Магическая академия в Междумирье

Глава 1

– Коза! Вшивая коза! – я с силой замахнулась, ощутив, как горячая энергия сгущается в ладони, собираясь в тугой, пульсирующий комок, и запустила в воздух еще один огненный шар. Он, оставляя за собой короткий шлейф искр и легкий запах озона, с противным шипящим звуком врезался в деревянную мишень, черневшую в десяти-двенадцати шагах от меня. От удара посыпались тлеющие щепки, и по обугленной поверхности пробежали тонкие светящиеся трещинки. – Ненавижу! Не-на-ви-жу!

Еще один шар, вырвавшийся почти без мысли, просто на автомате, когда в голове снова всплыло, как она скривила свои тонкие губы, окидывая меня взглядом, будто я была пустым местом. И еще, и еще – каждый раз, когда в памяти всплывало ее надменное, вечно недовольное лицо с идеально уложенными черными волосами и холодными, как у змеи, глазами.

Я выпускала пар, чувствуя, как с каждым разрядом магии дрожь в руках немного стихает, а горячая волна обиды понемногу остывает до глухого раздражения. Благо, учебные пары уже закончились, и пустынный полигон для занятий, уставленный обугленными столбами, кое-где все еще дымящимися после чьих-то упражнений, и изрытый неглубокими ямками от заклинаний, стал идеальным местом для моего успокоения. Вокруг пахло гарью, перекаленной землей и немного озоном – привычный запах конца учебного дня.

– Да она всем гадости говорит, как будто ты не знаешь, – фыркнула за моей спиной Эланирель, красавица-эльфийка, моя подруга и соседка по комнате. Она, как всегда, сидела на низком каменном заборе, ограждающем полигон, с грацией кошки, ее длинные серебристые волосы были аккуратно заплетены в сложную косу, перевитую тонким кожаным шнурком. Она поправила идеальную складку своей мантии и добавила: – Моей тетке, например, она на прошлой неделе заявила, что эльфийская магия вырождается, потому что мы слишком долго живем и перестаем чувствовать нюансы. Представляешь?

– Тем более ни на что ее слова не повлияют, – поддержала ее Лантара, моя вторая соседка и подруга, гибкая оборотница. Она лениво потягивалась, сидя прямо на траве, и в ее движениях угадывалась мягкая, кошачья пластика. Солнце играло на ее золотистой коже, а глаза цвета янтаря смотрели на меня с ленивым пониманием. – Так практически никто не думает, и ты сама это понимаешь. Это просто Агата. Она как старая карга с погоста – без своего «кар-кар» дня не проживет.

– Пофиг, – отрезала я, сжимая и разжимая онемевшие пальцы, на кончиках которых все еще искрили остатки силы. Ладонь приятно покалывало, будто ее отсидел. И еще один огненный сгусток, чуть более слабый, уже размером с кулак, а не с голову, как первые, полетел в цель, оставив на мишени новый черный подпалин, от которого сразу же пошел тонкий язычок дыма. – Она все равно вшивая коза.

Девушки слаженно, почти в унисон хмыкнули. Эланирель поправила серебряную пряжку на поясе, Лантара лениво почесала мизинец, который на секунду стал выпускать едва заметный коготь. В их молчаливом согласии читалась усталость от одной и той же, день за днем повторяющейся ситуации. Они полностью разделяли мое мнение, и это немного грело душу.

Преподавательница магических искусств, Агата лорт Гарнатар, ведьма в сотом поколении, с идеально прямой спиной и вечно поджатыми губами, давно и безнадежно достала всех адептов нашей академии. Не проходило ни одной пары, чтобы ее тонкий, язвительный голос не наговорил кому-нибудь гадостей. То дриаде, чья кожа от волнения покрывалась легкой узорчатой корой, она сообщала, что у той болезненный вид, мол, сказывается разлука с материнским древом, и советовала показаться лекарю, пока «корни не загнили». То коренастому гному, сосредоточенно чертившему руны, советовала есть побольше, «чтобы хоть как-то подрасти», иначе он рискует заблудиться в складках собственной мантии. А сегодня выдала мне, смерив ледяным взглядом с головы до ног – от моих земных ботинок, которые я так и не сменила на местные туфли, до потертого ремешка на запястье, – что выходцев из немагических миров терпеть не могут в мирах магии. Что мы, мол, как перекати-поле, ни корней, ни традиций, ни уважения к силе, которая нам досталась по чистой случайности. А значит, я, уроженка Земли, зря учусь в академии. Все равно не смогу нигде устроиться по профилю, и лучше бы мне сразу подумать о карьере поварихи или прачки – там моя «примитивная натура» будет на своем месте.

