- -
- 100%
- +
Повернувшись в мою сторону зовет связист:
–Тебя комбат.
Подползаю, надеваю скользкие от пота резиновые наушники и далеким писком слышу:
–Ориентировочно через пять минут будут вертолеты. Трассерами укажешь им направление для удара. Понял?
–Ясно, – тихонько отвечаю я.
–Не слышу! – теперь уже ревет в наушниках голос комбата.
–Микрофон ближе, -шепчет Герка.
–Вас понял! – повторяю я, поднеся ближе к губам микрофон.
Закончена связь. Пересохло в глотке и опять завибрировали «фибры души».
–Ну как? – надевая на свою остриженную голову взятые у меня наушники устало спрашивает Герка, – сильно ругался?
–Ну вот ребята и капец нам пришел, – отвечаю и после короткого матерного ругательства, всем громко объявляю:
–Будем вертолеты трассерами на цели выводить. Давайте пока они не подошли по два магазина одними трассирующими снарядим.
–Может обойдется? – неуверенно спрашивает, повернувшись в мою сторону Витёк.
Нет Витька не обойдется, даже и не надейся. Сильно, очень сильно дрожат мои «фибры души», значит убьют нас. Хотя может и обойдется, на войне трудно наперед говорить.
Указывать цели трассирующим огнем, это ясно показать противнику, где сидят наблюдатели. Это конечно не так красиво как в героических стихах: «Вызываю огонь на себя!», но по сути то же самое. Первое, что делает противник обнаружив наблюдателя, это старается его уничтожить. По трассам нас быстро засекут. А у духов есть мощная машинка ДШК, как долбанут по нам с нее тяжелыми крупнокалиберными пулями, так только камушки от укрытий в разные стороны полетят. А дальше нас лишенных защиты быстро постреляют.
–Витёк! Герка! Быстро на другую сторону горы откатились, вас там ответным огнем не достанут. А уж как нас долбанут, так вы корректировку продолжите.
Никто не спорит, никто не выделывается: «Да давай я останусь, а ты уходи», или что-нибудь в этом роде такое же бессмысленно – «героическое». Давно мы воюем и знаем у каждого своя судьба. А судьба, это братцы это такая подруга, что от нее за чужими спинами не спрячешься.
Отползают за склон, Витёк и Герка. А мы ждем, я и Филон. Молчим, а чего тут говорить. Слова они пустые, ими от пуль не прикроешься. А через пару минут:
– Давай быстрее пускай, а то нас расстреляют, – слышу истошныйвопль Филона, а то я сам не знаю, что расстреляют, подвигаю свой РД и судорожно трясущимися руками роюсь в нем.
А вертушки уже на боевой разворот заходят, щас как долбанут по нам, и все. Будет нам не просто конец, а полный просто окончательный амбец!
Мы как вертолеты увидели так сразу корректирующий огонь открыли, а они нас за духов приняли.
Есть нашел, нащупал пальцами продолговатый цилиндр, вытаскиваю и сразу рву запальный шнур. Повалил густой красный дым, показывает этот запущенный мною дымок: «Братцы! Хорошие! Не бейте нас, мы свои!» Первый вертолет закладывает вираж и не расстреляв нас ракетами, уходит, за ним еще два. Делают круг, засекают наши направляющие трассы, и вот теперь уже на цель по одному выходят. Доходит до нас упруго тяжелая взрывная волна от ракетных разрывов. На позициях духов месиво от вздыбленной земли, летящих камней и визжащих осколков. А мы туда еще и своего огоньку добавляем. Ответных выстрелов нет. С первого захода вертолеты духов накрыли. Пока вертолеты кружат, наша рота шустро поднялась и бегом вниз в долину, а миновав ее, уже вверх по склону другой горы к расстрелянным позициям душманских пулеметчиков быстро карабкаются наши ребята. Есть! Уже на вершине такие маленькие, такие далекие от нас фигурки солдат. Есть! Прошли засаду! Нет у нас потерь. Ну и пилоты! Прямо снайпера!
