- -
- 100%
- +
Через два часа наша рота будет прочесывать этот кишлак.
–Те самые? – кивая на дом в котором мы побывали на рассвете спросит командир взвода Сашка Петровский,
–Ага, – шмыгая простуженным носом, подтвердит Лёха.
–Вы трое, до конца прочесывания тут оставайтесь, – распорядился взводный, и в ниточку сжав губы, нехотя процедил, – мало ли чёго …
Мало ли чёго? Да знаем мы чего! Прочесывание это почти повальное мародерство, и не только. Достаточно найти любое оружие, горсть патронов, или хоть что-то хоть отдаленно напоминающее взрывчатку, как … если очень повезет, то в плен возьмут. Только большие у нас были потери, почти не брали мы никого в плен. Вот так – то.
–Эта хибара проверена уже, – останавливаю я направлявшихся к дому группу солдат.
–А чё, тогда тут стоите? – подозрительно спрашивает командовавший этой группой невысокий чернявый командир второго взвода старший лейтенант Галиев. Он Бакинское ВОКУ год как окончил. Наркот, мародер, но не трус, далеко не трус и перед солдатней званием своим офицерским никогда не выделывался.
–Нам Петровский приказал, – угрюмо отвечает, привалившийся спиной к дувалу, Муха.
–Губа не дура, – раздвигает в полуулыбке тонкие губыГалиев, разглядывая двухэтажное строение – домик то богатый, есть чего взять.
Была у него повадка, если дом богатый и есть чего хапнуть, то подкинет Галиев патронов в сундук к хозяину, вот тот «духом» и станет. А дальше по обстоятельствам, кому как повезет.Через три дня старшего лейтенанта Галиева убьют в бою. За солдатскими спинами он не прятался. Бог ему теперь судья. А сейчас вот сию минуту:
–Лейтенант Петровский прикажет возьмем, – я в упор смотрю на его смуглое потное лицо, прямо в темные глаза, – А ты его приказ не отменишь!
–Я с тобой как вернемся в часть поговорю, – грозит мне Галиев и уходит, его бойцы за ним.
Но всё это потом будет, а пока мы возвращаемся, разорвана на куски лепешка, жуем на ходу хлеб, и:
–Ложись, – шепчу я, одновременно делая отмашку рукой: «Внимание противник!»
Передовым я шел, зрение у меня хорошее, реакция отличная, стреляю прилично, обут в кроссовки, шаг почти бесшумный, вот и шел впереди. Остальные двигались сзади, готовые прикрыть огнем и соблюдая дистанцию пять – шесть метров, уступом чтобы не перекрывать друг другу линию огня. Как положено двигались, настолько насколько позволяла ширина тропы. Почти одновременно неслышно падаем на камни. Не увидать нас на рассвете, а шли мы тихо осторожным скрадывающимся шагом.
–Что? – тихонечко спрашивает, подползая Муха.
–Духи тропу минируют…
Четверо впереди в земле возятся, мины закладывают. Дурачье! Это кто ж не выставив охранения такими делами занимается? Мы ж вас враз с пары очередей положим.
–Не стреляй! – шепчет мне в ухо подползший Лёха.
–Это ещё почему? – шипит ему Муха.
–Халаты на них попортишь, – шепотом объясняет Лёха, – нам же их потом носить.
Верно Лёха, в дырявых пробитых пулями халатах ходить неохота, да и кровью их замараешь, хоть ичужая эта кровь, а все равно неприятно да и неопрятно. Оружие у духов: у одного за спиной автомат; остальные так вообще свои винтовки на землю побросали. Ну и идиоты! Это кто ж так воюет?
