Где не бьётся сердце. Книга 3. Власть оков

Имя вновь отозвалось внутри болезненным импульсом.

— Отлично, — произнёс он с холодным удовлетворением. — Значит, профессор Костаки, вы больше не нужны Совету. Вам здесь делать нечего.

Пауза. Короткая, выверенная.

— Но это не освобождает вас от должности. Вы вернётесь в школу. Пока.

Это «пока» прозвучало как приговор, отложенный во времени.

— Если же вы вновь окажетесь бесполезны, Совет не будет столь милостив к вам.

Он замолчал на секунду, давая словам осесть, пропитаться страхом.

— Вы меня поняли, Юдора Костаки?

— Да, господин Маврос… — в её ответе слышалось напряжение, которое она пыталась скрыть.

— Уходите отсюда. И если вы хоть кому-то проболтаетесь о том, что здесь происходит, Совет казнит вас без разбирательств.

Теперь в нём не было ни тени попытки смягчить сказанное, ни стремления облечь угрозу в удобные слова. Он не повышал тон, не делал пауз ради эффекта, говорил ровно, спокойно, почти буднично. И именно эта обыденность утяжеляла каждое слово. Это звучало как распоряжение, уже принятое к исполнению.

— Не тратьте больше наше время.

Он говорил с холодной уверенностью, с той самой самодовольной точностью, за которой не оставалось сомнений. Он возомнил себя воплощением Совета, их воли, их жестокости, их холодной логики. Принял на себя роль не просто представителя, а вершителя судеб.

— А что касается вас, Александра… — он нарочито выделил её имя, растянул на долю секунды, проверяя, как оно звучит, когда произносится с позиции власти.

Это было не обращение. Напоминание.

Внутри меня всё сжалось. Тишина, в которой я почти растворилась, треснула. Их диалог прорезал моё монотонное спокойствие, как тонкая трещина по стеклу. Слова достигали меня не только слухом, они отзывались глубже, где-то в сознании, заставляя реагировать, несмотря на попытку отстраниться. Имя, произнесённое его голосом, возвращало меня в происходящее.

— То вы пока ещё окажете помощь и содействие Совету, тем самым отсрочивая вашу уже вынесенную казнь.

Александра.

Казнь?

Слова пронзили меня, раскалывая хрупкий барьер между мной и внешним миром. То, что я так отчаянно заглушала, всплыло сразу: боль, вина, переживания, утонувшие на время во тьме. Они не исчезли. Они ждали. Меня резко выдернули из вязкой пустоты в реальность. Я снова почувствовала ту невидимую связь, удерживающую меня на поверхности, не позволяющую окончательно раствориться.

И в этот момент стало ясно: речь не о формальности. Александра. Моя наставница. Её уже приговорили.

— Не знаю, как у вас получается возвращать Виолетту и воздействовать на неё, — продолжил Маврос, — но советую вам поспешить. Совет ждать не умеет. Вам дан срок, три дня.

Три дня. Эти слова ударили громче любого приказа.

— Но, господин Маврос… — в голосе Александры впервые прозвучало напряжение, почти отчаяние.

— Никаких «но»! — резко оборвал он.

В его интонации не было ни сомнения, ни колебания. Лишь раздражение от того, что кто-то осмелился возразить.

— Разговор окончен.

Громкие шаги эхом разнеслись по помещению, чётко отбивая ритм по каменному полу. Тяжёлые. Отдаляющиеся. Каждый удар отзывался во мне, отсчитывая время. С каждым шагом пространство освобождалось от его присутствия. Воздух перестал казаться сжатым, стены больше не давили, но напряжение, повисшее между словами, не исчезло. Оно осело тонким, невидимым слоем. Осталось в его голосе. В угрозе. В сроке. В трёх днях, отведённых на моё возвращение.

Три дня.

Слишком мало, чтобы что-то исправить. Достаточно, чтобы всё потерять.

И впервые за всё время, проведённое в забытье, во мне дрогнуло нечто, похожее на выбор. На слабое, почти неуловимое желание вырваться. Освободиться от этого вязкого небытия, которое я сама когда-то позволила себе принять как спасение.

Александра.

Теперь я вспоминала её полностью. Не обрывками. Не тенями. Имя прожигало память, разум, мысли, настойчиво, болезненно, не позволяя снова спрятаться. Оно вытягивало меня наружу, туда, где боль была настоящей. И если я снова ничего не сделаю, если позволю тьме увести меня глубже, это станет концом.

