Аксиома соленой воды

Глава

Часть 1

Глава 1

— Эй, Хьюстон, ты видел танцующих белых медведей?

Я открыл глаза и посмотрел на круглый люк, из которого торчала голова Четвёртого адмирала.

— Кого?

— Медведей говорю, белых, танцующих.

— Да, только что, во сне, правда они не танцевали, а вязали себе свитера, и если бы вы меня не разбудили, то я бы, может, научился у них искусству вышивания французского узелка.

— Фи, какой невежа, закатил глаза адмирал, — вставай, во сне, конечно, можно и потанцевать, но кости разомнешь едва ли.

Деваться было некуда, пришлось вставать. Я, конечно, слышал от серверов, что все адмиралы чокнутые, в особенности Четвёртый, видите ли должность обязывает, что в принципе и понятно, следить за нами в здравом уме была невыносимо сложная задача.

Я поднялся под пристальным взглядом адмирала и слышал краем уха как он довольно хмыкнул, чем меня здорово разозлил, я уже хотел было повернуться и злобно на него посмотреть, но тут люк громко хлопнул, и я остался один в глухой тишине.

С чистой совестью я бухнулся обратно на кровать и заснул.

Проснулся я через несколько часов с ясным предчувствием, что что-то произошло, накинул на плечи куртку и вышел из каюты.

— Честертон пропал! — выпалил при виде меня Краб и тут же скрылся в каюте у какого-то малого, кличку которого я не знал.

На корабле была настоящая суматоха. Если честно, Честертон или инженер, как звали его свои, был не такой уж и важной птицей, чтобы кто-то горевал из-за его пропажи. Дело было в другом: на корабле уже несколько месяцев ходил слушок, что пару ребят в ночь дежурства обнаружила землю и теперь по очереди сматывают удочки, линяют, одним словом. Я в это не особо верил, а точнее не понимал на какой черт сдалась им эта земля, я прожил на ней пятнадцать лет и последний год на корабле был гораздо лучше всех их вместе взятых, но других ребят эта история впечатлила.

— Это вдохновляет, неправда ли? — спросил меня Бонд. – Земля! — он присвистнул. — Вот бы зажить как в старые добрые.

«Идиот», — подумал я.

Конечно, я не знал наверняка какая жизнь была у Бонда до корабля, может у него была любящая мамочка, хорошенькая подружка, и разряд в каком-нибудь идиотском виде спорта типа тенниса, но у меня то жизнь была паршивой.

С другой стороны, если у Бонда и была хорошая жизнь до корабля, то скорее всего он попал бы в место получше, потому что наш корабль был откровенной помойкой. Меня до сих пор удивляла мысль почему они вообще нас всех собрали, выделили судно, да ещё Четвертого адмирала в придачу, который был ценнее и судна и всех нас вместе взятых.

— Это аксиома, брат, — объяснил Теоретик, и его ответ стал настолько популярным, что обеспечил ему не только его прозвище, но и ответ каждому бывалому на вечный вопрос, который задавали все новички попавшие на корабль.

Аксиома это или нет всем было наплевать, они торчат тут уже год и вряд ли в ближайшее время что-то изменится.

— Кто видел его в последний раз?

— Это можно знать только сам Честертон, придурок.

За соседним столом было тихо. Слишком. Я оглянулся. Вся шайка, с которой велся Честертон сидела там, их главный - Герцог сидел с опущенной головой и барабанил длинными пальцами по столу. Он резко поднял голову, и я не успел отвести взгляд. Герцог смотрел прямо на меня. Затем улыбнулся и жестом пригласил присоединиться за их стол. Сначала я опешил, но потом вспомнив, что в этом мире больше нет ничего удивительного медленно встал.

— Как дела парень? Слышал, ты вещий? — спросил Краб, сидевший слева от Герцога. У парня вместо рук были клешни.

Я пожал плечами.

— Говорят.

— И что ты ничего не видел?

Я снова пожал плечами.

Быть честным будущее, которое сбылось я видел только три раза за всю жизнь. Первый раз перед смертью матери, второй раз перед тем, как травонуться ход-догом в закусочной на пятой улице, а третий перед концом света.

— Ты видел, что землю затопит, да? – на этот раз вопрос задал сам Герцог.

— Видел.

— И больше ничего?

— Ничего.

— Жаль.