По одному переползаем вперед по-пластунски. Вот уже где-то десять метров до духов осталось. Голоса хорошо слышны и даже запах от них доносится. Чужой запах, чем он от нашего отличается не поймешь, а все равно чуёшь – чужой. А вот теперь: Пора! Огонь! Лёха поверх их голов из автомата стреляет, я им под ноги пуляю и стараюсь в мины не попасть. Муха страхует, кто за оружие схватится уж того он враз и уложит, насмерть. Носом землю роют грозные моджахеды, никто за стволами не потянулся, растерялись. Взяли их тепленькими. Подошли. Без всяких там рукопашных изысков скрутили. По одному обыскали. Испуганные серовато смугловатые лица, дрожащие руки, покорно – послушные движения. Вот вы и в плену дорогие! Мордой к стенке, ноги врозь. Построили их у отвесной горки.Сами: Лёха их под прицелом держит; мы с Мухой мины рассматриваем. Пластиковые, нажимного действия, противопехотные. Производство: Италия. Знакомые штуки, заподлянские. Миноискатель их не обнаружит, наступил ногой на взрыватель мины, секунда и ты уже на небесах. Но на любой газ есть противогаз. Научились и с ними бороться. Есть у саперов дедовское приспособление: щуп. Это обычная длинная палка с воткнутым в конец заостренным металлическим стрежнем. Когда по подозрительному участку идешь то тыкаешь ей перед собой как слепой тросточкой. Щупом мину обнаружишь, а там или отходи и расстреливай ее, или выкручивай взрыватель, есть и другой способ:
–Бегом! – приказывает, уже лишенным халатов, пленным Лёха и показывает на заминированный участок. Те машут руками и быстро, быстро что-то там Лёхе объясняют, тот в ответ только злобно скалится:
–Бегом марш!
И под ноги им стреляет. Духи запрыгали, как затанцевали. Что ж по- военному это вполне справедливо, они нас взорвать хотели, вот пусть теперь и разминируют, как могут, или вернее как мы им прикажем.
–Отставить! – издалека ревет ротный. Я вздрагиваю.
Ну надо же, а мы и не заметили как он подошел, до наших постов еще метров пятьсот оставалось, в их сторону мы и не смотрели. За двести метров от нас стоит ротный, рядом с ним два бойца с первого взвода и наш взводный лейтенант Петровский.
–Товарищ капитан! – в ответ на его окрик докладывает Муха, – тропа заминирована! Сюда нельзя.
–А то бы я сам не догадался? – иронизирует понижая голос капитан Акосов и приказывает:
–Мины обезвредить, пленных живыми привести. Выполнять!
Ладно, обезвредить, так обезвредить, мы и эти дела умеем делать. Осторожненько плавными движениями пальцев против часовой стрелки вывернул взрыватель, затем вытащил из земли пластиковый начиненный взрывчаткой корпус, вот и всё. В принципе, если умеешь, то ничего страшного нет. Десять штук вытащили. Больше нет, показывает жестом душманский минер. Ясное дело нет, во-первых мы всё посмотрели хорошо, а во-вторых … так если кто из наших подорвется, то тебя сапер ты херов тут же на куски распластают. А жить ты хочешь, вон порозовел даже, как понял, что не бежать тебе кросс по минному полю.
–Ну и чего вы там делали? – хмуро спрашивает нас после разминирования подошедший ротный.
Здоровенный мужичина, весь такой кряжистый, одет в хорошо подогнанную хлопчатобумажную полевую форму, края надвинутой на лоб панамы на манер ковбойской шляпы вверх чуть завернуты, в легких гражданских низко каблучных туфельках форсит. Туфельки чешские в горах легко в них ходить, а на соблюдение уставной формы одежды, всем в Афгане уже давно наплевать.
Память у меня от природы хорошая, тексты легко запоминаю, наглости хоть отбавляй, вот и без улыбки, глядя ротному в карие недовольно сузившиеся глаза, объясняю:
–Мы на рекогносцировку ходили. Рекогносцировка этот русифицированный термин немецкого слова: Rekognoszierung, которое в свою очередь происходит от латинского слова: recognosco …
–Ты! Rekognoszierung, – намеренно утрирует немецкий акцент, спрашивает капитан и сильнее щурит глаза, показывая рукой на наш груз, – а это что такое?
У меня РД от лепешек пухлое. А пахнет от него не толом или ружейным маслом, а свежим печевом. Прямо в расширенные ноздри голодного офицера плывет хлебный аромат. У Мухи из РД крылья куриные видны, у Лёхи в РД тоже две курицы запиханы, а еще у каждого к РД приторочены трофейные халаты.