Не Совет. Не казнь. А собственное бездействие.

Я ведь сама ушла от реальности. От мира, который терзал меня снова и снова, причиняя боль, страх, утраты. Я закрылась, спряталась, позволила тьме стать моим убежищем. Но сейчас, впервые за долгое время, я захотела вернуться. Не потому, что стало легче. А потому что стало страшно потерять то немногое, что ещё связывало меня с жизнью.

Александра.

Это имя несло в себе тепло. Единственное родное тепло, которое я могла ощутить сквозь толщу мрака. Оно не гасло, даже когда всё остальное во мне меркло. Долгое время именно та, кому принадлежало это имя, удерживала меня среди живых. Не силой. Не приказом. Присутствием. Именно Александра научила меня заботе, тихой, почти незаметной. Мягкости, которой в нашем мире не учат. Доверию, опасному, хрупкому.

Любви.

Запретному чувству, которое среди дампиров считалось слабостью. Ошибкой. Роскошью, которую не позволяют себе те, кто должен выживать. Но именно любовь к ней давала мне надежду. Давала смысл. Давала причину не раствориться окончательно. Желание жить, несмотря ни на что.

Медленно мир заново открывался для меня, начали проступать первые краски. Сначала пятна света. Затем очертания. Линии. Образы. Я напрягала память, тянула её к себе сквозь сопротивление тьмы. Цеплялась за ускользающие фрагменты прошлого, за голоса, за лица, за прикосновения. За всё, что ещё не утонуло в пучине мрака, не растворилось в его холодной бесконечности. Каждое воспоминание давалось с усилием, будто я поднималась против течения. Но вместе с ними возвращалось ощущение себя. Я не хотела исчезать. Не теперь. Не тогда, когда ещё оставалось ради чего держаться.

Темнота не исчезла сразу, она не отступает так просто. Она медленно разжала пальцы, которыми удерживала моё сознание, и начала расступаться, тяжёлой завесой пропуская тонкую полоску света. Сначала я не поверила этому ощущению. Свет казался чужим, непривычным, почти болезненным. Он не ослеплял, он напоминал. И вместе с ним пришли образы.

Александра. И я… маленькая.

Я увидела себя такой, какой уже давно не помнила. Худые колени в свежих ссадинах, пластырь, наклеенный неровно и уже отклеивающийся по краям, растрёпанные волосы, падающие на лицо. И взгляд, слишком серьёзный, слишком взрослый для ребёнка. В нём уже тогда было напряжение.

Я стояла посреди комнаты, сжав кулаки так сильно, что побелели пальцы. Маленькая, упрямая, готовая защищаться, даже если никто не нападал. Жизнь для меня уже тогда была полем боя, и я проходила ещё один урок, который давался мне с трудом. Учёба с самого начала шла со мной вразрез. Буквы путались, строки расплывались, а внутри росло ощущение собственной несостоятельности.

А она сидела напротив, на диване, аккуратно скрестив ноги. Прямая спина, спокойные руки, сложенные на коленях. Вся её поза собранная, сдержанная, почти строгая. Такой она была всегда, уверенной, выверенной. Внутри неё не было хаоса. Рядом с Александрой я особенно остро чувствовала собственную неуклюжесть.

Но взгляд…

В её взгляде не было ни раздражения, ни усталости от моего упрямства. Она смотрела на меня, видя не вспышку гнева, не детскую слабость, а нечто важное. Словно в этой маленькой девочке с ссадинами и сжатыми кулаками было что-то ценное. Что-то, что нужно не ломать, а беречь.

Это было так давно, что воспринималось не воспоминанием, а сном. Эти годы прожила не я, а кто-то другой. Та девочка принадлежала другой жизни, другой реальности, где ещё не было тьмы, Совета и страха потерять себя. Я почти забыла, какой была тогда.

Александра держала в руках старую книгу. Когда я была совсем маленькой, она читала мне сама, и я любила слушать её голос, спокойный, ровный, тёплый. Он убаюкивал, создавал ощущение защищённости. Но когда я подросла, она стала учить меня читать. И в тот день мы читали вслух, по очереди. Я путалась в буквах, в словах, сбивалась, злилась. Строки казались насмешкой.

Я швырнула книгу на диван.

— Я не хочу, — упрямо сказала я. — У меня не получится.

— Получится, — спокойно ответила она. — Ты просто боишься ошибиться.

Я отвернулась. Ошибаться было стыдно. Быть несовершенной — страшно. Особенно рядом с таким идеальным примером, как она. К которому я стремилась даже в детстве, и каждый раз чувствовала, что не дотягиваю.