Бывало и такое, что друг по другу из-за несогласованных действий били, или по ошибке, а чаще всего по раздолбайству. И потери такие несли, нашу роту это не коснулось, а вот иным подразделениям доставалось. А тут все прямо как «по маслу» прошло.
Ну всё, пора к своим двигать. Встаю и смотрю на Филона у него от химического дыма, всё лицо красное. Он на меня глядит и хохочет:
–Ты теперь точно красномордый!
Протираю лицо рукой, смотрю на ладонь, вся красная. Бью ногой уже пустой, но все еще чуть чадящий едким удушливым химическим дымом цилиндр.
Вот из-за этих густых далеко заметных ярко красных сигнальных дымов, и возникла легенда о применении нашими войсками в Афганистане химического оружия. Не применяли, лично я о таком даже и не слышал, а слухам из «достоверных, но пожелавших остаться не названными, источников» не верю. Не было военной необходимости такое оружие применять, и обычным вполне справлялись.
– Повезло нам ребята, – подходя к нам говорит Витёк, рядом с ним счастливо улыбаясь идет Герка. Как же мы рады, что живы остались.
Бешеным звоном забили тревогу «фибры души».
–Ложись! – кричу я, сам падаю и только потом слышу заунывно противный вой летящей к нам мины.
Разрыв не вижу, только бьет по барабанным перепонкам сотрясенный взрывчаткой воздух, слышу такой противный клекочущий вой осколков, чувствую резкий сильный удар и дальше беспамятство темноты. Все так быстро произошло. Раз! Даже ахнуть не успел, и готово, ты уже труп. Смерть посмотрела на меня, покачала головой и ушла.
Первое, что почувствовал когда очухался, это дрожь в ногах, мокроту в штанах и ужаснулся. Да неужто обоссался? Бывало такое, не от страха, а просто не приходя в сознание раненые под себя прямо в штаны мочились.Потом бьет по нервам резкая дергающая боль. Смотрю, кровь из левой ноги хлещет, течет и по штанам расползается. В ляжку меня долбануло.Сначала даже облечение почувствовал, значит не навалял в штаны. Может и смешно, но это так. Поворачиваюсь на бок, выдергиваю из штанов узкий брезентовый брючной ремень – тремпель, чуть привстав накладываю повыше раны жгут.При ранении главное кровью не истечь.И только потом осматриваюсь. Филон сидит рядом с лежащим Витьком и башкой мотает, жив. Герка как обалдев, смотрит на рацию она вся осколками искорежена. Помню до взрыва она у него на спине была, значит уже разбитую снять успел.
–С Витьком чего? – спрашиваю я, пересохло горло, хрипят связки и слова выходят из глотки тихие и как бы неуверенные.
–Сейчас перевяжу, – встав идет ко мне Филон и на ходу разрывает индивидуальный пакет, достает бинт, присаживается рядом, и начинает поверх штанов бинтовать.
–А Витька убили, – бесцветным голосом говорит он.
–Я уж понял.
–У меня промедол остался, – вот уже и Герка подошел, достает шприц – тюбик и колет мне в ногу повыше повязки.
–Повезло Витьку, – тем же бесцветным тоном говорит Филон, – ему всю спину осколками посекло и позвоночник перебило, и крохотная ранка на затылке. Сразу отъехал, не мучился.
Разное оно везенье на войне бывает. Коли судьба такая, то лучше уж так, сразу. А так…, даже если бы выжил Витёк, то кому он потом бы с перебитым позвоночником да парализованный нужен то был? Разве что матери. Может и жене, но вряд ли.
–Идти то можешь?
Встаю, кровь уже не идет, боль промедол снял, кость вроде не задета, жить можно.
–Доковыляю как-нибудь.
Филон и Герка заворачивают Витька в плащ – палатку, примеряются как нести.
–Если бы тебя вместо Витька грохнули, нам бы легче было, – скривился Филон, опуская на землю мертвое тело.
