Снимок с того света

Медиум — барон фон Гейст. Сеансы. „Снимки с того света“. Бескорыстен (со слов вдовы).

Светописец — некто из дешёвых, делает подделки. Найти.

Вопрос: кому и зачем мёртвый, который „является“?»

Запись эта — шесть строк, торопливо, но разборчиво выведенных, — была, по сути, весь план предстоящего дела, и Вересов, человек аккуратный, любил такие минуты: когда хаос чужой беды, ещё час назад казавшийся непролазным, вдруг укладывается в несколько строк и перестаёт пугать. Так, думал он, и проявляется всякое расследование: сперва — тёмная пластина, на которой ничего не видно, а потом, глядишь, из серости начинают проступать лица, дома, подписи. Надо только не торопить проявитель и не дёргать пластину раньше времени.

Он откинулся на спинку стула и долго смотрел на эту запись, потом подчеркнул последнюю строку дважды.

Макар, заглядывавший через его плечо, долго водил губами, разбирая баринов почерк, и наконец не выдержал: «Барин, а чего вы всё время последнюю строку-то чиркаете? Уж на что глядеть, так на первую: там и барон, и духи, и покойник. А вы — про корысть какую-то». — «Потому и чиркаю, — сказал Вересов, не оборачиваясь, — что всё прочее, Макар, — это декорации. Барон, духи, покойник — это всё картинка. А корысть — это негатив. И пока ты негатив не проявишь, ты, брат, всё будешь на картинку молиться, как та барыня на своего полупрозрачного господина».

Потом он ещё раз перебрал карточки, разложив их перед собой, как пасьянс. Все три — вдовы — были сняты в разное время, в разных платьях и, судя по фону, в разных комнатах, но «дух» на всех трёх был один и тот же: то же лицо, тот же наклон головы, тот же блик в зрачке. Стало быть, поддельщик не трудился разнообразить — он всякий раз подкладывал одну и ту же, раз навсегда снятую с дагерротипа маску. И это было Вересову на руку: человек, который не трудится разнообразить, не трудится и заметать следы. Такие поддельщики, подумал он, всегда рано или поздно оставляют на стекле отпечаток собственной лени — а лень, как известно, лучший сыщик.

— Вот, Макар, гляди. Всякое мошенничество, как и всякий снимок, имеет негатив: то, ради чего оно затеяно. У кражи — деньги. У поджога — земля или страховка. А у «духов с того света» что? Кому мёртвый муж, который является по ночам, приносит доход — кроме самого покойника, которому уже всё равно?

— Медиуму, — сказал Макар нерешительно. — Ей же… барыне… он, поди, за сеансы…

— А вот барыня-то и говорит, что барон бескорыстен. — Вересов покачал головой. — И это, брат, самое подозрительное. Бескорыстный медиум — всё равно что бесплатный гробовщик: такого не бывает, а ежели бывает, то у него в подвале фабрика. Нет, тут корысть есть, только она не в деньгах за сеанс. Она где-то глубже. В бумагах, которые барыня подписывает по «совету покойного». В наследстве. В пароходстве, которое теперь без хозяина. — Он встал. — И потому мы с тобой сегодня идём не духов смотреть, а людей. Люди, Макар, — вот где всегда и бывает самое страшное. Привидение — это, в сущности, самый честный участник всего этого дела: оно хотя бы не притворяется живым.

— А как же он тогда кормится, барин? — не унимался Макар. — Салон-то на Фонтанке, чай, не даром топят, и ливрея у лакея не с неба. — А вот это, — Вересов поднял палец, — и есть самая хитрая часть всей механики. Бескорыстный медиум денег не берёт. Он берёт кое-что подороже — доверие. А доверие, Макар, в этом городе стоит дороже иных облигаций, потому как оно, в отличие от них, нигде не котируется и оттого не подлежит ни учёту, ни описи. Покажи мне человека, который отказывается от денег, — и я покажу тебе человека, который пришёл за тем, что стоит всех денег разом. За всем остальным. — Он помолчал, разглядывая карточку. — А всё остальное у вдовы, брат, одно: пароходство.

К вечеру, когда за окнами снова засеял дождь, Вересов вынул из гардероба сюртук потемнее, повязал галстук так, чтобы не бросался в глаза, и, поколебавшись, снял с пальца перстень с печаткой — единственное, что выдавало в нём человека с достатком и привычкой к нему.