Тогда Александра встала. Не стала читать дальше. Не стала наставлять. Она просто подошла и обняла меня. Без слов. Без давления. Я сначала замерла, не зная, как реагировать. А потом уткнулась лицом в её плечо. И в тот момент мне было позволено быть не сильной. Не лучшей. Просто ребёнком.

— У тебя всё получится, Виолетта, — тихо сказала она. — Я знаю. Я в тебя верю.

И в этом не было ни магии, ни долга, ни силы. Только простое, человеческое принятие.

Сейчас, когда свет медленно проникал в моё сознание, я поняла: я уже боялась, и не раз. Уже хотела сдаться, и не единожды. Но всегда делала паузу. Плакала. Злилась. И всё равно возвращалась к книге. К попытке. К жизни.

И сейчас я тоже не могу сдаться. Не могу уйти.

Образ маленькой меня стоял перед глазами, живой, упрямой, ещё не сломанной. И рядом Александра, чьё присутствие всегда означало безопасность и любовь. Темнота всё ещё была где-то рядом. Я чувствовала её дыхание за спиной. Но теперь между нами появился свет, тонкий, хрупкий, как нить, натянутая сквозь бездну.

— Ты сможешь вернуться, — голос Александры вновь коснулся моего слуха. — Ты сильная, девочка моя.

И впервые за долгое время я поверила не тьме. А ей.

Ощущения тела медленно возвращались ко мне. Не резко, не болезненно, по одному уходили тонкие иглы, которыми я была приколота к неподвижности. Сначала пришло странное расслабление, почти облегчение, а следом тяжёлое онемение. Оно коснулось ног, затем рук, прокатилось по телу ленивой волной, оставляя за собой слабость.

Вместе с этим ощущением вернулся холод. Он исходил от каменной поверхности, на которой я лежала. Камень был безжалостным, плотным, чужим, лишённым тепла. Поясница ныла тупой болью, лопатки приросли к этой поверхности, похоже, я пролежала так не часы, а дни. И только сейчас я осознала, что одежда прилипает к коже, я мокрая. Скорее всего, меня обмазали чем-то: лекарством, настоем, влажной смесью, от которой исходил терпкий запах трав и чего-то металлического.

Я осторожно попыталась пошевелить пальцами. Медленно. Почти незаметно. Не знаю, сколько времени я пролежала без движения, но пальцы не хотели слушаться. Кровь отхлынула от них, они больше не принадлежали мне. Я сосредоточилась на этом ощущении, как на единственной точке опоры. Если я могу почувствовать пальцы, значит, я всё ещё здесь.

Я сделала глубокий вдох. Воздух ворвался в лёгкие резко, обжигая изнутри. Грудная клетка болезненно расширилась, и на мгновение мне показалось, что я задохнусь от собственного усилия. Но вместе с этим вдохом пришло и другое, осознание.

Я жива.

Это был новый рывок. Новая попытка вернуться. Вырваться из вязкого мрака, который так долго держал меня. Свет за закрытыми веками становился ярче. Уже не тусклым пятном, а настоящим, живым. Он давил, требовал, звал.

И вдруг…

Я почувствовала, как чьи-то тёплые пальцы накрыли мои. Осторожно. Нежно. Почти боясь спугнуть. Это прикосновение было не требовательным, не жёстким. В нём не было приказа. Только забота. Человеческое присутствие рядом.

Я вцепилась в это ощущение всей своей оставшейся силой. Оно стало для меня ниточкой, по которой можно было тянуться вверх, к свету, к дыханию, к реальности. Это тепло не давило, не жгло, не вытягивало силы. Оно поддерживало.

Ещё усилие.

Я собрала остатки воли, с усилием, тяжело, и медленно, почти болезненно приподняла веки. Это оказалось единственным движением, которое мне подчинилось. Осторожное, неуверенное, я боялась спугнуть саму реальность. Свет хлынул внутрь. Сначала расплывчатый, размытый. Потом очертания. Тени. И где-то рядом, всё ещё это тепло. Рука, не отпускавшая мою.

Я вернулась.

Александра крепко сжимала мою руку. Только теперь я по-настоящему ощутила силу её пальцев, напряжённую, почти болезненную. От её ладони исходило тепло. Живое. Настоящее. Оно медленно разливалось по телу, возвращая ощущение присутствия.

Когда зрение окончательно прояснилось, я увидела её.

Сколько времени прошло с нашей последней встречи?