Я еле сдержался чтоб не закатить глаза ... Еще один поклонник земли…

— Ты сегодня дежуришь? После такого события – это весьма волнительно, — как-то торжественно сказал Герцог. — Ты уж постарайся не заснуть

— Я хорошенько выспался, буду смотреть в оба, — ответил я и без каких-то дальнейших намёков отошёл в сторону.

Он что-то знает подумал я и с облегчением осознал, что эта информация никак меня не волнует.

Я поднялся на мостик. В рубке пахло озоном, остывшим кофе и чем-то сладковатым, как от гниющих фруктов. За главным иллюминатором не было привычной чернильной пустоты с искрами звезд. Там клубился густой, молочный туман, в котором медленно плыли вверх тормашками острова из черного вулканического стекла. На одном таком острове сидела чайка размером с альбатроса и чистила перья клювом, сделанным из старой медной проволоки. Она посмотрела на меня желтым глазом и каркнула голосом корабельной сирены.

Дежурство началось как обычно. Кнопки на пульте управления дышали под пальцами — они то втягивались внутрь мягкой резиновой плотью, то выталкивали себя обратно, пульсируя в такт моему сердцу. Главный навигационный экран покрылся испариной. Я протер его рукавом, но вместо координат увидел собственное отражение: оно смотрело на меня с опозданием в полсекунды, а потом вдруг моргнуло правым глазом, когда я еще даже не собирался этого делать.

Я прислонился лбом к прохладному стеклу. Корабль был помойкой снаружи, но внутри он давно перестал быть просто железом. Он жил своей жизнью, переваривая наши страхи и надежды, как огромный сытый зверь.

Говорили, что если спуститься в машинное отделение глубокой ночью, можно услышать, как стучит его механическое сердце, похожее на плач брошенного ребенка. Иногда трубы отопления капали не конденсатом, а темной венозной кровью, которая сворачивалась на палубе причудливыми фигурами, над которыми проплывала голова Четвертого адмирала: его никто никогда не видел целиком — только голову, которая заглядывала в люки, потому что остальное его тело растворилось в вентиляционных шахтах, став чистым паром и паранойей для всей команды.

Туман за бортом сгущался, обретая плотность мокрой ваты. Из него начали проступать тени. Это были не корабли-призраки и не морские чудища. Это были дома. Обычные панельные многоэтажки с застекленными балконами, на которых сушилось чье-то белье — серые простыни, тяжелые от морской соли. Между антенн натянуты бельевые веревки, а на них сидят те самые белые медведи, о которых спрашивал меня адмирал. Только они не танцевали. Они вязали из тумана свитера. Спицы так и мелькали в их огромных белых лапах, издавая тихий звон хрусталя. Медведи смотрели на наш корабль без любопытства, словно его не было, так, как смотрят дворники на утренний автобус.

— Опять смотришь? — раздалось за спиной.

Это был Теоретик. Он подошел бесшумно, хотя хромал на правую ногу, которую потерял еще до корабля. Сейчас она была приделана заново — выточенная из коряги, выброшенной штормом, со шнурками из водорослей. Когда Теоретик волновался, деревянная нога пускала свежие зеленые почки.

— Если смотреть достаточно долго, — сказал он, становясь рядом, — туман начинает показывать то, что ты заслуживаешь. Не то, что хочешь, а именно то, что тебе положено по весу души. Мне вот вчера показал библиотеку, где все книги написаны моей собственной мочой. Познавательно. Но скучно. Перечитывал «Войну и мир» три часа. Буквы расплывались.

— Там земля, — кивнул я на многоэтажки. — Та самая, ради которой Честертон решил стать легендой.

Теоретик хмыкнул, и его деревянная нога скрипнула, роняя сухую чешуйку коры.

— Дурак твой Честертон. Земли нет. Есть только двери. Вы, вещие, вечно путаете выход с фундаментом. Земля — это просто очень старая палуба, на которую плесень наплевала узорами континентов.

Он достал из кармана комок спутанных проводов и сунул один конец себе в ухо. Другой конец провода сам собой воткнулся в щель между тумблерами панели управления. Теоретик замер, закрыв глаза, прислушиваясь к тому, что гудит у корабля под кожей.

— Герцог знает про дверь, — продолжил он, не открывая глаз. — Потому он тебя и позвал. Ты же ключ, парень. Не отмычка, а такой старый, тяжелый ключ, который жмет в кармане. У тебя внутри столько ржавчины от прошлой жизни, что любая скважина перед тобой расширяется. Твоя мать умерла не просто так. И первый конец света отменили лишь потому, что ты вовремя подавился хот-догом. Вселенная бережет свои главные ключи.