В общем, первостатейная стерва. Ее слова застряли под кожей, как заноза: не больно, но противно и постоянно напоминает о себе.

Последний шар, уже едва теплый, размером с мандарин, вяло скомкался в воздухе, не долетев до цели, и рассыпался ворохом рыжих искр, погасших, не долетев до земли. Я выдохнула, ощутив внезапную пустоту и тяжелую усталость во всем теле, будто из меня вынули стержень.

– Успокоилась, Вик? – иронично, с легкой эльфийской певучестью спросила Эланирель, чуть склонив голову набок. В ее синих глазах плясали смешинки.

Я передернула плечами, сгоняя остатки напряжения, и провела ладонью по лицу, стирая невидимую паутину злости. В ушах еще слегка гудело, а на языке чувствовался привкус металла – обычное дело после сильного выплеска. Ну, не полностью успокоилась. Но частично, да. Обида превратилась просто в тяжелый камешек где-то в груди, а не в раскаленный шлак, как полчаса назад.

Меня звали Виктория Андреевна Анрайская, и я действительно была выходцем с Земли, с самой обычной, как мне тогда казалось, биографией. В свои двадцать восемь лет я закончила факультатив менеджмента в небольшом, но уважаемом институте, устроилась на работу в логистическую фирму – средних размеров, с серыми офисами, вечными отчетами в электронных таблицах, продавленными офисными креслами и запахом дешевого растворимого кофе из кухонной зоны – и успешно, хотя и без особого энтузиазма, трудилась по профилю. И думать не думала ни о какой магии. Все, что мне нужно было, – это стабильная зарплата, чтобы платить за ипотеку на однокомнатную квартиру на окраине, с видом на такую же серую девятиэтажку и вечно гудящую трассу вдалеке, отпуск раз в год где-нибудь у моря, желательно в «горящий» тур подешевле, и новые шмотки из масс-маркета, чтобы выглядеть «на уровне» на редких корпоративах и в конечном счете успешно выйти замуж. С родителями я изредка созванивалась по телефону по воскресеньям (они жили за сорок-пятьдесят километров от меня в уютном, но скучном поселке городского типа, где пахло печным дымом и прелой листвой). А так… четкий, предсказуемый круг: работа-квартира-работа. Изредка – посиделки с парой подруг в недорогом кафе с капучино, на котором была нарисована пенкой кривоватая сердечко, и разговорами о том же: о кредитах, о дураках-мужиках и о том, что опять начальник взбесился.

В академию я попала совершенно нелепо и случайно. В очередной раз поругалась с коллегой по работе, с этой вечно ноющей Леночкой из отдела закупок, из-за срыва сроков поставки каких-то комплектующих, которые она обещала еще две недели назад. Внутри все закипело от бессильной ярости, от этой липкой, горячей волны, когда слова уже не помогают, а хочется просто взять и разнести все к чертям. И в тот миг я искренне захотела ее если не прибить, то хотя бы сдуть с моего пути, чтобы она исчезла, испарилась вместе со своим нытьем и дурацкими бумажками. Ну и магия проснулась, угу. Такой вихрь из бумаг, кофейных стаканчиков, стикеров с пометками и офисных папок пронесся по кабинету знатный, что с нескольких мониторов сорвало защитные пленки, а фикус на подоконнике вывернуло из горшка вместе с корнями и прилепило к потолку. Воздух завибрировал, зазвенел, а у меня в ушах заложило, как после взлета самолета. А уже через несколько минут, когда в офисе стояла гробовая тишина и на меня таращились бледные лица сослуживцев, включая Леночку, которая вжалась в угол с круглыми от ужаса глазами, я сидела в приемном кабинете ректора академии, сжимая в дрожащих пальцах бумажный стаканчик с холодным кофе и пытаясь осмыслить, что только что произошло. Кофе был горьким и отдавал картоном, но я этого даже не замечала.