Только сейчас я поняла, как отчаянно скучала по ней, как сильно мне её не хватало. Однако выглядела Александра плохо, слишком плохо. Я с трудом узнавала в ней прежнюю её. На ней был тёмно-серый костюм, помятый, небрежный, совсем не похожий на её привычный собранный образ. Волосы были наспех стянуты в пучок. Под глазами залегли глубокие тени, губы пересохли, потрескались. Она заметно исхудала. И раньше Александра не отличалась полнотой, её тело оставалось сильным, собранным, с выраженным мышечным рельефом. Воином. Но сейчас эта сила ушла. Плечи стали уже. Скулы резче. В движениях появилась усталость. Она давно не держала в руках меч. Не тренировалась. Не жила, а выживала.

Видеть её такой здесь оказалось почти невыносимо. Мне хотелось расплакаться. Я попыталась сжать её руку в ответ, но вышло слабо. Пальцы дрогнули. Сил не хватало. Тело всё ещё не подчинялось мне, истощённое, тяжёлое.

— Виолетта… — произнесла она, внимательно вглядываясь в моё лицо, не решаясь поверить, что я действительно очнулась.

Я почувствовала лёгкий укол в запястье и опустила взгляд. Капельница. Прозрачная жидкость медленно стекала по трубке. Так поддерживали жизнь в моём ослабленном теле.

— Ты очнулась?

Впервые её голос звучал неуверенно. Сломленно. Почти безжизненно.

— Да… — выдохнула я. Голос не слушался, охрип, я и правда не говорила очень долго.

— Что произошло с тобой? — спросила она с тревогой.

— Где мы? — перебила я, игнорируя её вопрос.

Я понимала, куда меня могли забрать. Но всё же цеплялась за слабую надежду, что это не так.

— Мы в Совете, Виолетта… — её голос стал тише. — Ты здесь уже месяц.

Месяц.

Она едва сдерживала слёзы. И это пугало. Александра никогда не теряла самообладания. Никогда не позволяла себе выглядеть сломленной. Её сила всегда держала её на ногах, даже тогда, когда всё вокруг рушилось. Она умела подбадривать, поддерживать других, находить слова, которые возвращали надежду.

Но не сейчас.

Время, проведённое здесь, изменило её. Стерло ту непоколебимую уверенность, к которой я привыкла. И теперь я тоже была здесь.

— Что произошло, Виолетта? — повторила она.

— Я потеряла контроль.

Тело начало знобить.

Только теперь я осмотрелась.

Каменное помещение. Узкое. Замкнутое. Стены — грубо отёсанные блоки серого гранита, холодные даже на вид. Камень не украшали ни символы, ни барельефы, одна голая, равнодушная поверхность. Здесь не было ничего лишнего. Ничего человеческого.

Потолок низкий, сводчатый. Из-под него исходил тусклый, рассеянный свет — не факелы и не лампы. Холодное сияние, встроенное прямо в кладку, сам камень впитывал его и медленно отдавал обратно.

В одном из углов находилась простая каменная ниша, отделённая низкой перегородкой. Внутри — металлическая чаша, вмонтированная в пол, и узкая труба, уходящая в стену. Ничего больше. Грубая, холодная уборная, устроенная так же бездушно и просто, как и всё в этом месте.

Воздух казался тяжёлым и неподвижным, без запаха. Ни окон. Ни трещин. Ни малейшего намёка на внешний мир. Массивная металлическая дверь в дальней стене, с узкой полосой тёмного стекла на уровне глаз. Стекло не отражало. Оно поглощало.

Кровать узкая, жёсткая, прикреплённая к полу. Рядом металлический столик с медицинскими приборами. Капельница. Несколько аккуратно сложенных инструментов. Всё стерильно. Всё под контролем.

Камера не выглядела тюремной. Она выглядела рассчитанной. Каждый сантиметр здесь напоминал: ты находишься под наблюдением. Даже если никого не видно. Камень удерживал звук. Глушил дыхание. Съедал эхо. И от этого становилось ещё холоднее.

Я почувствовала, как затекла спина. Сначала это ощущалось тупым, глухим нытьём, но теперь боль стала явной, острой, от жёсткости кровати и долгого неподвижного лежания. Тело отказывалось вспоминать, как двигаться.

Я опустила взгляд. На мне была белая больничная ночная рубашка, тонкая, влажная, прилипшая к коже. Чужая. Безликая. От неё пахло лекарствами и холодом.