–Товарищ капитан, – прямо до посинения обижается Муха, – как вы только могли подумать, что с вами не поделятся?
–Пять минут, и все будет готово, – белозубо улыбаясь заверяет Лёха.
–А пока вот, – я достаю из РД и протягиваю офицеру, мягкую свежеиспеченную лепешку и предлагаю, – заморите червячка.
–Ладно уж, – цедит капитан Акосов, берет хлеб, ест и еще не прожевав кусок, невнятно обещает, – пожалею вас убогих.
И обращается к сопровождающим его бойцам:
–Пленных на допрос!
Допрос, вопрос и прочая военная лабуда нас меньше всего интересует. А вот как курочку сготовить, да еще и в горах да без костра и все это за пять минут, вот это да! Вот это серьезный вопрос, самый насущный на данный момент. Вот вы знаете как? Эх не служили вы в нашей роте! А вот для нас это не проблема. То что часть почвы из глины была, мы еще когда окопчики отрывали, приметили. Курочка потрошится ножичком, обмазывается мокрой глиной и достается входящий в боевой комплект пирофакел он же сигнальный огонь и курочка им как в жаровне обрабатывается. Температура и скорость горения у пирофакела высокие, как и обещали: пять минут и птица готова к употреблению. Во как! Согласитесь, мы достойные потомки того солдата, что кашу из топора варил. Да, жрать захочешь всему научишься и по-всякому исхитришься. Вместе с глиной и перья куриные отваливаются, кушать подано, жрите товарищи солдаты. С одной стороны курочка пережарена и почти обуглена, а с другой сыровата? Ничего и такая за деликатес сойдет. Руками на куски птицу рвали, да потом поедали. Только течет жир по губам, но не мимо и не на х/б, а на заботливо подставленную лепешку, чтоб значит ни капли добра не пропало. Что такое для голодных молодых здоровенных лбов три курицы? Одну то мы сразу, как только сготовили, ротному отослали. Маловато будет, так еще и лепешки есть, да сыр овечий. Подзаправились, не досыта конечно, но пока хватит. В сладкой сытой истоме закрываю глаза, одев трофейный халат согреваюсь. Готов к дальнейшему прохождению службы: «Хоть в горах сношаться, хоть по блядям ползать» – это присказка у нас такая была. Гор много было, на всех хватало, а вот блядей? Да вот не было их у нас, не для солдатского рыла такая роскошь. Ничего, «падших» женщин, нам политработники из округа или штаба армии заменяли. Те язычками тоже профессионально работали, пожалуй даже и получше чем их коллеги из женского проституционного цеха. Я не про ротных замполитов говорю. Те то обычными офицерами были, на операциях боевыми группами командовали. Уровень говна в каждом ротном замполите зависел не от должности, а от личных качеств. А качества эти в принципе, как говорят экологи, соответствовали ПДК – предельно допустимому коэффициенту.
«Товарищи солдаты! – с закрытыми глазами вспоминаю как профессионально работает язычком весь выхоленный в новеньком отлично подогнанном обмундировании молодой подполковник из политотдела округа, – Здесь в Афганистане, вы в первую очередь защищаете южные рубежи нашей Родины!»
Это весной ещё согнали нас лекцию. А мы только день как с очередной операции пришли, толком ещё не отдохнули. На хрен нам эта лекция не нужна, но слушаем, голос у подполковника громкий, а уши не заткнешь. От скуки смотрю по сторонам. Вижу, как знакомый боец из комендантского взвода бегает мимо нас, туда на склад, сюда в штаб бригады, туда – сюда. В руках у него вместительный общевойсковой вещмешок, со склада несется – мешок пухлый, со штаба бежит – мешок жалко обвисший, пустой. Солдат я опытный, и всегда готов к бою: «А где бы чего пожрать урвать!» Делаю вид, что по великой и неотложной нужде лекцию покидаю. Недовольно смотрит на меня политработник, я ручкой животик потираю и гримасу строю жалостливую извиняющуюся, типа того: «Рад бы вас и дальше слушать товарищ комиссар, да вот ведь какая незадача, животик заболел, в сортир надо. Вы уж не взыщите, с убогого то». Вышел, притаился за палатками и комендантскую обслугу ловлю. Бежит милый, с полным мешком со склада бежит.