Кабинет ректора оказался таким же неожиданным и подавляющим, как и все произошедшее. Это была просторная комната с высоким, теряющимся в полумраке потолком, где вместо привычных ламп дневного света мягко пульсировали те самые магические шары, отбрасывая теплый, живой свет на стены. Стены из темного дуба были сплошь заставлены книжными шкафами, доверху наполненными фолиантами в потертых кожаных переплетах, свитками в медных футлярах и странными предметами, похожими на астрономические инструменты: медные сферы с гравировкой, стеклянные призмы на подставках, какие-то шестеренки и зеркала. В воздухе пахло старыми книгами, воском и еще чем-то неуловимым – может быть, самими чарами, легким озоном и сухими травами. За огромным, тяжелым столом из черного дерева, заваленным аккуратными стопками бумаг, перевязанными суровой ниткой, сидел сам ректор.

Это был мужчина в годах, лет, пожалуй, шестидесяти, но в его осанке и твердом взгляде чувствовалась несокрушимая сила, которая не позволяет горбиться даже в кресле. Его седая, тщательно подстриженная борода обрамляла строгое, с резкими складками у рта, лицо. Волосы, такие же седые, были зачесаны назад, открывая высокий умный лоб с глубокими морщинами, которые, казалось, появились не от возраста, а от постоянной напряженной работы мысли. Он был одет в темно-синий, почти черный мундир строгого покроя, расшитый по бортам тонким серебряным узором, который лишь угадывался при свете магических шаров, мягко паривших под потолком вместо люстры. На воротнике поблескивала небольшая брошь с камнем, похожим на лунный камень, – герб или знак отличия. Его руки, с длинными пальцами, лежали на столе неподвижно, и в этой неподвижности была такая уверенность и властность, что мне тут же захотелось сжаться в комочек на своем офисном стуле, который казался здесь инородным и жалким, будто я притащила его с собой из той, другой жизни.

Он смотрел на меня не осуждающе, а оценивающе, изучающе – так смотрят на неожиданный, но потенциально интересный экземпляр, на странный артефакт, который только что сам собой загорелся у тебя на столе. Его взгляд, спокойный и всевидящий, заставлял чувствовать себя насквозь прочитанной открытой книгой, и от этого под ложечкой противно сосало. Мне казалось, что он видит не только мое испуганное лицо и дрожащие руки, но и всю мою серую квартиру, и ипотеку, и Леночку, приклеенную к стене ужасом, и даже те самые дурацкие сапоги, которые я купила на прошлой распродаже.

Ректор отложил в сторону перо, которым что-то подписывал – оно было длинным, с гусиным пером, окрашенным в темно-синий цвет на конце, – и аккуратно положил его на специальную подставку из полированного камня. Затем сложил пальцы домиком и посмотрел на меня поверх граненых линз несуществующих очков. Его взгляд был тяжелым, давящим, будто он физически ощупывал им мое лицо, отмечая каждую эмоцию, каждую дрожащую ресницу.

– Мисс Анрайская, – его голос был низким, бархатистым, но в нем не было ни капли теплоты. Звук словно исходил откуда-то из глубины груди и заполнял собой весь этот огромный кабинет, отражаясь от книжных корешков и заставляя магические шары под потолком чуть заметно пульсировать в такт. – Поздравляю. Волею случая и пробудившегося в вас потенциала вы попали в магическую академию в Междумирье. С этого момента вы – наша адептка.

Я молчала, переваривая слова. Мои пальцы вцепились в подлокотники кресла – они были деревянными, резными, и я вдруг с удивлением осознала, что ощупываю пальцами замысловатые узоры, будто ища в них опору. Обивка под локтями была мягкой, бархатистой на ощупь, темно-вишневого цвета, и этот тактильный контакт казался единственной реальностью в происходящем бреду.

– Базовый курс обучения, – продолжал ректор, не меняя интонации, даже не моргнув, – составляет шесть лет. Он необходим для контроля над вашими способностями и их интеграции в общую магическую систему. Вы будете изучать теорию магии, практическую магию, основы межмировых взаимодействий, историю магических сообществ, а также факультативные дисциплины на ваш выбор по мере освоения базового курса.

Он говорил это так буднично, так обыденно, словно зачитывал расписание занятий в обычном университете, а не объявлял приговор моей прежней жизни. Я смотрела на его губы, шевелящиеся в седой бороде, и чувствовала, как внутри меня все сжимается в тугой, холодный комок.