Я растерянно подняла руку и приложила ладонь к груди. Подвески, которую подарил мне Кольт, на шее не было. Я осторожно провела пальцами по коже, надеясь нащупать тонкую цепочку, но там оказалось пусто.

— Мои вещи… — голос прозвучал тихо и сбивчиво.

— Здесь всё забирают, Виолетта, — ответила Александра на вопрос, который я ещё даже не успела задать. — Ничего нельзя оставить.

Я медленно опустила руку. В груди поднялась тяжёлая горечь. Единственное, что напоминало мне о Кольте, единственная вещь, которая оставалась со мной всё это время, у меня тоже отняли.

Мы не успели продолжить разговор. Послышался звук шагов. Спокойных. Уверенных. Дверь открылась. В комнату вошёл Андреас Маврос. Увидев меня в сознании, он буквально просиял. Улыбка растянула его лицо, слишком широкая, слишком довольная.

— А вы сделали своё дело гораздо быстрее, чем я ожидал, — воскликнул он с нарочитой радостью. — Вот как казнь стимулирует к содействию.

При звуке его голоса меня затошнило. Омерзение накрыло волной. Горло сжалось. Я не хотела видеть ни его, ни его улыбку, гладкую, пропитанную лицемерием. Здесь он вёл себя иначе. Уже не так сдержанно, как в школе. Больше не держался в стороне, в его манере чувствовалась власть.

— Ей нужно прийти в себя и набраться сил, — твёрдо сказала Александра, ещё крепче сжав мою руку, не собиралась отпускать. — Ей нужен покой.

— Дальше мы сами решим, что нужно Виолетте, — процедил он, даже не удостоив её взглядом. — Потому что важнее всего то, что нужно Совету.

Он шагнул ближе, и холод его присутствия стал ощутимым.

— А теперь вы покинете эту камеру. Вас проводят в вашу.

— Нет… прошу вас, — выдохнула Александра.

Но он уже не слушал. Дверь вновь распахнулась. Вошли двое стражей, безмолвные, бесстрастные. Они взяли Александру под руки. Она не сопротивлялась, знала, что это бесполезно.

Я хотела подняться. Хотела что-то сказать. Хотела остановить их. Но тело не подчинилось. Я могла лишь смотреть, как её уводят. Любое лишнее движение требовало усилия, которого у меня не было. Каждое напряжение отзывалось слабостью. Казалось, если я попытаюсь встать, сделать шаг, закричать, я снова рухну в ту бездну, из которой с таким трудом выбралась. И я осталась лежать. Беспомощная.

Дверь захлопнулась слишком громко. Звук отразился от каменных стен и расколол тишину. И вместе с этим звуком исчезло единственное тёплое и родное, что ещё было рядом со мной.

Александра.

Теперь я осталась наедине с Мавросом. Он смотрел на меня с нескрываемым интересом. Не как на ученицу. Как на результат.

— Вам будет дано время, Виолетта, — произнёс он с тем холодным спокойствием, которое звучит хуже угрозы, — прийти в себя.

Маврос сделал несколько медленных шагов по камере, осматривая помещение. Каблуки глухо отзывались по каменному полу.

— А затем Совет желает побеседовать с вами.

Он остановился. И в этой паузе было больше смысла, чем в самих словах. Я не хотела даже представлять, что скрывается за этим «побеседовать». В этом месте беседы не были просто разговорами.

— Господин Маврос, — обратилась я к нему, когда он уже направился к выходу. — Когда меня привезли сюда, на мне была подвеска… Я бы хотела получить её обратно.

Он остановился и посмотрел на меня с любопытством. Улыбка на его лице слегка изменилась. Эта просьба неожиданно его заинтересовала.

— У вас больше нет личных вещей, Виолетта, — холодно ответил он мягким, почти спокойным тоном. — По крайней мере до тех пор, пока вы находитесь в стенах Совета.

На этом он закончил разговор и покинул камеру. Я осталась одна, с сожалением глядя ему вслед, пытаясь осознать и принять то, чем теперь стала моя новая реальность.

Глава шестая

Прошла уже неделя с того момента, как я вернулась в собственное сознание. За это время я заметно окрепла. Тело постепенно вспоминало движение, силу, устойчивость. Я понимала, это в моих интересах. Оставаться беспомощной и ослабленной здесь было бы безрассудством.

За мной ухаживали тщательно. Кормили регулярно и обильно. Продолжали ставить капельницы, делали уколы, какие именно, мне не объясняли. Но после них становилось легче. Яснее. Сильнее.