–Стой! – и хватаю его руки.
–Да ты чего? Сдурел?!– остановившись и придерживая за лямки вещмешок растерянно смотрит на меня невысокий обгоревший под весенним солнцем солдат.
Для нас бойцов строевых рот, комендантский взвод это второй сорт, «чмо» одним словом и отношение к ним этакое полупрезрительное.
–Делись! – злобно и уверенно рявкаю я и киваю на мешок.
Знает «герой» с комендантского взвода, не поделится, то как заступит наша рота в караул по охране штаба, так в эту женочь его подловят и таких «лещей»навешают, мало не будет. А виновных то и не найдут. Помнит «герой» и такой случай.
Ловили мы один раз писарька штабного. Заподлянку он одному парню устроил. А писарь, как только наша рота в караул заступает, так ночью носа из своей палатки не высовывает. И что бы вы думали? Ночью закидываем в окошко палатки дымовую шашку. Дым валит и писарь разевая рот из палатки в одних трусах вываливается, а тут его уже ждут. Всего-то минута делов, и была рожа у писаря холено – розовая, а стала красно – синяя. А еще через пару деньков его к нам в роту переводят служить. Наша вторая, она как штрафная была, всех залетчиков с бригады в нее спихивали. А наш ротный (был у него такой преужасный талант) всех в чувство приводил, каждого залетчика условно поставив в третью позицию мигом по-военному обучал любить Родину и службу. Медленно, спотыкаясь идет к нам писарь, а сам голову понурил и по ходу движения тяжко так вздыхает. Не дрейфь солдат! У нас зря ещё никого не били. Ты ж теперь из наших будешь, ты «родной» тяперича боец первого взвода второй роты. Милостью просим в горы, под пули, там посмотрим, чего ты стоишь, а уж потом и решится твоя судьба. И что бы вы думали? Нормальный парень оказался, в горах не издыхал, в бою не трусил, товарищей не закладывал. И польза всей роте от него большая была. Он же все ходы выходы в штабе бригады знал и дружки у него там остались, он им небольшие подарки (ручки, фонарики) трофеи, они ему информацию. Как к нам внеплановая проверка со штаба идет, так офицеры и солдаты о ней уж заранее знают. Прозвище этому экс – писарю соответствующее дали: «Разведчик». А что вполне подходит, он как наш резидент при штабе бригады был и агентуру там свою имел, одно слово: «Разведчик».
–Делись! – повторяю я комендантскому воину и тяну на себя лямки мешка.
–Это из личных запасов комбрига, – сопротивляется «герой» комендач.
Хоть и боится он, но твердо защищает личную собственность командира бригады подполковника Карнаухова, проявляя при этом личное мужество и героизм.
–Ты понимаешь, – сбивчиво начинает объяснять он, крепко сжимая лямки мешка, – эти мудилы из штаба армии, как прибыли, так уже второй день жрут и пьют как свиньи, все наличную водку выпили, вот комбриг и приказал НЗ санчасти раскупорить, у них там литр медицинского спирта, на крайний случай осталось. А эти суки еще барахла требуют им достать, разведчиков уж в дукан отправили,
–Ну раз такое дело, – отступаю я, – то лети.
Возвращаюсь на лекцию и слышу, как продолжает работать язычком политработник:
–Выше держите знамя советского интернационализма, как зеницу ока храните честь воина – десантника. Помните! По вам будут судить обо всем нашем народе …
От отвращения закрываю глаза. Хоть не видеть эту мразь. Сука!
Слышу негромкий голос лейтенанта Петровского: «Подъем ребята», и открываю глаза. Хватит воспоминаниям предаваться. Все уже собираются.