– Шесть… лет? – выдавила я наконец, и мой голос прозвучал чужим и хриплым, будто я не пользовалась им неделю. В горле пересохло настолько, что каждое слово царапало. – Но у меня работа. Квартира. Ипотека… – я запнулась, осознавая, как жалко и нелепо это звучит здесь, среди фолиантов в коже и парящих огней. – У меня кредит за машину, черт возьми! У меня родители, которые ждут моего звонка в воскресенье!

– Эти вопросы урегулированы, – он отрезал, слегка махнув рукой, будто отгоняя надоедливую мошку. Этот жест был таким пренебрежительным, таким окончательным, что у меня внутри все оборвалось. – На Земле будет создана соответствующая легенда. Ваши работодатели, банк, знакомые – все будут уверены, что вы отбыли в длительную, чрезвычайно важную командировку. Связь будет поддерживаться в ограниченном, контролируемом режиме. Раз в полгода вы сможете отправить письмо, которое будет доставлено в ваш мир как электронное сообщение с корпоративной почты. Для ваших родителей будет организован видео-звонок раз в два-три месяца – с этой стороны его будет модерировать специалист, чтобы случайно не проговориться о деталях.

Он говорил об этом с той же спокойной уверенностью, с какой моя бабушка говорила о заготовке огурцов на зиму. Для него это была рутина, обычная процедура, которую он проводил уже сотни раз с такими же ошарашенными людьми, как я.

Во рту пересохло настолько, что язык будто прилип к нёбу. Это звучало как сценарий плохого фантастического фильма, но в каждой детали – в этом спокойном голосе, в этом уверенном жесте, в этих пугающе конкретных цифрах про раз в полгода – чувствовалась такая пугающая реальность, что мне стало дурно.

– А если я… откажусь? – спросила я почти шепотом, уже догадываясь об ответе. Мои пальцы так сильно сжали резные подлокотники, что ногти побелели.

Ректор наклонил голову набок. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на холодное понимание, но не сочувствие – нет, скорее терпеливое ожидание того, что глупый ребенок наконец задаст правильный вопрос. Он чуть приподнял бровь – всего на миллиметр, но этого хватило, чтобы я почувствовала себя еще мельче и ничтожнее.

– Отказаться от обучения вы не можете, – произнес он с расстановкой, чеканя каждое слово. – Пока вы не научитесь контролировать то, что внутри вас, вы представляете опасность. Для себя и для других. Выпустить вас в ваш мир в нынешнем состоянии – все равно что дать ребенку гранату и отправить в детский сад. Рано или поздно она взорвется. Вопрос только в том, сколько людей пострадает до этого момента.

Он сделал небольшую паузу, давая словам улечься в моем сознании. В тишине кабинета было слышно, как потрескивают магические шары под потолком и как где-то далеко, за толстыми стенами, глухо гудит колокол, отбивая время.

– Поэтому, – продолжил он, и в его голосе появилась сталь, которой раньше не было, – вас отсюда не выпустят. Ни под каким предлогом. Ни на каникулы, ни на выходные, ни на час. Академия – теперь ваш дом. И ваша единственная реальность на ближайшие годы. Примите это как данность – так будет легче.

Я уставилась на него, пытаясь найти в его каменном лице хоть намек на шутку, на розыгрыш, на то, что сейчас он улыбнется и скажет, что это было испытание для новеньких. Но там ничего не было. Только непоколебимая уверенность человека, который привык принимать решения и не терпеть возражений, и ледяная серьезность, от которой по спине побежали мурашки. Я чувствовала, как почва уходит из-под ног, а привычный мир работы, ипотеки, капучино в недорогой кофейне и воскресных звонков маме рушится, как карточный домик под порывом урагана, уступая место чему-то невообразимому и пугающему. Слова застревали в горле колючим комом. Все, что я могла сделать, – это бессмысленно смотреть на этого строгого седого человека в темно-синем мундире, который только что перечеркнул всю мою прежнюю жизнь одним разговором. За его спиной, в высоком окне с витражными вставками по краям, виднелось чужое небо с двумя маленькими лунами, и от этого зрелища мне захотелось зажмуриться и проснуться в своей серой однушке под звук будильника. Но я не просыпалась.

