Ирландец

Прошлое

Шанна…

В её имени шорох морского прибоя и пьянящий аромат диких роз.

«Всё для тебя, Шанна, только для тебя…»

Невыносимо жгло ладони.

Пальцы застыли от ледяной воды. Мокрые ракушки врезались острыми краешками, царапали до крови. Мелкие ссадины на коже больно щипало – соль в океане такая едкая, она вгрызалась безжалостно, словно хотела обглодать до самых костей.

Желание вышвырнуть богатый улов становилось всё сильнее, оно горело внутри, как и раздражённая морской водой кожа, но он только сильнее прижимал к груди «своё сокровище» и прибавлял шаг.

Боялся опоздать.

Уже не шёл, а почти бежал. С холма и вовсе понёсся вприпрыжку, путаясь в буйных порослях разнотравья.

Штанины, мокрые почти до колен, неприятно шлёпали по окоченевшим ногам. Но от бега согрелся, даже чувствовал, как раскраснелись щеки. Солёный ветер с побережья подгонял в спину, торопил.

Узкая тропка привела к невысокому основательному забору. Тёмные камни поросли изумрудным бархатом мха, он торчал из каждой щели и трещинки.

Чтобы заглянуть во двор, пришлось подпрыгнуть и, шаркая ногами по скользким камням, подтянуться и лечь животом на каменную кладку. Больше всего он боялся растерять или случайно сломать ракушки, но вышло удержать их в ладонях.

Она сидела на скамеечке под старой яблоней, как и всегда. Спиной к нему. Волосы были зачесаны гладко, собраны в маленький пучок. Белый кружевной воротничок облегал тонкую шейку. Изящные руки мелькали ловко и легко, как крылья чайки. Склонившись немного, она возилась с каким-то рукоделием – кажется, вышивала.

Успел.

Вечерело, солнце катилось вниз… Вот-вот коснётся макушки холма, и синие тени поползут по саду. И тогда она исчезнет в доме.

– Шеннон!

Она вздрогнула, подскочила, и пушистая козья шаль соскользнула к ногам. Девочка обернулась, и огромные светлые глаза распахнулись изумлённо, улыбка осветила её бледное лицо. Но уже через мгновение тревога исказила милые черты, она испуганно оглянулась на окна дома.

– Ты что здесь делаешь? Уходи скорее! Отец дома...

В ответ он расплылся в счастливой, беспечной улыбке, замотал головой, изо всех сил показывая, что совсем не боится. Рыжие пряди упали на глаза, но убрать их сейчас не вышло бы при всём желании – руки по-прежнему были заняты ракушками. Он призывно махнул головой и соскользнул вниз с забора, сдирая кожу на рёбрах о неровный каменный край.

Зашипел сквозь зубы. Но рёбра и ссадины… это ведь такая ерунда!

Чуть пригнув голову, он пронёсся вдоль забора туда, где за глухой стеной дома, в зарослях одичавших роз, кладка камней обвалилась от времени и сырости, и перебраться через забор можно было легко и просто. А густой кустарник надёжно скрывал от случайных глаз незваного рыжего гостя.

***

Шеннон, придерживая руками широкую юбку простого серого платья, протиснулась меж колючих ветвей легко, не задев даже листика или бутона, словно бесплотный лесной дух. Густой аромат роз мгновенно окутал их в этой «изумрудной беседке». Он так привык к тому, что запах роз всегда окружает девочку, что стоило теперь где-то увидеть эти цветы или почувствовать их благоухание, и взгляд невольно начинал искать Шеннон даже там, где её и быть не могло.

А она говорила, что он пахнет морем и солнцем.

Неудивительно. Море и солнце… То, что надо, для рыжего сына рыбака.

– Шон… Милый… – улыбнулась она, но тотчас нахмурила строго брови. – Ты с ума сошёл! Зачем ты пришёл? Отец сказал, что убьёт тебя, если ещё раз увидит в нашем саду!

– Пусть сперва догонит! – хвастливо хмыкнул мальчишка. – Вот! Это тебе…

Он протянул к ней руки, и в маленькие нежные ладони девочки посыпались разноцветные раковины. Некоторые упали в траву, не уместившись в её маленьких ручках.

Она смотрела изумлённо и молча, и только светлые глаза сияли так ярко и счастливо, будто он насыпал ей в руки драгоценных камней или золотых монет из горшочка лепрекона.