Подъем третий взвод, вперед вторая рота, пора выдвигаться. Слушай команду первый батальон: Идите защищать в чужой стране южные рубежи нашей Родины и при этом приказано нам: Выше держать знамя советского интернационализма; как зеницу ока хранить честь воина – десантника.
–Смотри! – легко толкает меня плечом, стоящий рядом Муха и заливается булькающим смехом, – А наши то минометчики …
Оборачиваюсь и легонько пожимаю плечами, эка невидаль, самое обычное дело. Наши минометчики пленных духов в советскую армию призвали. С нашей роты из четырех только один минометный расчет с нами на операции участвовал. Видать на допросе духи до «жопы» раскололись, вот их в «сады для праведных» и не отправили. И послали их не к «чудным девам жемчугу подобным», а к усталой грязной солдатне, таскать по горам минометы. Да товарищи духи, таскаться с минометом в горах, это вам не в райских садах с полногрудыми девами вступать в интимные отношения. Вот теперь и запомните, что состоит миномет из следующих частей: ствол, опорная плита, лафет, все такое тяжелое. А еще и лотки с минами, вам тащить придется. А коварные и довольные «гяуры» минометчики налегке рядом с вами пойдут. Только прицел миномета вам тащить не доверят, его командир расчета сам понесет, не велика тяжесть.
–Мы значит их взяли! – показывает пальцем в сторону пленных подошедший к нам Лёха, от возмущения и обиды он весь такой красный, впору хоть кипятком ссать и громко негодующе шипит, – А как их использовать так другим?
–Да пошли они все на хер! – кричу я и тоже чувствую как закипает от обиды и несправедливости у меня моча, мрачно предлагаю, – Скидывай РД ребята!
Разом скинули РД, а там кроме боеприпасов и всякой прочей военной дребедени и амуниции, у каждого по две мины к ротному миномету. Чтобы минометный расчет разгрузить каждому бойцу с роты еще перед началом операции по две мины всучили. Такая мина тоже между прочим не легкая штука, а в горах каждый лишний грамм тонной давит.
Перед началом марша идем отдавать мины минометчикам, те такое добро не в какую брать не хотят. Сначала матом переругиваемся:
–Возьми свою дуру! – требую я и протягиваю мину.
–Да на кой она мне нужна? – искренне недоумевая отказывается и.о. командира четвертого минометного взвода, старший сержант чернявый плотный Жук и заводит руки за спину.
–Возьми сука! – наседаю я, – а то хуже будет.
–Ой! Испугал! – презрительно отвечает здоровенный Жук и ехидно улыбается.
–Ну ты и блядь, – изумляюсь я его наглости и разглядев самую его суть тут же произвожу матерого солдата дембеля в женский пол мужского рода:
–Ты пидор возьми мину!
–Да я тебя!– зарычал Жук наступая на меня и сжимая кулаки.
За малым, дело до драки не дошло. Малым делом командир роты оказался. Услышав перебранку, он с ленцой подходит к нам, ковыряя пальцем в зубах. Сожрал уже принесенную нами курятину, довольно отмечаю я. Капитан Акосов невозмутимо продолжая ковыряться в зубах слушает обе стороны. Знаете, он русский человек, а вот решение выносит, ну прямо соломоново решение. Сплюнув застрявшее в зубах мясо, он закуривает и преспокойненько заявляет:
–Сами разбирайтесь, – выпускает из легких сигаретный дымок, и широко улыбаясь уточняет:
–Или мины у третьего взвода остаются, тогда и пленные им под охрану переходят, или минометчики свои боеприпасы забирают, а им в помощь мы афганских добровольцев передаем.
Стоя чуть поодаль и примеряя походные ремни минометного ствола, лафета и плиты, заодно и разинув рты смотрят на нас бывшие в употреблении афганские душманы, а теперь разом перевоспитанные и призванные в советскую армию «добровольцы». Чего они там про нас думают?
–Давай мины сюда, – с лютой злобой соглашается принять боеприпасы Жук.
–Эй вы! – издалека наблюдая за нами кричит лейтенант Петровский – Разобрались? А теперь в ГПЗ бегоом марш!