Глава 2

Так я и попала в магическую академию в Междумирье – странное, переливающееся всеми оттенками реальности место, раскинувшееся на нейтральной территории между мирами, где время текло иначе, а небо над башнями меняло цвет в зависимости от фазы до двух, а то и трех лун. Сюда стекались на учебу представители самых разных рас и миров: от высокомерных эльфийских аристократов до коренастых гномов в неизменных кожаных жилетах, от молчаливых оборотней с настороженными глазами до дриад, от которых вечно пахло корой и лесными травами. Поселили меня в студенческой общаге, в комнате на троих, с двумя такими же первокурсницами: эльфийкой и оборотницей. Первая, Эланирель, была дочерью влиятельного аристократа, проживавшего в сияющей столице эльфов, глубоко в сердце Вечного Леса, где деревья касаются неба, а светлячки заменяют уличные фонари. Вторая, Лантара – дочерью главы одного из кланов горных рысей, чьи владения терялись где-то в заснеженных пиках, доступных только самым опытным скалолазам. Обе приехали сюда не по своей прихоти, а чтобы обуздать врожденную, бурную магию, с которой их родные миры не могли справиться – у эльфийки она проявлялась в неконтролируемых всплесках эмоций, от которых вяли цветы, а у оборотницы – в слишком частых и болезненных превращениях в полнолуние.

Помню свой первый культурный шок, когда я, роняя сумку с земными вещами – джинсами, футболками и потертым паспортом в обложке, – уставилась на изящные, заостренные книзу ушки Эланирель, шевелившиеся у нее в серебристых волосах в такт ее речи. Они двигались совершенно независимо друг от друга, поворачиваясь к источникам звука, как маленькие локаторы. А потом была в шоке уже она, когда мое земное любопытство пересилило осторожность, и я, не выдержав, решилась и осторожно подергала за самое кончике одного теплого, невероятно подвижного уха. Оно было на удивление мягким, почти бархатистым на ощупь, и дрожало под пальцами, как крыло бабочки.

Эла тогда застыла, раскрыв рот, и покрылась таким густым румянцем, что даже корни волос порозовели. Как потом, красная от смущения и едва сдерживаемого смеха, объяснила мне Эла, у эльфов такой жест считался чем-то сокровенно-интимным, дозволенным лишь самым близким – вроде предложения перейти на «ты» и одновременно признания в вечной дружбы, только в тысячу раз серьезнее. Я чуть сквозь землю не провалилась от стыда, но она только отмахнулась и сказала, что для землянки, наверное, это простительно.

Лантара, наученная горьким опытом подруги, не стала мне сразу рассказывать о том, что в моменты волнения или концентрации у нее из-под ногтей выпускались самые настоящие, острые как бритва когти. Видимо, опасалась, что любопытная подруга-землянка и их захочет немедленно «исследовать» с таким же энтузиазмом, как уши Элы. Я узнала об этом случайно, когда она помогала мне открыть заевшую дверцу шкафа и от неожиданного усилия вогнала когти прямо в дерево, оставив глубокие царапины. Мы тогда обе замерли, уставившись на них, а потом Лантара виновато пожала плечами и пообещала, что будет осторожнее. С тех пор она всегда предупреждала, если чувствовала, что контроль слабеет.

Сейчас мы втроем уже учились на третьем курсе. И, как ни странно, мне здесь в целом нравилось. Если бы не некоторые вредные преподаши вроде Агаты лорт Гарнатар, жизнь в академии была бы вполне приемлемой, даже интересной. Но и к этим стервам, как выяснилось, можно было постепенно притерпеться, выработав свою тактику молчаливого игнорирования, кивая в нужных местах и думая о своем. Главное – мне поддавалась магия! Ощущение, как между пальцами оживает упрямая, живая сила, слушаясь твоего намерения, как она теплым ручейком течет по венам и собирается в ладони пульсирующим комком, готовым выполнить любую команду, – это чувство не могло не завораживать. Иногда я даже ловила себя на мысли, что готова простить Агате все ее гадости просто за то, что она (пусть и сквозь зубы, с вечными придирками) учит меня управлять этим чудом.