— Слушай, Макар, и запоминай. На сеансе я — скромный родственник барыни, приехавший из провинции по делам наследства. Ты — при мне, из прислуги. Рот на замке, глаза востро, руки — при себе, к столу не прикасаться, как бы тебя ни звали «для чистоты опыта». И запомни главное: чего бы ни случилось — не креститься, не ахать и, упаси тебя господь, не шептать «свят-свят». Нам, брат, надобно не духов испугать, а людей усыпить. А люди эти, — он накинул пальто и взял трость, — боятся на сеансах только одного: света.

Вересов, запирая за собой дверь, ещё раз оглянулся на ателье: в красном окне тёмной комнаты, как всегда, тлел огонёк, и от этого ателье казалось не то что живым, а — бодрствующим, как караулка, в которой никогда не спят. Он любил свой дом именно таким, засыпающим, но не спящим: казалось, и сами стены, и ванночки, и объективы, и стопки карточек на полках — всё это, дождавшись его ухода, начнёт вполголоса обсуждать дневные лица. И потому, выходя в мокрый, взъерошенный вечер, он невольно усмехнулся: человек, у которого даже дом не спит, обречён рано или поздно столкнуться со всякой нечистью. Хоть с той, что в марле, хоть с той, что в сюртуке.

Макар, шагавший рядом, всю дорогу до Фонтанки держал в уме заготовленную барином роль и то и дело повторял её про себя, как урок: «Родственник из провинции... присяжный поверенный... ничего не вижу, ничему не верю». Под конец он так затвердил, что начал путаться, и Вересов, не выдержав, остановил его: «Запомни одно, Макар: на сеансе ты не родственник и не поверенный. Ты — человек, который первый раз видит чудо. Разинь рот пошире и верь. Верь так, как верит вся гостиная. Твоя вера — это наша с тобой камера: чем она честнее, тем скорее проявится фокус». Макар, поразмыслив, кивнул, и остаток пути они шли молча, а дождь всё сеял и сеял, и в его ровном, терпеливом шуме Вересову слышалось то самое, что он сказал утром: надежда — товар, который тем дороже, чем охотнее за него платят. И платят, добавил он про себя, всегда вперёд.

И они вышли в мокрый, взъерошенный вечер, и дождь тотчас принялся шептать им в спины что-то своё, невнятное, как и положено дождю, который видал на своём веку больше спиритических сеансов, чем все «Ребусы», вместе взятые.

Глава третья. Сеанс у Цепного моста

Дом этот Вересов знал и раньше, ещё по прежним своим делам: когда-то в нём держала пансион одна немка, и весь Загородный ходил к ней обедать по воскресеньям. Теперь от пансиона не осталось и следа — разве что каменные амурчики на лестнице, да и тем пообломали носы, видно, ещё при переезде. Зато появилось другое: чёрные, глухие портьеры на окнах второго этажа, медная табличка у подъезда с готическими буквами и тот особенный, ни с чем не сравнимый привкус в самом воздухе, какой бывает в домах, где торгуют не товаром, а надеждой. Надежда, подумал Вересов, поднимаясь по ковровой лестнице, — вот единственный товар, который не портится и не скисает, сколько его ни продавай. Напротив: чем больше продаёшь, тем дороже он становится.

Дом барона фон Гейста стоял на Фонтанке, у Цепного моста, — из тех домов, что снаружи скромны, как чиновничья вдова, а внутри разительны, как купеческая невеста: лестница с ковром, зеркала в рост, и на каждом повороте — по каменному амурчику с отбитым, на всякий случай, носом.

У подъезда, начищенная до слепящего блеска, висела медная табличка с готическими буквами, и Вересов, проходя мимо, невольно остановился: буквы были выведены так старательно, так любовно, что, казалось, сама табличка знает, что висит на дверях не квартиры, а театра. «Баронъ фонъ Гейстъ. Пріемъ по вторникамъ и четвергамъ, отъ осьми часовъ». И ни слова о духах, отметил про себя Вересов. О духах на таких табличках не пишут. О них говорят шёпотом, по рекомендации, с оглядкой, — а это, он знал, лучшая реклама, какая только бывает на свете: та, которой нет.

Прислуга в доме барона была подобрана с тем расчётом, какой Вересов оценил сразу: ни одного лишнего лица, ни одного лишнего слова, и у всех — та особенная, сонная непроницаемость, какая бывает у людей, которым хорошо платят за молчание. Швейцар в ливрее принял у Вересова пальто с таким видом, будто взвешивал не одежду, а самого гостя, и, оглядев его с головы до ног, осведомился вполголоса, не изволит ли господин «приготовиться». «К чему?» — не понял Вересов. Швейцар чуть заметно усмехнулся: «Сами увидите-с. У нас все сперва готовятся, а уж потом видят». Вересов, припомнив эту усмешку, про себя решил, что ежели тут кого и надо «приготовить», то уж скорее самого швейцара — к допросу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.