–Почему? – апатично, глядя как он возятся с плащ-накидкой, интересуюсь я.
–Ты весишь меньше, – без улыбки совершенно серьезно объясняет Филон.
Верно, веса во мне килограммов этак с шестьдесят пять и то с учетом навешенной амуниции и оружия, а Витёк он здоровый парень, тяжелый.
–Да брось ты свою рацию, – советуя я Герке, видя как он примеряя лямки собирается надеть разбитую радиостанцию, – итак идти тяжело, а ты ещё этот хлам тащить собрался.
Герка швыряет на землю рацию, мы ее расстреливаем, остатки на мелкие кусочки прикладами разбиваем.Ну что ребята, пошли?!
Как дошли почти не помню, через пару метров нога разболелась, все сильнее и сильнее жжет и рвет рану, по всему телу резкая боль расползлась. Искры из глаз. А тоже не ляжешь, тащить некому, ребята Витька несут, им тоже не сладко.
Все же дошли, на ту высоту где раньше пулеметные позиции у духов были. Наша рота уже ушла вперед. Меня и Витька возле штаба оставляют. Филон и Герка уходят. Мне батальонный фельдшер делает противостолбнячный укол, еще вспрыскивает пару тюбиков с промедолом, накладывает новую повязку. У меня все как плывет перед глазами, мне уже все по херу. Скоро эвакуация, меня в госпиталь, Витька на вечный дембель. Рядом он со мной. Как же мне тоскливо и хреново ребята, вот и улыбаюсь. Вспоминаю рассказ Витька, об отпуске домой. Он с первой женой разводиться ездил, это она на развод подала, вот его и вызвали на суд по повестке заверенной военкоматом. Витька такой счастливый и довольный домой поехал, мы его всей ротой собирали: новенькая парадная форма; деньги всё дали – ничего не пожалели. Развелся с одной и тут же на другой женился Витёк. Вернувшись он нам фотку показывал, хвастал какая красивая у него вторая жена. Хотя уже не жена, вдова. Помнишь Витька как ты хохотал, когда нам про суд рассказывал? Я ведь тебя таким запомнил, ты для меня, Филона, Герки, для наших ребят с роты не груз – 200, а веселый здоровый русоволосый парень. А ещё помню, как за минуту до разрыва ты сказал: «Повезло нам ребята!» Повезло, только такое разное везенье на войне бывает.
Виктора Некрасова посмертно наградят орденом Красной Звезды. Филона, Герку и меня представят к медалям «За отвагу». Вот только … Мой наградной лист разорвет начальник политотдела, за то что тремя днями раньше прямо во время проведения боевой операции я избил афганского солдата и офицера и отнял у них термосы с пловом. Герке за то что он не представил на списание разбитую рацию объявят выговор.Начальник штаба батальона капитан Эн ходил лаяться к начальнику связи части, выговор сняли, а наградной лист Герке так и не утвердили. Филон с нами за компанию пошел, его наградной тоже в штабе зарубили. Филон и Герка останутся живы, они вернутся домой без наград.
Сергей Филонов – Филон, Георгий Захаров – Герка, наша награда -что живыми остались. Наша награда, то что не попал в засаду под пулеметную мясорубку наш батальон.
А ты Витёк, прости за то что я тебя на это задание выдернул, Муха должен был пойти. Вот только понимаешь, ты уже дважды был женат, а у Мухи девушки еще не было. «Имей совесть Витёк» – сказал я тебе. А совесть у тебя была.
Знойным маревом дымится воздух, от жары даже камни парят. От потери крови, лекарств, я как в невесомости прибываю. И тут и не тут. Так где же, где же я? Как же я тут оказался, я же не хотел на войну, не хотел в Афган. Невесомо качает меня память и волнами наплывают воспоминания.