Внезапно пульт вздрогнул. Кнопки перестали дышать и ощетинились короткими иглами. По навигационному стеклу пошла глубокая трещина, точь-в-точь повторяющая очертания залива, который здесь когда-то был. Молочный туман за окном заволновался. Панельные дома дрогнули, потеряли резкость и поползли вниз, словно кто-то потянул за невидимую скатерть. На их месте осталась одна-единственная дверь. Деревянная, обитая потертым дерматином, с латунным номером 13-А. Такие ставят в подъездах старых хрущевок. Из-под нее текла тонкая струйка грязной талой воды, в которой плавал окурок сигареты «Прима».

Корабль издал низкий утробный звук похожий на вздох исполинского кита. Нас качнуло. Бонд, дежуривший у другого борта, громко икнул, перекрестился и начал читать вслух инструкцию по выживанию при разгерметизации. Его голос звучал как треск ломающегося пенопласта.

— Пришел твой черед решать уравнение, — тихо сказал Теоретик и вытащил провод из уха. Провод обиженно дернулся и свернулся кольцом у его ног. — Герцог будет ждать внизу. Ему нужно знать, открывается ли эта дверь наружу или ведет в трюм номер четыре. А в трюме номер четыре мы храним старые новогодние гирлянды и бочки с утопленниками. Разницы почти никакой, оба места одинаково холодные.

Я посмотрел на свои руки. Ладони мелко дрожали, а линии жизни на них светились бледным фосфором, сплетаясь в схему водопровода нашего судна. Вся моя жизнь действительно была паршивой, но здесь, на этой помойке, законы физики не существовали: здесь боль превращалась в дерево, страх — в соленый туман, а смерть матери становилась всего лишь первым поворотом ключа в замочной скважине.

Земля оказалась не раем. Она оказалась просто выходом. Или входом. Для того, кто прожил тринадцать лет в бетонных коробках, разница была невелика.

— Передай Герцогу, — сказал я, чувствуя, как каюта вокруг становится прозрачной, а воздух густеет, превращаясь в кисель, — что я сейчас спущусь. Но сначала мне нужно договориться с медведями. Свитер из тумана — это единственное, что спасет нас, когда давление за бортом начнет падать.

Я шагнул мимо онемевшего Бонда к лестнице, ведущей на нижние палубы. С каждым шагом металл ступеней становился мягче, уступая под подошвами ботинок, как теплый асфальт июльским днем. Где-то глубоко внизу, там, где сходятся все переборки, заплакал Четвертый адмирал — тихо, монотонно, совсем не по-адмиральски. Слезы его просачивались сквозь обшивку и падали в океан забвения редким, теплым дождем.

Люк в конце коридора больше не был круглым. Он вытянулся, приобретая прямоугольные очертания, и обзавелся старым дверным глазком мутного стекла. Сквозь него сочился тусклый желтый свет подъездной лампы. Прежде чем толкнуть эту новую, незнакомую преграду, я обернулся.

Медведи закончили вязать. Один из них поднял лапу, сложив ее в человеческую фигу, и беззвучно послал приветствие нашему уходящему во тьму судну. Затем они аккуратно повесили готовый свитер из чистого холода на ближайший спутник связи и неспешно побрели по своим стеклянным островам дальше, оставляя за собой цепочку следов, которые тут же заполнились холодной жижей из песка и соли.

Глава 2

Я толкнул дверь. Она не поддалась — дерматин на ней оказался настоящим, с торчащими из прорех клочьями пожелтевшей ваты, а латунная ручка обжигала пальцы ледяным холодом. Тогда я нажал плечом. Дверь вздохнула, как спящий человек, и впустила меня внутрь, тут же захлопнувшись за спиной.

Звук корабельной тревоги отрезало мгновенно. Я стоял в типичном тамбуре старой многоэтажки: облупившаяся зеленая краска до уровня пояса, выше — газетные обои в выцветший мелкий цветочек, сквозь которые проступали темные пятна плесени. Пахло жареной картошкой с луком, кошачьей мочой и пылью. Абсолютно земной, бытовой запах, от которого у меня свело скулы — мышцы лица давно забыли, как реагировать на нормальность.