Слишком хорошо.

Я по-прежнему оставалась в той же камере. Каменные стены, низкий свод, глухая дверь, всё это начинало давить иначе. Не страхом. Медленной, вязкой тишиной. Замкнутое пространство постепенно стирает границы времени. Дни теряют очертания. Мысли начинают звучать громче, чем нужно. Иногда мне казалось, что я начинаю сходить с ума, не от страха, а от бесконечного одиночества. От тишины, в которой невозможно спрятаться даже от себя.

Я всё чаще уходила в воспоминания. Старалась выбирать те, что не разрывали изнутри. Те, где было тепло. Где была жизнь.

Когда силы начали возвращаться, я стала осторожно тренироваться. Сначала почти незаметно, сжимала кулаки, напрягала мышцы, удерживала равновесие. Затем больше. Медленно, методично.

Тело должно было вспомнить, кем оно было.

Меча у меня не было, но я тренировала движения в воздухе, будто он всё ещё в руке. Каждый выпад, каждый поворот против невидимого противника. Так время шло быстрее.

С Александрой я больше не виделась. Я просила Мавроса о встрече каждый раз. И каждый раз получала вежливый отказ. Зато он приходил ежедневно. Проверял, как я себя чувствую. Наблюдал. Слишком внимательно.

Из одежды мне выдали такой же серый костюм из грубой ткани, как у Александры. Материал кололся, натирал кожу, вызывал раздражение. Такой же безликий, как сама камера. Ничего личного. Ничего живого.

Я лежала всё в той же глухой камере. Камень вокруг оставался неподвижным, тяжёлым, равнодушным. Иногда мне казалось, что я начинаю слышать, как в его толще движется холод, почти неуловимый, шуршащий. Сама тьма медленно перетекала из стены в стену. Этот звук давно стал привычным фоном. Постоянным. Почти успокаивающим.

Но мысли нет. Они не подчинялись тишине. Не замирали. Не растворялись в камне. Они звучали громче любого эха. И больше всего меня тревожило, что стало с Деймоном. О нём я не слышала ни слова. Ни намёка. Ни случайной оговорки. Я не видела его. Не чувствовала его присутствия поблизости. Не знала, жив ли он вообще.

Когда я спросила об этом Мавроса, он даже не счёл нужным ответить. Посмотрел на меня так, словно вопрос задала не я, а предмет мебели. Здесь я была не личностью, а объектом наблюдения. Экспериментом, который не имеет права требовать объяснений. Это было унизительно. И страшно.

Меня всё чаще охватывала тревога от мысли, что Совет действительно может казнить и Александру, и Деймона. Что их судьба уже решена, и просто ждёт часа исполнения. А я… лежу здесь. Восстанавливаюсь. Пью их препараты. Набираюсь сил. Пока они, возможно, считают дни.

Попытка выбраться отсюда казалась безумием. Почти фантазией. В одиночку, тем более. Я знала, что за дверью круглосуточно стоят двое стражей. Они менялись по графику, карауля каждый шорох. Дверь запиралась на несколько замков, я слышала каждый щелчок. И открывал её всегда только Маврос. Это означало одно, я полностью в его распоряжении.

Послышался шум. Я резко села. Теперь голова уже не кружилась от резких движений, тело стало сильнее, устойчивее. Я всё время была настороже. Каждый звук здесь мог означать перемену.

Раздались щелчки. Металл скользнул о металл. Дверь распахнулась. На пороге стоял Маврос. Он выглядел безупречно. Собранно. Спокойно. В руках он держал белый платок. И этого оказалось достаточно. Всё внутри сжалось. Этот платок вернул меня к тому дню. К тому моменту, когда всё пошло не так. Когда я потеряла контроль.

Я перевела взгляд с его рук на лицо. В его выражении скользило удовлетворение.

— Ну что, Виолетта, — произнёс он с заметным оттенком довольства. — Вот и настал этот день. Совет готов тебя принять.

За его спиной в камеру вошли шестеро стражей.

Шестеро.

Я невольно задержала дыхание. Неужели они настолько боятся меня? Или настолько не доверяют? Думают, что я воспользуюсь силой и попытаюсь сбежать?

— Надеть наручники, — уже без улыбки приказал Маврос.

Я поднялась. Один из стражей шагнул вперёд. Он не смотрел мне в глаза. Лицо оставалось пустым. Отстранённым. Он выполнял приказ, не больше. Обошёл меня сзади. Холодный металл коснулся моих запястий. Жёстко. Без предупреждения.