[1] Боевой формуляр 56–й гвардейской отдельной десантно-штурмовой бригады – в/ч 44585. Документ, в котором отражены задачи, выполняемые воинской частью. Указанные операции входили в месячные планы, утвержденные командующим 40 А. Реализация разведывательных данных по согласованию со штабом 40 А, операции по сопровождению колонн, боевые выходы на внезапно возникающие задачи не отражены.
[2] Стандартная юридическая оговорка. Читатель сам решит где правда, а где вымысел.
[3] Промедол – сильно действующее обезболивающее средство. Один шпиц – тюбик промедола входит в индивидуальную аптечку.
[4] АГС 17 «Пламя».30-мм автоматический станковый гранатомет, скорострельность 350-400 выстрелов в минуту, оптический прицел имеет трехкратное увеличение.Площадь поражения одной гранаты (ВОГ-17М) – 9 кв. м.
[5] Х/Б хлопчатобумажное обмундирование военнослужащих срочной службы. Осенне-зимнее х/б – гимнастерка (китель) и брюки галифе. Весенне-летнее х/б- гимнастерка (китель) и брюки навыпуск под ботинки.
[6] РПКС 74 – ручной пулемет Калашникова десантный вариант с откидным прикладом. Калибр 5. 45 мм. Емкость магазина 45 патронов.
[7] ДШК – пулемет Дегтярева-Шпагина крупнокалиберный. По лицензии ДШК производилось в КНР. ДШК в качестве тяжелого вооружения часто использовалось отрядами душманов.
[8] Бабай – буквально: дедушка. Бабай – на солдатском жаргоне презрительная кличка душмана
[9] В Афганистане часть населения составляют этнические узбеки и таджики. В подразделениях 40-й армии узбеков и таджиков призванных в армию из СССР было немало.
[10] В состав летней полевой формы входили ботинки, к ним выдавалась носки.Две пары на шесть месяцев.
[11] РПД – ручной пулемет Дегтярева. До 1980 года состоял на вооружении афганской армии.
Глава 2
Глава вторая
СССР– РСФСР 1980 год нашей эры
-Сыночек миленький! Я прошу тебя, не иди добровольцем в Афганистан, пожалей меня! – просит меня плачущая мама перед отправкой в армию.
Заплеванный призывниками двор областного военкомата. Тяжелый дух от водочного перегара и табачного дыма. Разноголосый гомон призывников и властные выкрики офицеров военкомата. Мат, песни и духовая музыка. Весна 1980 года. Весенний призыв.
В январе 1980 года Советские войска уже вошли в Афганистан, а по стране гадюками поползли слухи об эшелонах с цинковыми гробами.
–Не бойся мама, – обнимая ее за поникшие плечи, обещаю я, – не пойду.
Я обещал маме, что не пойду добровольцем и сдержал свое слово. Вот только судьбе и войне плевать, на те обещания, что дают матерям их сыновья.
Команда номер 14 85! Строится! – усиленный мегафоном звучит приказ. Это зовут и меня, я попал в эту команду, в десант.
Последние трогательно жалкие поцелуи и … до свиданья мама, не бойся я вернусь.
Литовская ССР. Гайджунай. п/о Рукла в/ч42227 .
1980 год от Рождества Христова.
1401год по хиджре – мусульманскому летоисчислению.
Вспомни десантник дома вдалеке
Гайджунай зеленый, автомат в руке
Как нам было трудно только зубы сжав
Находили силы на последний шаг
(Куплет из песни. Автор неизвестен)
Страна дождей, блядей и голубых беретов. Так в ВДВ именовали Литовскую Советскую Социалистическую республику. Там дислоцировались две воздушно десантные дивизии, одна строевая «Каунасская», а вот вторая: «Для всех людей Бог создал рай! Для нас учебку Гайджунай!» – такая была полная бравады и удали поговорка в среде советской десантуры. Гайджунайская учебная дивизия воздушно – десантных войск, кузница младшего командного состава для ВДВ. Вот туда-то я и попал в начале своей службы. Первое отделение первого взвода, первой роты, первого батальона 301 учебного парашютно-десантного полка – в/ч 42227. Курсантов учебки на жаргоне звали просто – курки. Из нас предполагалось готовить командиров отделений для десантно-штурмовых бригад. Трети выпускников предстояло отбыть в Афган, и нас к этому готовили. Да, под такую мать! Так готовили, что меня до сих пор тошнит.
