину время грызёт иначе. Так что снято это, брат, летом шестьдесят третьего, самое позднее — шестьдесят четвёртого. А теперь вопрос: ежели деревня, как утверждают все бумаги, «отродясь не значилась», то кто же это, скажи на милость, её снимал? И для кого?

— Для волости, — подсказал Макар. — Старик сказывал.

— Вот именно, — кивнул Вересов. — Для волости. А волость — это, брат, казённое место. И ежели деревню снимали для волости, значит, в волости она значилась. А ежели значилась — значит, были и бумаги. А ежели были бумаги — значит, кто-то их очень старательно сжёг. И не в шестьдесят третьем, когда горела деревня, а позже. Когда понадобилось, чтобы деревни не было вовсе. — Он бережно уложил пластину в футляр и запер шкаф. — Так что, Макар, заруби себе на носу: места, которых нет, исчезают не сами. Их исчезают. Потихоньку, по бумажке. И вот к этому-то я и иду.

В этот миг колокольчик над дверью звякнул, и в ателье впорхнула Лиза Каптелева — в лёгком платье, с корзинкой, из которой торчали крыжовник и свежие газеты. Вид у неё был такой, какой бывает у гимназисток, дорвавшихся до настоящей тайны.

— Сергей Ильич! — выпалила она с порога. — Я всё утро думала! А вдруг это место — оно нарочно спрятано? Вдруг его кто-нибудь... того... закопал?

— Где же ты, Лизонька, место видала, чтобы его закапывали? — усмехнулся Вересов. — Место, голубушка, не закапывают. Его переписывают. На другую бумагу, под другим именем. А то и вовсе — в пустошь.

— Ну да! — обрадовалась Лиза, нимало не смутившись. — Я и говорю: спрятано! А вы его найдёте? Вы же всё находите! Вы же ту женщину с родинкой нашли, и покойника из гроба нашли, и... — она запнулась, подбирая, — и вообще!

— Найду, — пообещал Вересов. — Только ты, Лизонька, вот что мне пообещай: никому про это место ни слова. Особенно твоей матушке. А то она меня, чего доброго, со свету сживёт за то, что я её дочь в сыщицы записал. — Он взял из корзинки газету, развернул и пробежал глазами. — А теперь ступай домой. И крыжовник Макару не отдавай, он от него икает.

Лиза, рассмеявшись, убежала, а Макар, обиженно втянув живот, проводил её взглядом и пробурчал:

— И не икаю я вовсе. Это у меня, барин, от волнения. От таких-то дел кто хочешь заикает.

Вересов не ответил. Он стоял у окна, глядя на раскалённый Загородный, и думал о человеке, который живёт на Песках, чертит по памяти излучины и не любит слов «место, которого нет». О человеке, к которому ему теперь следовало поспешить — потому что чутьё, то самое, что не подводило его уже три дела подряд, шептало ему с утра: поспеши. Пока старик Позёмов ещё чертит свои излучины не под землёй, а на бумаге.

Он снял трость с крючка.

Идти к землемеру следовало не как сыщик, а как собрат по ремеслу. У стариков, думал Вересов, есть одна слабость: они охотно говорят с тем, кто понимает их дело. Землемер не станет откровенничать с полицейским чином и уж тем более с петербургским франтом, а вот с фотографом, который сам всю жизнь имеет дело с линиями, светом и точностью, — станет. Вересов это знал по себе: ему тоже легче всего говорилось с теми, кто хоть раз простоял в красной комнате над ванночкой. Ремесло, оно ведь как исповедь — у каждого своё, но язык у всех один. Он сунул в саквояж отпечаток и подумал, что снимок, пожалуй, скажет старику больше, чем все его, Вересова, слова. Стекло, которое побывало в руках мастера, всегда узнаётся.

— Пойду-ка я, Макар, на Пески, — сказал он. — Нанесу визит человеку, который, возможно, видел нашу деревню ещё до того, как она перестала существовать.

— А я? — вскинулся Макар.