– Ты же любишь ракушки… – смущённо пожал он плечами, – а на берег тебя не пускают…

– Шон… – восторженный, едва различимый шёпот слетел с её губ.

Шеннон опустилась на колени, осторожно высыпая в траву свои сокровища, и теперь уже перебирала каждую по отдельности, гладила тонким пальчиком, подносила к носу, вдыхая неповторимую свежесть моря.

– Я сам их все нашёл… – гордо поведал он, падая в траву рядом. – Вот эту у Ведьминого мыса. Вот эти у причала. А вот за этими пришлось забраться прямо в море у Чёрного грота.

– Шон, они такие красивые, такие красивые! А вот эта… смотри! Какая большая! Она шумит, вот послушай, она шумит…

Она протянула свою белокожую ручку и приложила холодную мокрую раковину к его уху.

Шон замер, слушая… Ему было всё равно на море, спрятавшееся в ракушке – он видел побережье каждый день. Он уже ходил на промысел вместе с отцом. Он любил солёную могучую стихию, но она была привычной.

А вот эту нежную, волшебную девочку, так непохожую ни на одну его знакомую, он любил гораздо больше, чем какое-то море, и ракушки, и даже больше, чем сладкий бармбрэк[1], который отец покупал только по большим праздникам.

Её рука задела мокрую холодную штанину, и Шеннон нахмурилась и укорила, заботливо и строго:

– Все ноги промочил! Разве так можно? А если простудишься… Я не хочу, чтобы ты из-за меня заболел. Береги себя, пожалуйста!

Шон только улыбался, ему совсем не было совестно. Ради улыбки на её лице и восторга в её глазах, он был готов умереть, как настоящий благородный рыцарь. Подумаешь – забраться в холодное осеннее море, подумаешь – простудиться!

Она журила так… совсем по-взрослому, но как-то… мягко, нежно… Как, наверное, могла бы, любя, бранить его собственная мать.

Только вот… мама Шона никогда не ругала. У него просто её не было.

– Я лучше тебя беречь буду. А за меня не бойся! Я крепкий, – хвастливо заверил он.

– Ты самый лучший! – улыбнулась она бесхитростно и, потянувшись, обняла порывисто.

– Это ты самая… – выдохнул он в её волосы. – Шанна, мы завтра в город с отцом, на ярмарку. Хочешь, я тебе что-нибудь ещё привезу? Заколку, колечко, платок? Всё, что захочешь!

Она отстранилась и замотала головой.

– Не надо! Отец увидит – будет спрашивать, откуда взяла, – она грустно вздохнула.

– А ты не говори! – насупился он.

Соврать Шон не предлагал, ему такое и в голову не пришло. Такие, как она, врать не умеют. Шеннон и ложь никогда не встречались, и вряд ли когда-то встретятся.

– Если буду молчать, он разозлится ещё больше, – снова вздохнула она. – И всё равно поймёт. Он так сердился! Ты бы слышал, как он кричал в прошлый раз. Сказал: «Ещё раз увижу тут это дьявольское отродье, сверну ему шею, а тебя запру в чулане до самого замужества!»

– Дьявольское отродье… – хмыкнул Шон. – Причём тут дьявол? Будто мистер Маккеннет не знает, кто мой отец…

Шеннон вздохнула ещё громче и опустила глаза.

– Думаю, отец не дядю Донала имел в виду. Ты же знаешь, что про тебя болтают…

– Подумаешь! – фыркнул Рыжий, разозлившись. – Пусть болтают, что хотят! А ты… что же, сильно смелая? Не боишься дьявольского отродья?

Шон дёрнулся, собираясь вскочить на ноги, но она вцепилась в его замёрзшую ладонь, качнулась вперёд и снова обняла крепко, испуганно, удерживая на месте.

– Глупый! Какой же ты глупый… Ты мой самый лучший! Я совсем тебя не боюсь, и с тобой ничего не боюсь! Ты мой самый лучший, самый лучший!

Шон несмело обнял её в ответ и твёрдо пообещал:

– Однажды я заберу тебя отсюда… Однажды я обязательно заберу тебя, Шанна. И твой отец мне не указ. Мы будем вместе, всегда будем вместе… Обещаю. Ты только моя! Навсегда. Только моя…

Он чувствовал, как она улыбается у него на плече. Его первая и единственная любовь. Сердце дрожало и сжималось, и так хотелось расплакаться. Но мужчины ведь не плачут… Даже если им ещё так мало лет.