Лампочка под потолком мигнула и разгорелась ровным оранжевым светом. На стене висели почтовые ящики. Сорок штук ржавого железа. Номера шли подряд: 13, 14, 15... Мой палец сам собой ткнулся в щель ящика «13-А». Внутри что-то завозилось, зашуршало старыми газетами, и наружу высунулась крыса в крошечном вязаном берете. Она посмотрела на меня бусинками глаз, вежливо поздоровалась человеческим голосом: «Добрый вечер, молодой человек», — и втянулась обратно, поправив за собой конверт со штемпелем девяносто восьмого года.

— Вещие всегда начинают с лестниц, — раздалось сверху. — Потому что падать больнее всего, даже если летишь вверх.

Я поднял голову. Лестничный пролет уходил куда-то в бесконечность, закручиваясь против часовой стрелки, хотя снаружи дом казался стандартной пятиэтажкой. Перила оплетали живые провода с патронами, в которых вместо лампочек пульсировали синие светлячки. На ступеньках сидели тени жильцов. Старуха с третьего этажа перебирала четки из сушеных фалангов пальцев, молодая мать катала по бетону пустую детскую коляску — колеса оставляли на сером полу следы цвета запекшейся крови. Никто из них не обращал на меня внимания. Они были заняты своими делами, запертые внутри собственных посмертных привычек.

На площадке между вторым и третьим этажом сидел Герцог. Он снял свой парадный китель и остался в одной майке-алкоголичке. Его кожа в тусклом свете светлячков казалась полупрозрачной, и было видно, как под ней медленно перекатываются шестеренки старых настенных часов. Рядом с ним на корточках примостился Краб. У Краба больше не было клешней — вместо рук из рукавов бушлата росли настоящие крабьи лапы, которыми он нервно щелкал по бетонной ступеньке, выбивая искры.

— Ну? — Герцог сплюнул вниз. Слюна полетела слишком долго и упала с мягким стуком, расплескавшись лужицей ртути. — Что видишь?

— Подъезд, — честно ответил я. — И соседей.

— Это фасад, — поморщился Герцог. — Обертка для дураков вроде Бонда. Земля — это то, что находится между этажами. То, чем пахнет в лифте, когда спускаешься ночью с мусорным пакетом. Чувствуешь?

Он был прав. Запах жареной картошки начал отступать, уступая место другому — запаху мокрого бетона, озона после удара молнии и той самой сладкой гнили из рубки. Стены подъезда пошли рябью. Зеленая краска стекала вниз тяжелыми каплями, обнажая под собой не кирпичную кладку, а чешуйчатую шкуру какого-то исполинского зверя. Зверь тихо выдохнул, и сквозняк пронес мимо меня обрывок чьего-то детского рисунка: солнце, похожее на спиральную галактику, и кривая надпись красным карандашом «МАМА ВЕРНИСЬ».

— Мы собрали этот корабль из обломков наших жизней, — сказал Герцог, проводя пальцем по перилам. От его прикосновения дерево застонало женским голосом. — Адмирал думает, что он управляет судном. Теоретик думает, что понимает законы физики. А мы просто течем. Корабль — это река времени, парень. Грязная, медленная река. Но любая река должна впадать во что-то. Честертон понял это первым. Он не сбежал. Он просто перестал барахтаться против течения и позволил воде забрать себя. Посмотри внимательно. Видишь ту трещину в штукатурке? Похоже на дельту Амазонки.

Я прищурился. Трещина действительно ветвилась. По ее извилинам полз настоящий древесный жук размером с собаку. Он тащил на спине осколок зеркала, в котором отражался не я, а мой отец — молодой, пьяный, замахивающийся ремнем. Отражение беззвучно кричало. Я сглотнул ком в горле.

— Зачем ты мне это показываешь? — спросил я.

— Потому что сегодня твоя очередь стать руслом, — Герцог поднялся. Шестеренки под его кожей ускорили бег, издав тихий гул. — Корабль гниет. Четвертый адмирал плачет так сильно, что уровень конденсата в машинном отделении поднялся на два метра. Если мы не найдем выход, нас просто раздавит собственным прошлым. Ты ключ. Но ключи бесполезны, если нет того, кто решится вставить их в скважину и провернуть. Даже если вместе с замком вырвет кусок стены.

Краб клацнул клешнями и протянул мне предмет, зажатый в хитиновых пальцах. Это была обычная латунная дверная ручка старого советского образца — такая же, как на входе, только теплая и чуть влажная.

— Он оставил её, — просипел Краб своим новым, булькающим голосом. — Сказал, последняя деталь. Без неё дверь не повернется.