Дорогая мамочка!
У меня все хорошо, я жив и здоров. Не беспокойся за меня. Кормят тут отлично, казармы со всеми удобствами. Командиры добрые и заботливые. Занятия много сил и времени не отнимают. Вечером смотрим телевизор, или ходим в клуб смотреть кино. Время для отдыха и сна вполне достаточно. В нашем учебном подразделении готовят сержантов для войск Варшавского договора. Так что не волнуйся, в Афганистан я не попаду. И еще одна новость, всех кто имеет подготовку парашютиста, от прыжков освободили. Так что больше мне с парашютом прыгать не придется, можешь не переживать я не разобьюсь. Посылки часто отправлять не надо, деньги тоже. На присягу ко мне не приезжай.
Целую, твой сын.
Если театр начинается с вешалки, то настоящая служба в армии начинается с трендюдей. Ну а для меня служба в десанте началась с того, что я вдоволь напился пива.
–Ей курок! – окликнул меня рослый сержант, когда я с интересом оглядывал казарменное помещение роты, куда нас привели после распределения, добродушно улыбнувшись, он предложил:
–Пивка хочешь?
–Не откажусь! – не подозревая подвоха, сияя ответной улыбкой, согласился я.
Вот оно боевое братство десантников! Вот она настоящая служба, размечтался я. Все точь-в-точь как в книжках написано. И тут же получил сокрушительный удар по почкам и по романтизму.
–Удар по почкам заменяет кружку пива, – все еще улыбаясь, пояснил мне командир отделения.
–За что?! – возмущенно закричал я. Было не столько больно, как обидно.
–За знакомство, – получил лаконичный и исчерпывающий ответ, – Еще хочешь?
Конечно я захотел, парень то был, что называется «борзый», кинулся в драку, хлебнул «пивка» вволю, да два наряда вне очереди.
Ну здравствуй первая учебная рота триста первого полка. Будем знакомы тумбочка дневального по роте. Приветствую вас засраные, но обязанные сиять чистотой солдатские сортиры и самое любимое просто легендарное очко армейского унитаза, «очко номер восемь». Ох и часто же мне с вами придется встречаться.
Трудная, но почетная, исполненная сурового романтизма служба в десанте. Строгие, но справедливые командиры, верные друзья рядом. Прыжки с парашютом, рукопашный бой, стрельба, тактика, рельефная мускулатура, гордый взгляд, голубой берет, и восхищенные взгляды благодарных соотечественниц.
Как бы не так! Или по-военному «хрен вам в зубы!», ничего общего с этой пропагандисткой ерундой армия не имеет.
–Выше ногу! Шире шаг. Я сказал выше, – фонтаном хлещет по полковому плацу заливистая матерная ругань, – носочек тяни под такую … разэтакий! Я тебе … наизнанку выверну. Как подходишь? Раздолбай! Еще раз! – командует как рычит на строевом плацу сержант.
Разлинованный по белым квадратам черный заасфальтированный полковой плац. Разбитая по отделениям рота три часа отрабатывает строевые приемы, без оружия. Строевой шаг, выход из строя, подход к начальнику, отдание воинской чести в движении. Горят подошвы кирзовых сапог, стерты ноги в неумело накрученных портянках, все тело ломит усталость, а до обеда еще долго, на перекуры даже и не рассчитывай.
–Выше ногу, шире шаг под такую мать, мы вас научим, как Родину любить, и вы…м и высушим! – командуют марширующими по плацу курками вконец обнаглевшие от полной безнаказанности сержанты.
Это строевая подготовка, исключительно важная, для ведения боевых действий вещь. Нам же придется к противнику строевым шагом подходить. Грудь вперед, живот втянут, чеканя шаг подход к душману: «Товарищ душман! Разрешите по вам выстрелить? Есть, лечь трупом! Разрешите выполнять?!»