А любимым предметом неожиданно стали предсказания и гадания – сложная наука о чтении узоров судьбы в разлетающихся картах Таро, которые здесь назывались Колесами Судьбы, в замысловатых трещинах на панцире древней черепахи и мерцании звезд в магическом кристалле, которое нужно было уметь расшифровывать, как сложный шифр. В этом было что-то успокаивающее – пытаться разглядеть порядок в хаосе, ниточки, ведущие из прошлого в будущее. Наверное, так проявлялась моя земная привычка все планировать и раскладывать по полочкам, просто здесь она нашла неожиданное применение.

Кстати, о быте. Мы уже привыкли друг к другу, к нашим маленьким ритуалам. Например, Эланирель терпеть не могла, когда я пила растворимый кофе, который мне чудом пересылали с Земли раз в полгода с той самой контролируемой почтой. Она говорила, что от него пахнет «горелой землей», и зажимала свой изящный носик. Лантара, наоборот, с интересом принюхивалась и просила глоток, после чего долго чихала и мотала головой. Зато эльфийские травяные сборы, которые заваривала Эла, были выше всяких похвал – от них по телу разливалось тепло и мысли становились ясными и чистыми. А от Лантары вечно пахло лесом и снегом, даже когда на улице было тепло, и этот запах въелся в наши подушки и одеяла так, что я уже не представляла без него нашей комнаты.

– Вика, пошли! Поторапливайся! – звонкий голос Эланирель вырвал меня из размышлений. Она поправляла прядь волос, заправляя ее за ухо, и эти самые уши нетерпеливо подрагивали, выдавая голод не хуже слов. – Я, между прочим, голодная как тот лесной волк после зимы! И если мы не поторопимся, этот толстый повар снова скажет, что рагу из грибов закончилось, и придется довольствоваться овсянкой на воде.

– А рагу сегодня как раз по четвергам, между прочим, – лениво добавила Лантара, поднимаясь с кровати и потягиваясь с такой грацией, что я снова позавидовала. В ее движениях чувствовалась та самая кошачья пластика, от которой захватывало дух. – И если Эла права, и свободные места у окон закончатся, придется сидеть в центре зала, где вечно дует от дверей и носятся эти шумные первокурсники-огневики с вечными ожогами на мантиях.

Я кивнула, чувствуя, как в животе отзывается пустотой при упоминании рагу. Я тоже была голодна, и мысль об овсянке вместо ароматного грибного супа не вдохновляла совершенно. Пора было топать в общую столовую, пока там еще оставались свободные места у высоких витражных окон, выходящих во внутренний двор с фонтаном, а в медных котлах, которые местные повара поднимали прямо из кухонных подвалов с помощью лебедок, не выскребли до дна ароматную похлебку с кореньями, лесными грибами и неизвестными мне, но очень вкусными травами.

Дорога к столовой вела от полигона по вымощенной гладким серым камнем аллее, которая петляла между невысокими зданиями из светлого песчаника, увитыми плющом с серебристыми прожилками – местные называли его "лунным", потому что по ночам он слабо фосфоресцировал. Под ногами мягко шуршала мелкая галька, кое-где перемешанная с осыпавшейся с фасадов каменной крошкой, и в сумерках было слышно, как она похрустывает под подошвами. Воздух, еще недавно пропахший озоном и гарью от моих упражнений, постепенно наполнялся другими, куда более соблазнительными запахами: терпким дымком от древесных углей, над которыми где-то жарили мясо, пряностями – я уже научилась различать тмин, кориандр и какую-то местную острую смесь, от которой щипало в носу, – свежеиспеченным хлебом с хрустящей корочкой и томленым мясом, от которого у любого голодного человека начиналось обильное слюноотделение.

По пути попадались другие адепты – кто-то спешил, почти бежал, размахивая сумками и на ходу дожевывая припрятанные с прошлого обеда лепешки; кто-то брел устало, ссутулившись и обсуждая прошедшие пары недовольными, вымотанными голосами. Мелькали остроконечные уши эльфов, подрагивающие в такт разговору, пушистые хвосты оборотней, которые то появлялись, то исчезали – не все умели их контролировать после насыщенного учебного дня, – и необычные оттенки кожи у представителей дальних миров: у кого-то синеватая, у кого-то с легким золотистым отливом, а у одного парня, прошедшего мимо, и вовсе переливалась перламутром. Слышался низкий перебор гномьих голосов – они говорили громче всех, будто до сих пор не могли привыкнуть, что в помещении не нужно перекрикивать шахтный ветер.