В кармане куртки вдруг стало невыносимо тяжело. Я сунул туда руку и вытащил то, чего раньше не замечал. Огромный, покрытый сложной резьбой ключ. Бородка его была сделана из моей собственной кости — я узнал характерный изгиб лучезапястного сустава, который сломал в восемь лет, выпав из окна первого этажа. Головка ключа была выточена из мутного янтаря, а внутри него навсегда застыла муха, точная копия той, что сидела на губе отца в день похорон матери.

— Где? — хрипло спросил я.

Герцог молча подошел к стене, возле которой стоял. Провода-светлячки испуганно погасли. Он приложил ладонь к обоям в мелкий цветочек. Шкура зверя под краской напряглась.

— Здесь, — сказал Герцог. — Прямо под словом «Кристина шлю». Последние две буквы стерлись.

Я посмотрел на стену. Среди бессмысленных подростковых граффити («Панки хой», «8Б - лохи») действительно было нацарапано старые, полузатертые слова. Буквы едва заметно сочились ржавой жидкостью.

Я шагнул вперед. Деревянная нога Теоретика где-то далеко внизу снова пустила зеленые почки. Медведи на стеклянных островах замерли, задрав морды к черному небу. Четвертый адмирал в вентиляционной шахте сделал глубокий вдох, готовясь зарыдать в голос.

Я вставил латунную ручку в стык между двумя обрывками обоев. Он вошел идеально, с сухим деревянным хрустом.

И я повернул его против часовой стрелки.

Стена не открылась. Она начала выворачиваться наизнанку. Обои треснули, как яичная скорлупа, и осыпались. Из пролома пахнуло ледяным ветром бескрайней степи. Там, за бывшим подъездом, больше не было ни корабля, ни космоса, ни панельных домов. Там лежала настоящая земля — выжженная дочерна равнина, над которой стояло три багровых солнца. По этой равнине, оставляя глубокие борозды, шел наш корабль. Только теперь он был размером с ладонь, слепленный из хлебного мякиша. За штурвалом сидел маленький Честертон, махал мне рукой и улыбался ртом, полным земли.

А прямо перед нами, преграждая путь игрушечному судну, из почвы медленно прорастал гигантский корень. Он поднимался все выше, принимая форму человеческой фигуры. Фигура расправила плечи, сплетенные из жил и перегноя, наклонилась к нам и открыла глаза. Это было мое собственное лицо, состаренное на тысячу лет, изъеденное червями и просветленное абсолютным покоем.

Земля узнала своего сына и пришла забрать его домой.

— Ну же, вещий, — прошептал за спиной Герцог. — Скажи ей, что мы еще не допили чай. Или скажи, что готовы. Выбирай аккуратно. Первое слово после поворота ключа становится законом новой гравитации.

Корень — я уже тянул к нашему борту свои узловатые пальцы, намереваясь погладить ржавый металл, успокоить дрожь уставших двигателей. Я смотрел на свое растущее из бездны отражение и понимал аксиому Теоретика: дело было не в том, чтобы сбежать с корабля. Дело было в том, чтобы признать этот корабль единственной щепкой, которая удерживала тебя на плаву посреди потопа.

Я набрал в легкие воздух, пахнущий гарью и свободой, и заговорил.

Глава 3

— Мы забыли выключить утюг, — сказал я.

Корень — я замер. Его глаза—плесень моргнули. Три багровых солнца в небе споткнулись о невидимую кочку и покатились за горизонт, как перезрелые помидоры. Пространство вокруг нас обиженно икнуло. Хлебный корабль внизу поперхнулся парусом из марли, а крошечный Честертон выронил штурвал.

Герцог за моей спиной тихо выдохнул. Я почувствовал запах озона и жженой карамели — так пахнет короткое замыкание в человеческом теле.

— Утюг? — переспросил корень голосом, похожим на скрип старой паркетной доски под тяжестью гроба. Из трещин в его коре посыпались сухие вишневые косточки.

— Советский. С отпаривателем. Модель «Витязь», — кивнул я, не отводя взгляда от своего исполинского двойника. — На подоконнике. В нашей квартире. Мать гладила школьную форму перед родительским собранием. Потом пришли люди в синих халатах, санитары или милиция, уже не вспомню... Она так и ушла с кухни, оставив вилку в розетке. Вода выкипела. Подошва расплавилась и намертво приварилась к клеенке. Эта клеенка горит до сих пор. Если прислушаться, можно услышать шипение.