–Ротааа! Смирно! Шаааагом марш…
Идет рота прямо с плаца в солдатскую столовую, стараются чеканя шаг курсанты. Жрать охота аж сил никаких нет, слюни кипят, всей душой летишь к горячим кастрюлям, а телом:
–Рота смирно! Равнение налево!
Проходит строй курсантов мимо взводного офицера, очень стараются новобранцы курки, держат равнение на командира. Недовольно морщится невысокий давно пересидевший в должности командира взвода офицер, плохо, просто похабно для строевика идут воины – десантники.
–Вы что мало их сношали? – сурово укоряет товарищ старший лейтенант, сержантский состав.
–Будем их в личное время тренировать, – уверенно обещают сержанты, – так вые…м курков, что через пару суток можно хоть на парад этих долбоебов отправлять. Таких тонких, звонких и прозрачных.
Взводный удовлетворенно кивает головой, у нас в роте такие младшие командиры, что слово с делом у них не расходится. Обещали зае…ть, значит зае…т.
–Рота стой! – коротко властно командует офицер.
Замирает перед входом в столовую строй, бьет фонтаном желудочный сок, голодный урчит желудок.
–Рооота! Слева в колонну по одному, для приема пищи … бегооом марш!
Ну вот и обед, пожрем, чуток передохнем и с удвоенными силами побежим учиться любить Родину.
Как кормили? Да в общем то нормально. Непривычно после домашних разносолов, а так ничего. За столом не едим, заглатываем пищу. Быстрее, быстрее забить желудок. В моей алюминиевой тарелке остается здоровенный кусок вареного свиного сала, такое противно жирное на вид. Знаю если не съем его, будет мучить голод весь оставшийся день. Закрываю глаза и не жуя с трудом пропихиваю в пищевод кусок. Провалилось сало в желудок, можно открыть глаза. С интересом наблюдаю за соседом, он аварец призван из горного аула в Дагестане. Уже второй день как он отказывается есть свинину, а его никто и не заставляет. Не хочешь? Ну и не надо! Сегодня пошел третий день его службы. У аварца закрыты глаза, на лице гримаса мучительного отвращения, во рту кусок вареного сала, с губ капает жир. Да голод не тетка! Через неделю принимая пищу он уже не закрывал глаза, не морщился, а с вожделением прожевывал балтийскую свининку и шарил взглядом по столу: «А нет ли добавки?».
Послеобеденный приказ Родины строг: «Час времени и чтобы все блестело! Время пошло! Какие веники? Курсант! Ты что совсем оборзел?! Наряд вне очереди. И ручками, ручками все говно убираем!»
Исполняя свой конституционный долг, убирали территорию части ручками. Быстро узнали, что означает подлинная служба в легендарных войсках тех самых которые сразу и воздушные, и десантные.
Любит наша Родина – Мать свою армию, а армия ее сыновьям взаимностью отвечает. Вот только любовь в армии она особенная, это суровое мужское чувство. Не зря так часто солдаты нежно ласкательно называют своих командиров: «Пидорасы! – и обессилив от настойчивой войсковой любви с безнадежной тоской напоминают им, – Ну как же вы нас зае…ли!» А уж такая романтичная эта любовь, а уж такая разносторонняя куда там Камасутре.
–Будем вести активную половую жизнь! – ласково призывает к нежной армейской любви дежурный по роте.
В строю я в первой шеренге стоял. Вот дежурный выражение моего личика и заметил:
–Чего лыбишься курсант? – это он меня спрашивает и с похабной улыбочкой выдает главную военную тайну нашей армии:
–В армии не вы е…те, а вас е…ут, а кроме того полы в казарме должны блистать. Товарищи курсанты! – это он уже ко всей роте обращается, – Не о п…надо думать, а о службе. Рооота! Встать раком! Шевелите костями! Работайте одновременно тазом, ручками и ножками.