— А ты, — Вересов на мгновение задумался, — а ты сходи в лавку к Завьялову, что на Гороховой. Отнеси ему мою записку. Пусть прибережёт для меня серебряной бумаги и двух бутылок свежего коллодия. Съёмок у нас с тобой нынче будет много. И все, — он усмехнулся, — все до единой — на местах, которых, по бумагам, нет.

Макар, уже взявшийся было за картуз, остановился и уставился на него.

— Барин, а барин... а ведь ежели мы это место найдём — что тогда? Деревню-то, её ж не воскресишь. Землю не вернёшь. Чего ж тогда искать?

Вересов, уже на пороге, обернулся.

— А ты, Макар, представь себе, — сказал он, — что у тебя украли имя. И двадцать лет ты живёшь без имени, как пёс без хозяина. А потом находится человек, который говорит: «Я знаю, как тебя звали. И я докажу». И пусть имя тебе уже не вернёт ни избы, ни отца, — но всё-таки, брат, это совсем другая жизнь, когда знаешь, как тебя звали. — Он надел шляпу. — Вот и деревня эта. Её не воскресишь. Но можно вернуть ей имя. А это, Макар, в нашем деле, пожалуй, и есть самое главное.

Глава третья. В которой отставной землемер узнаёт излучину — и замолкает навсегда

Фома Лукич Позёмов жил на Песках, в деревянном доме с мезонином, крашенным в тот неопределённый цвет, какой бывает у домов, когда краска устала раньше хозяина. Вересов нашёл его не сразу: старик, как ему сказала словоохотливая соседка, «по утрам сидит в палисаднике, как сыч, а по вечерам чертит, и не дай бог кто помешает».

Палисадник, впрочем, оказался пуст, и Вересов, постучав в дверь и не дождавшись ответа, уже собрался уходить, когда дверь отворилась сама — вернее, отворил её человек, о существовании которого за дверью нельзя было догадаться: такой он был тихий.

Это был старик небольшого роста, сухой, как циркуль, в выцветшем сюртуке с бархатным воротником и в войлочных туфлях, которые делали его шаги совсем неслышными. Лицо у него было того особенного склада, какой бывает у людей, всю жизнь имевших дело с линиями: всё на нём — брови, морщины, складки у рта — шло как-то на удивление ровно и параллельно, и только глаза, выцветшие, но живые, глядели с той цепкой, привычной к далям зоркостью, какая остаётся у землемеров до самой смерти.

— Вы ко мне? — спросил он, оглядывая Вересова с головы до ног. — Ежели насчёт межевания, так я в отставке. Ежели насчёт долгов — у меня нет. Ежели по душе, — он чуть усмехнулся, — то это к батюшке, через два дома.

— Я фотограф, — сказал Вересов. — Вересов. И я к вам, Фома Лукич, с вещью, которую, сдаётся мне, вы один во всём городе сможете опознать.

При слове «фотограф» старик заметно оживился, как оживляются старые охотники при слове «собака».

— Фотограф? — переспросил он. — Ну, ну. Это интересно. У меня, сударь мой, был когда-то знакомый светописец, который снимал местность не хуже, чем я её межевал. Только он, бедняга, всё на стекло глядел, а стекло ему, видать, и в голову ударило. — Он посторонился. — Входите, коли так. Только ноги вытрите. У меня в доме каждая пылинка на своём месте, как на плане.

— Это у вас от ремесла, — заметил Вересов, оглядываясь. — От землемерства?

— А как же, — охотно отозвался старик, поправляя край клеёнки, хотя тот и так лежал ровно. — Кто сорок лет землю меряет, у того глаз без порядка болит. Мне, сударь, ежели что криво висит — так и не усну, пока не выровняю. — Он усмехнулся. — Жена, покойница, бывало, нарочно картину набок повесит и смеётся: «Ну-ка, Фома Лукич, потерпи!» А я и минуты не мог. Встану ночью, поправлю — и только тогда на бок. Так и жил — по линеечке. И на земле, и дома. А оно вон как вышло, — прибавил он тише, — и по линеечке не уберёг.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.