– Шеннон! Ты где опять? – грозный рев заставил их обоих вздрогнуть. – Шеннон! Дрянная девчонка! Я этому паршивцу уши оторву вместе с его рыжей башкой! Проклятый ублюдок, пошёл прочь отсюда!

– Беги! – испуганным шёпотом велела Шеннон.

Он подскочил, будто его укусили, и бросился сквозь колючие заросли к забору.

Вскочив на каменную стену, оглянулся, заметил, что Шанна успела старательно прикрыть травой свои «морские сокровища». Если Брайен Маккеннет обнаружит подарок, сразу растопчет в пыль. Это полбеды… Но он ведь тогда дочку накажет – вот что страшно.

Разгневанный папаша как раз с треском прорывался сквозь кусты, рыча и чертыхаясь.

– Я люблю тебя, Шанна Маккеннет! – звонко крикнул Шон и проворно сиганул вниз.

Вот теперь самое время бежать со всех ног…

[1] национальное блюдо, сладкий дрожжевой хлеб с изюмом, является одним из главных атрибутов праздничного стола на День Всех Святых.

***

Настоящее

Пробуждение вышло болезненным.

Он отчаянно цеплялся за обрывки сна, пытаясь удержаться там, где запах моря, роз и свободы кружил голову, а светлая вера в грядущее счастье окрыляла. Где сердце грела любовь, нежная и чистая, как рассвет.

Но реальность уже выцарапывала безжалостно из этих сладких грёз будничными когтями-крючьями.

Серый сумрак – фонарь светит прямо в окно, но толку с него мало, в комнате темно. Промозглая сырость, стылый холод – даже под одеялом не спрятаться. Может быть, стоило забраться подальше от моря? Или дело в том, что отель пуст, и живое тепло его не греет?

Добро пожаловать в твоё настоящее, Шон Фланаган!

Рыжий потёр лицо ладонями, избавляясь от остатков сонливости, сел резко и, зябко поёжившись, потянулся за шерстяным свитером, что висел на резной спинке кровати.

На лестнице царила абсолютная темнота, но это для него проблемой давно не было. Пока спускался вниз, дубовые ступени ворчливо поскрипывали, жаловались.

Ничего… привыкнут со временем к новому хозяину. Ведь не скажешь, что он им досаждает такой уж большой тяжестью. В детстве Шон был сущим доходягой – одни кости. Теперь, конечно, оброс мускулатурой, как положено, но всё-таки излишним весом от природы не страдал.

Шон остановился, почувствовав чьё-то живое присутствие на кухне… Собственно, вариант мог быть лишь один. Старый друг Роуди тоже не спит в столь поздний час.

Шон нырнул в резную арку, ведущую в просторную комнату, напоминавшую больше не место для приготовления пищи, а скорее пристанище ведьмы или алхимика, или винный погреб, а ещё (немножко) аптечную лавку.

– Что, опять дурные сны покоя не дают?

Знакомый ворчливый голос Шон услышал раньше, чем заметил его обладателя. Невысокого бородатого крепыша Роуди почти не видно было из-за стола, даже свет единственной лампы рядом с ним не спасал, хотя тот сидел на «своём» стуле – особом, на очень длинных ножках, с перекладинами, чтобы он легко мог взобраться туда. Этот предмет мебели Роуди, после их переезда из Дублина, притащил сюда в первую очередь.

– С чего ты взял? – буркнул Рыжий, выискивая на полке коробку с кофе.

– Четыре утра, мой друг… – насмешливо откликнулся его приятель. – Самое время для твоих кошмаров.

– Почему сразу кошмары? – лениво огрызнулся Шон. – Что такого ужасного ты находишь в воспоминаниях о детстве и юности?

– Ничего, но… Если бы в твоих снах жили только воспоминания о старых добрых днях… А в твоих снах – призраки прошлого и туман иллюзий. Всё это давно пора отпустить, – привычно взялся поучать Роуди. – Пока оно не свело тебя с ума окончательно. Знаешь, фейри… все немного не в себе…. Но твоё упёртое стремление в пучину безумия пугает даже такого повидавшего виды старого лепрекона, как я. А уж я, в моём-то возрасте, всякого насмотрелся…

– Брось, Роуди! Не драматизируй! Будто ты сам в моих снах был и всё видел, – скривился Шон. – И не строй из себя мудрого старца – тебе всего пять веков миновало! Кофе будешь?