Я говорил чистую правду. Это было мое четвертое видение, но первое, которое случилось по моему собственному желанию. Будущее не падало на меня камнем, я сам вытягивал его из воздуха за невидимые ниточки.

Гигант наклонился ниже. От него пахло погребом, осенними листьями и тем самым запахом гари из машинного отделения нашего корабля. Он всматривался в меня своими глазами-скважинами, пытаясь найти там ту самую квартиру, желтый пластик стола и черный пластмассовый корпус «Витязя». Вся бескрайняя степь дрожала от напряжения этого поиска.

В кармане куртки что-то шевельнулось. Я опустил руку и достал ключ. Костяная бородка изменилась. Теперь это была точная копия той самой штепсельной вилки от советского утюга — два толстых штыря и фигурные вырезы заземления. Мой прошлый страх стал инструментом. Моя самая глубокая вина стала пропуском.

— Земля всегда требует долга, парень, — хрипло прошептал Герцог мне в ухо. — Крови, костей, памяти. Но ты дал ей бытовую задолженность. Мелочь, которая страшнее любой смерти, потому что она никогда не заканчивается. Ей нечего здесь делать. У нее нет инструкции для таких случаев.

Я шагнул вперед, прямо к лицу великана. Мои ботинки ступили на почву, которая оказалась мягкой, как мокрый пластилин. Я протянул руку и вставил вилку-ключ прямо в одну из ноздрей собственного исполинского лица. Раздалось тихое, влажное щелканье. Словно кто-то вынул пробку из ванны, полной жидкой грязи.

Ржавчина внутри меня отозвалась глухим звоном. Шестеренки под кожей Герцога сорвались с оси и со звоном посыпались ему в сапоги. Клешня Краба осыпалась сухой трухой, обнажив бледную человеческую кисть с обгрызенными ногтями.

Великан начал таять. Не умирать, не рассыпаться, а именно оплывать, как гигантская восковая свеча. Багровые солнца окончательно погасли, уступив место обычному, тусклому серому небу, затянутому низкими облаками. Запах выжженной степи сменился запахом мокрого асфальта и прелой листвы. Равнина пошла трещинами, сквозь которые проступила знакомая палуба нашего судна — только теперь она была чистой. Грязь сошла с нее, словно старая шелушащаяся кожа после солнечного ожога.

Хлебный корабль внизу увеличился в размерах, обретая свою настоящую ржавую стать. Маленький Честертон чихнул облачком муки, помахал нам на прощание и спустился в трюм заваривать чай.

Наступила тишина.

— И что теперь? — спросил Краб. Его голос снова принадлежал человеку, хотя и звучал непривычно высоко. Он смотрел на свои нормальные руки с ужасом ребенка, проснувшегося в чужом теле.

Теперь земля выглядела иначе. Это был берег. Обычный речной или морской пляж где-нибудь под Мурманском: серый песок, перемешанный с битым бутылочным стеклом, старые автомобильные покрышки, торчащие из ила, и бесконечные ряды гниющих свай. Никакого рая. Просто остановка.

Из-за ближайшей перевернутой баржи вышел Теоретик. Его нога больше не пускала почки, она просто была деревянной ногой — тяжелой, надежной, покрытой корабельным лаком. В руках он держал эмалированное ведро полное дождевой воды.

— Пароходство закрывается, — буднично сообщил он, ставя ведро на песок. — Рейсы отменены ввиду отсутствия пункта назначения. Поезд пришел.

Он посмотрел на меня, прищурившись:

— Как плечо? Не жмет?

Я пошевелил левой рукой. Ключица, которую я сломал полгода назад во время шторма, ныла привычной тупой болью. Настоящей физической болью, без всяких видений.

— Нормально.

— Вот и славно, — кивнул Теоретик. — Значит, уравнение решено. Сумма всех наших кошмаров равна нулю, если признать их частью архитектурного плана.

Сверху послышался скрежет. Мы подняли головы. Над нами больше не было палубы. Был бетонный потолок типового подъезда девятого этажа. Сквозь лопнувшую трубу отопления капала вода — обычная хлорированная вода, пахнущая канализацией. Капля упала Бонду на нос. Тот стоял рядом со мной, растерянно хлопая белесыми ресницами. Кажется, его идеальный теннисный корт и любящая мамочка растворились вместе с великаном, оставив после себя лишь потертую олимпийку и вечную потребность присвистывать от удивления.