Наш взвод по тропе в колонну по одному идет. Я первый за мной Сашка Петровский, дальше с интервалами остальные.
–Хорошо, что хоть в отпуске женился, – слышу, как тихо говорит идущий за мной взводный.
На ходу оборачиваюсь. С кем это Сашка там разговаривает? Не с кем, с собой он говорит, а может с молодой женой, что осталась в Союзе. Теперь ее молитвы к материнским присоединяться.Теперь Саша уже двое будут простить тебя вернуться хотя бы просто живым.
–Ты это о чем Саша? -спрашиваю.
Когда других офицеров рядом не было, Петровского старослужащие солдаты без малейшей фамильярности по имени звали. Высокому широкоплечему с отличной строевой выправкой Александру Петровскому двадцать два года, он сразу после военного училища летом восьмидесятого в Афган загремел. Нам его подчиненным по двадцать лет, одно поколение, почти сверстники. И воюем вместе год уже.
–Вперед смотри! – обрывает меня Петровский, – и не хер подслушать,
–А я и не подслушиваю, – отвернувшись, ухмыляюсь я и насмешливо добавляю, – Я товарищ лейтенант влет стараюсь офицерские команды ловить, вот слух и напрягаю,
–Ты эти сказки другим рассказывай, – крайне желчно и недовольно отвечает взводный.
Не верит он мне. И правильно делает. Что бы я, да влет команды ловил? Нашли ловца! Кабы я таким был, меня бы в армии и не увидели, я уж небось на третьем курсе института бы учился. А хорошо небось сейчас дома, эх сейчас бы пельмешек со сметаной навернуть, а потом не в горах с пулеметом сношаться, а совсем по-другому, так как это природой для размножения предназначено. Мечтаю значит, а сам одновременно и вдаль смотрю и по сторонам оглядываюсь и под ноги глянуть не забываю. Сразу? Да не может быть! Очень даже может, не хочешь пулю словить, не хочешь на мине подлететь, научишься так смотреть. Со временем такое уменье приходит, так же как всей шкурой чуять чужой взгляд и наплавленный на тебя ствол.
–Ложись! – ору и сам падаю, рассекая воздух вжикнули пульки и ударил по ушам звук пулеметной очереди, поверху прошли пули.
Отползаю к укрытию, по вспышкам, по чутью определяю позицию противника и стреляю. Первая очередь длинная, последующие: прицельные, короткие на три – четыре патрона. В магазине моего пулемета, патроны через два на третий уложены, два простых заряда третий трассирующий. По трассам определят бойцы передовой заставы где находится обстрелявший нас пулеметчик, и туда же начнут стрелять. Не поднять ему головы. Он и не поднимает, или позицию сменил, или совсем ушел. В общем хрен его знает, но точно не убит. Почему так определил? Да не знаю я. Чувствуешь такие вещи, вот и все.Потерь у нас нет. Постреляли, полежали, отдохнули, встали по одному и дальше вперед пошли. Не до ночи же здесь торчать. Так и до дембеля пролежать можно, хорошо бы конечно, да кто ж тебе даст.
Вот так до вечера и маршировали. В нас постреляют, мы постреляем, подождем, послушаем, и дальше двинули. Еще с пяток противопехотных мин обнаружили на тропах, рисковать и вытаскивать взрыватели не стали. Отошли на безопасное расстояние и расстреляли их из автоматов и пулеметов. За день больше потерь нет и слава Богу.
Как чуток стемнело, нам на вертолетах подвезли еду в термосах и боеприпасы.