Это после ужина уборка казармы, штык ножами мастику на полах соскрести, новую наложить. Над тумбочкой дневального повешены большие часы. Время уже 22.00. по распорядку дня -отбой. А мы не успели все сделать. Ах вы не успели?! Родной! Так у тебя все ночь впереди, успеешь.
Полы блистают и воняют свеженькой мастикой, солдаты шатаются. Новые сутки уже пошли, а прежняя суточная служба еще не закончилась, армейским дятлом долбит по мозгам новый приказ:
–Рооота! Сорок пять секунд – отбой!
Два часа ночи. Рассыпается строй, замотанные половой жизнью курсанты летят к кроватям, на ходу срывая одежду. Горит в руке у дежурного по роте спичка. Успеем скинуть одежду и лечь под одеяло прежде чем огонек чуть обожжет сержанту пальцы, отдохнем.Не успели? Подъем!!! Будем тренироваться!
–Роота! Сорок пять секунд – отбой!
Четыре часа ночи, натренировались до упора, не только в сорок пять секунд уложились, перекрыли норматив. Залегли по койкам. А через два часа, ровно в шесть ревет дежурный по роте:
– Роооота! Подъем!!! Выходи строится! Форма одежды номер два, для особо тупых объясняю, трусы и сапоги.Построились?! Рота … бегом …. Марш!
Больше половины учебного времени, мы занимались уборкой казармы и территории и другими столь необходимыми для военной подготовки хозяйственными работами. Ходили в наряды по роте и караулы, наряды по кухне, наряды, наряды, сутки без сна, одна работа под бдительным матерно-кулачным надзором сержантов. Нагрузки большие, пайка скромная, жрать и спать хотелось постоянно. А командиры тебя все любят и любят и никак не уймутся. Знаете, что такое командирский армейский оргазм в мирное время? Это блистающая территория части, сияющие чистотой казармы и шагающие строевым шагом курсанты. Еще наслаждается командир от вида выровненных по ниточке коек, отбитых кантиков на застеленных одеялах, от туго перетянутых ремнями талий курков и зеркально чистых кирзовых сапог. Вот по тому то постоянно и сношают чающие оргазма командиры личный состав, не со зла, а исключительно по любви. Военная любовь к подчиненным, частенько заменяет командирам все другие аспекты этого прекрасного чувства, в том числе и любовь к прекрасному полу. Нет время для жены, но оно всегда найдется если надо хорошенько вздрючить личный состав. Процент разводов среди офицерских семей зашкаливает, аж за восемьдесят процентов. Рыдая или матерясь, а часто и то и другое уходили и уходят офицерские жены на дембель, не в силах вынести преданность мужа – офицера к армейской любви. Правда есть исключения, ну вот хотя бы командир первой учебной роты. Приехала сестренка проведать братика курсанта, а командир с первого взгляда влюбился и законным образом женился на ней и сразу помягче стал, подобрей, поспокойнее. Сношать личный состав перестал, утренние злоебучие кроссы проводить прекратил, берег силы для более важных дел. Спасибо тебе сестренка, не раз личный состав первой учебной роты, тебя добрым словом вспоминал. Зато вот заместитель командира первого батальона, вот тот да, он был самый настоящий офицер в самом хреновом смысле этого слова. После третьего развода, он весь без остатка отдался службе и днем и ночью курков долбал. Самое доброе слово, самое ласковое признание из его уст звучало так: «Ты! Жертва пьяного аборта, ты как стоишь? Или стой по уставу или я тебя раком поставлю!» а уж в гневе такое вытворял, рассказать страшно, а гневен он был часто, особенно с похмелюги. Ну а солдат? Так вот отдаться душой и телом командиру это: «Почетный долг и священная обязанность каждого гражданина». Такой вот закон в Конституции прописан. Правда вместо статей конституции, укрепляя свой дух постоянно читали курсанты военную молитву: «Нас е…т, а мы крепчаем!»