– Если только разбавишь его на треть моим «зельем», – лукаво подмигнул лепрекон, почёсывая клочковатую бороду. – Ты прав, я ещё не так стар. Но точно повидал больше тебя, мальчишка. И тебе стоило бы радоваться, что у тебя есть такой мудрый друг и соратник!

– Я радуюсь, Роуди. Ты же знаешь – ты мой единственный настоящий друг. Единственный, кому я доверяю. И я это ценю, – Шон клятвенно приложил руку к сердцу. – Несмотря на то, что ты редкостный зануда.

– Ах, зануда! Вот она благодарность! После того, сколько раз я тебя вытаскивал из… – лепрекон возмущенно фыркнул, подыскивая приличное слово, – вытаскивал тебя с самого дна, ты ещё имеешь наглость так обо мне отзываться.

– Роуди, хватит уже играть на публику… – отмахнулся Рыжий. – Всё равно ведь никто тебя не слышит, кроме меня.

– А я с тобой и разговариваю! Я до тебя пытаюсь достучаться, но ты глуп и глух, как дерево, как настоящий подменыш из человеческих сказочек… Полено рыжее! – Роуди надулся и состроил гримасу, но уже через секунду посерьёзнел заново. – Ты доведёшь себя до края! Вернее, ты и так по нему ходишь. Но если ты не выбросишь из головы все эти глупости с поисками, то, в конце концов, это сведёт тебя с ума. Мне даже страшно представить, что тогда будет… Спятивший фейри это гораздо страшнее, чем человек с разбитым сердцем. Хватит убивать себя несбыточной надеждой! Пора принять правду – Лиэсаайне обманула тебя. И напрасно ты вернулся в Ирландию. Ты никогда не найдёшь то, что ищешь! Так просто не бывает, Шон Фланаган, так не бывает! За пять прожитых веков я про такое даже не слышал.

– Роуди, а… о другом ты слышал? О том, что друзья нужны для того, чтобы поддерживать и утешать, а не для того, чтобы добивать в минуту отчаяния, – Шон не злился, говорил спокойно, невозмутимо разлил кофе по чашкам и уселся напротив. – Где там твоё хвалёное зелье?

– Друзья нужны, – лепрекон тотчас протянул пузатую бутылку, – чтобы говорить правду в глаза. Особенно, когда ты заблудился и сбился с пути. Я не собираюсь поддерживать тебя в твоём безумии и помогать свихнуться окончательно. Вот… лучше попробуй это! Я тут немного поменял рецептуру. Поверь, на это в твой паб сбегутся со всей Ирландии. Видишь, сколько от меня пользы! Твои дела не шли бы так хорошо, если бы не мои чудо-напитки. А ты ворчишь на меня… Иногда мне даже начинает казаться, что я, твой верный друг и покорный слуга, значу для тебя меньше, чем этот заносчивый верзила, который всё время втягивает тебя в какие-то опасные дела.

– Роуди! – рассмеялся Рыжий. – Ну, как можно говорить такие глупости?! Ты – это ты. Что за обиды? Я же не женщина, чтобы меня ревновать!

Роуди тяжело вздохнул.

– Не в обидах дело… Не нравятся мне эти ваши дела… Уж не знаю почему так, но тебя вечно все пытаются втянуть во что-то скверное. Как бы и тут чего не вышло…

– Можно подумать, у меня своей головы нет на плечах…

– Я этого не говорил, – наставительно поднял палец лепрекон, – просто ты не можешь пройти мимо рискованного приключения. Тебе бы немного благоразумия, друг мой, и осторожности. Но ты как ветер! Сам не знаю, что тут тебе сказать. Иногда я думаю, может, оно и к лучшему, что этот тип появился опять… Он хотя бы возвращает тебя в реальную жизнь из твоих туманных грёз. Но всё-таки чаще я опасаюсь, что всё закончится бедой. Ведь он опасен, и ты это знаешь, знаешь лучше меня. Он ведь уже пытался нас убить.

– Это было недоразумение…

– Нет, мой друг! Недоразумение – это то, что вы пытаетесь вести общие дела и делать вид, что вы почти что добрые приятели, – Роуди вздохнул и покачал головой. – Не забывай, мальчик, он убивает таких как мы! Или, ты думаешь, для тебя он сделает исключение? Не может быть дружбы между фейри и смертным.

– Так ведь он не совсем смертный, а я не совсем фейри, – усмехнулся Рыжий. – Мы оба изгои и отступники… А это, Роуди, хороший повод стать друзьями, стать друзьями назло всем врагам.

***

1 Давно и далеко

Давно и далеко

То всем другим горький урок –

Душой (не золотом!) плати

За поцелуи фейри!

стихи автора

Прошлое

– Шон, это ты?

– Я, отец, – он топтался на крыльце, счищая прилипшую на башмаки грязь.

Дверь скрипнула, голова отца просунулась в щель.

– Кому ещё быть? – усмехнулся Рыжий, глядя в обветренное, чуть усталое лицо.

– Ты чего по ночи неизвестно где шатаешься? – добродушно заворчал глава небольшого семейства Фланаган.

– Отец, я всё сделал, что ты мне велел… Можешь проверить! – начал было Шон.

Но Донал его оборвал:

– Да знаю я. Не о том речь… Просто завтра вставать чуть свет, отдыхать бы пораньше лёг… Да и темень уже такая. А ты бродишь совсем один. Добрые люди давно по домам сидят.

– Так то добрые… – буркнул себе под нос Фланаган-младший. – А дьявольскому отродью чего бояться?

– Что, что? Что ты сказал? – нахмурился отец.

– Прости! – устыдившись, Шон опустил рыжую голову. – Отец, прости! Глупость сказал. Не слушай меня!

– Опять с кем-то сцепился? – понимающе хмыкнул отец. – Шон, научись злые языки не слушать. Знаю, что ты ничего и никого не боишься… И постоять за себя можешь. Но людей стоит опасаться, сынок! Ты один – их много. Покуда я жив, я тебя в обиду не дам. А как меня не станет? Тебе здесь жить, так не наживай себе врагов!

– Ты знаешь, не я это начинаю… – насупился ещё больше Рыжий. – Они сами. Отец, что я им плохого сделал? Я никого не трогаю, чего лезут…

– Натура такая людская, – пожал плечами Фланаган-старший. – Норовят заклевать того, кто на них не похож. Стоит голову повыше поднять, вся стая накинется, чтобы вровень был, чтобы не смел. Никто не любит тех, кто отличается. Пойдём-ка лучше в дом! Там у меня котелок на огне…

В доме было тепло и сухо, уютно, несмотря на нищенскую обстановку – в их маленьком доме на утёсе, что стоял на самой окраине деревушки Каерхин в окрестностях Слайго.

Впрочем, кого в Ирландии можно удивить нищетой?

Так жили все, за редким исключением, вроде мистера Маккеннета, отца Шанны.

Он владел торговой лавкой и большим земельным наделом, где выращивал картофель. Не сам, разумеется – нанимал селян за несколько жалких пенни, а многим вовсе платил не деньгами, а всё той же картошкой. Да и землю он, конечно, арендовал – ирландская земля давно уже не принадлежала ирландцам. Но это не уменьшало вес Брайена Маккеннета в глазах всей деревни.

Да, в доме Шанны было иначе. Разумеется, Фланаган там никогда не бывал (его бы и на порог не пустили), но Рыжий подсмотрел как-то в окно. Да и сама Шеннон кое-что рассказывала.

Порой Шон думал об этой разнице, и ему становилось тоскливо. Вдруг Шанна не захочет выходить за него, когда они вырастут? Ведь она привыкла жить иначе, привыкла к достатку…

А что ей может предложить нищий сын рыбака?

Озарение пришло внезапно… и оказалось простым и ясным, как любое озарение.

Значит, надо сделать так, чтобы было что предложить!

И Шон для себя решил твёрдо, что он обязательно разбогатеет: будет работать, накопит много денег, чтобы дом у них был такой же большой и красивый, как у мистера Маккеннета.

Наверное, для этого ему придётся уехать на время из Каерхина, ведь в родной деревушке заработать много денег не получится, даже если он будет рыбачить и днём, и ночью. Даже если он выкопает всю картошку мистеру Маккеннету…

Нет, за богатством надо ехать в большой город. А там… никому не нужен безграмотный сын рыбака.

Поэтому Шон тайно от всех напросился к старому мистеру Фицпатрику в ученики. Колум Фицпатрик к учительству не имел никакого отношения, но один из немногих в Каерхине умел читать и писать и даже имел дома несколько книг.

Шон таскал ему на ужин то рыбы, то устриц, то лесных ягод или грибов, а старик за это понемногу учил мальчишку грамоте. Дело продвигалось медленно, но Шон гордился каждым коряво нацарапанным словом.

Больше всего он боялся, что про его занятия узнает отец и велит выбросить из головы эту дурь. Шон нисколько не сомневался, что ему достался лучший отец на свете, но в некоторых вопросах Донал Фланаган был упрям как… как сам Шон. Отец считал, что тратить время на образование не имеет смысла, потому что сын всё равно не сможет найти этому применение.

Ну, кому и где он нужен с этой грамотой? Уж лучше пусть прилежно изучает отцовскую науку – хороший моряк и рыбак никогда не останется голодным.

– Опять бегал к своей фее? – покосился на него отец, разливая по мискам уху.

– С чего ты взял…

– У тебя глаза такие… пьяные от счастья, – усмехнулся по-доброму отец. – Словно ты дёрнул порядочно виски… Будь ты чуть старше, я бы решил, что ты вернулся из паба, где налакался с приятелями «воды жизни». Но пока ты не пьёшь, других объяснений у меня нет.

– Я только подарок отнёс…

– Ох, парень, парень! – отец вздохнул. – Не по тебе эта рыбка – только сети изорвёт. Я знаю, что Шеннон хорошая девочка, и ты ей мил, и она тебе. Но это… пока вы ещё дети… А подрастёт – найдёт себе ровню и разобьёт тебе сердце. Да и отец её… Брайен скорее удавится, чем свою ягодку за такого, как ты, отдаст.

– А я всё равно на ней женюсь, – упрямо заявил Шон. – Я её люблю. И мне больше никого не надо.

– Любишь… – Донал со вздохом отодвинул миску и взялся неторопливо набивать трубку. – Не жди от любви счастья, мой мальчик! Обман всё это. Сказки и сны.

– Сказки… – Шон улыбнулся грустно и мечтательно. – Отец, а расскажи сказку!

– Ту самую? – глаза Донала блеснули из-под кустистых бровей.

– Ту самую.

– Ты уже лучше меня её знаешь…– привычно поворчал Донал, – Ну, ладно, так и быть! Слушай…

Отец вдохновенно прищурился и начал свой рассказ.

***

2 Давно и далеко

«Жил в старину в одной деревеньке рыбак по имени… Донован.

Дом рыбака стоял на холме у самого моря. Каждый день, стоило только выйти ему на крыльцо, как он уже видел бескрайний синий простор с одной стороны, и бескрайний зелёный простор – с другой стороны. А по ночам море пело ему свои колыбельные. Иногда тихие и грустные, иногда (в ненастье и шторм) песни эти были страшны.

Рыбак был сиротой. Его отца, тоже рыбака, давно забрало море. А мать ушла к праотцам ещё раньше – не смогла разрешиться от бремени и умерла вместе с так и не родившимся вторым сыном.

Донован перенял отцовскую науку и унаследовал его лодку. Теперь он бесстрашно ходил в море и всегда возвращался с богатым уловом. Семьи у него не было, а потому весь заработок от продажи рыбы Донован оставлял в маленьком пабе у причала, весело пропивая своё добро вместе с друзьями-рыбаками и другими парнями из деревни.

Был он высок и силён, да и лицом пригож. А отплясывал и пел так лихо, что сам чёрт бы ему позавидовал. А ещё он никогда не жадничал – угощал всех собравшихся в пабе. Его уважали друзья и любили девчонки. Сам Донован считал себя везучим, да и никто бы не стал с этим спорить. Ведь жил парень в своё удовольствие, не знал нужды, не голодал, веселился, а единственной его заботой было – не забывать выходить в море даже после затянувшейся попойки.

Многие девицы в деревне вздыхали по нему и мечтали пойти с ним под венец. Но Донован не спешил жениться, понимая, что, повстречавшись с жизнью семейной, придётся ему проститься с беззаботным холостым весельем.

Неизвестно, сколько бы ещё так продолжалось, но однажды на Самайн…

***

Донован в тот день собирался вернуться пораньше.

Все знали с давних времён, что это тёмное время, и лучше его проводить в кругу семьи или друзей, у очага, заперев надёжно двери. А искушать судьбу, разгуливая в одиночестве, или, того хуже, оставаясь в море, слишком рискованно.