Вертолеты – это вообще отдельная песня, даже не песня – симфония. В горной, маневренно-партизанской войне, вертолеты стали самым эффективным оружием. Ловили наши вертушки духов где только могли, ловили и уничтожали. В горах, в пустынях, в укрепленных пунктах не было от них спасения. Еще вертолеты выбрасывали десанты. И те кто уцелел от воздушных ударов, попадали под стволы десантура. Хоть в начале войны, мало было у духов средств ПВО, но и без них только стрелковым оружием сбивали вертолеты. Крутясь в беспомощном штопоре падали с небес наши ребята, а на земле догорали в своих машинах. Опасная у них служба была. Пострашнее чем у десантников и процент потерь выше. И часто после боевых вылетов, водкой поминая подбитых товарищей, так и пели экипажи вертушек: «Нам не всем ракетой алой высветят право на посадку и на жизнь …»
В первое время в основном использовались многоцелевые вертолеты, которые выполняли две функции как десантные, так и огневые. Вертолетов только огневой поддержки почти не было. А у десантных вертушек вооружение послабее, чем у огневиков. Вот и придумали усиливать штатное оружие вертолета, приданными пулеметными расчетами. Спикировав на цель первым заходом, дает вертолет залп из ракет типа «НУРС» (НУРС – неуправляемый реактивный снаряд), на втором заходе ведет огонь из бортового оружия – пушек и пулеметов, а уж на третьем вираже, откидывается десантный люк и приданный расчет стреляет из пулемета, без остановки на распыл ствола.
Довелось и мне на пару штурмовок слетать. Несколько пулеметных расчетов с нашей бригады на время прикомандировали к летному полку. Я стрелковое вооружение неплохо знал и стрелял хорошо. И вот мне всучили ПКМ и вместо раненого на последнем вылете пулеметчика и отправили в небеса на штурм.
–Смотри герой штаны не замочи, и всё тут не заблюй, – снисходительно улыбаясь, говорит мне пилот, когда я весь бледный сел в десантный отсек.
–За собой смотри, – огрызаюсь я. А у самого от страха всё мелко так подрагивает.
–Привяжи его, – отдает распоряжение летчик своему технику, и небрежно махнув рукой в мою сторону, идет в кабину вертолета.
Техник, молодой угрюмый парень в летном комбинезоне, цепляет на меня страховочную систему, по виду она почти как подвесная система парашюта.
–Как я люк откину, так сразу стреляй, – инструктирует он меня и просит, – Только смотри меня не пристрели.
–Будь спок, – преувеличенно бодро заверяю я его, – солдат ребенка не обидит.
А самого уже легонечко поташнивать стало. Желудочный спазм, а куда деваться? Держись солдат, дальше хуже будет.
Лопасти закрутились, быстрее, еще быстрее, раз и наша машина отрывается от земли. Куда летим? это пилот знает, а моё дело маленькое: не обоссаться; не обрыгаться; не пристрелить техника, а дальше как будет так пусть и будет. Минут тридцать летели, я уж как бы и привык, страх почти прошел, только легкий мандраж остался. А тут как понеслось, мама родная, как начали кувыркаться. Машина вверх пошла и сразу вниз, потом как дрогнула, и на бок завалилась, двигатель взвыл, а я чуть ну это самое … в общем хорошо, что специально за два часа до вылета ничего не пил и не ел. Машина опять взмывает вверх, я рук и ног не чую, голова кругом. Потом опять вниз, и грохот по ушам как даст, тут уж я догадался это второй заход, а дрожь фюзеляжа это отдача от стрельбы из пушки и пулеметов.Снова вверх, затем вниз, техник откидывает люк и отскакивает в сторону. Пожалуйте товарищ десантник ваш выход.Мотает меня, на ногах устоять не могу, так я на корячках подполз к отверстию-люку и пошел из пулемета шпарить, куда? зачем? по кому? Поток ветра в лицо бьет, глаза слезятся – ничего не вижу. Пулемет замолк, смотрю лента на триста патронов пустая. Ну не хера себе! За тридцать секунд виража все расстрелял. Вертушка снова вверх и на боевой разворот, а мне-то надо … ствол сменить раз … пулеметную коробку пристегнуть два … ленту заправить три … не обрыгаться четыре … и все это за несколько секунд. Успел. Ещё пострелял, а уж про прицел лучше не спрашивайте, техника не пристрелил и то хорошо. Как вернулись не помню, об одном только и думал: «Господи?! За что ж ты меня в десант то отправил служить! За какие такие грехи?» Ну ладно приземлились, вываливаюсь с борта. Шатаюсь. Пытаюсь брести, слышу: