Тень алой птицы

Глава 1. Ваше Величество Тишина.

Дождь стучал по фигурной черепице крыш королевского дворца Кёнбоккун, словно тысяча нетерпеливых пальцев, пытающихся проникнуть внутрь. Вода стекала по каменным желобам, превращаясь в серебристые завесы, сквозь которые дворец казался призрачным, нереальным. Внутри тронного зала Кынджонджон царила тишина, густая и тягучая, как старый мед. Воздух был наполнен запахом старого дерева, ладана и влажного шелка, смешанного с едва уловимым ароматом человеческого пота и страха.

Король Ли Джин сидел на троне.

Его поза была безупречна: прямая спина, руки, покоящиеся на резных подлокотниках из черного дерева, взгляд, устремленный в пространство над головами собравшихся сановников. На нем был парадный гонёнпо — красный халат из тяжелого шелка, с вышитыми на груди и спине золотыми драконами о пяти когтях. Каждый коготь, каждая чешуйка были свидетельством его неземного статуса. И каждый грамм шелка и вышивки давил на плечи невыносимой тяжестью, впиваясь в кожу через тонкую нижнюю рубаху.

Он чувствовал, как влажный воздух прилипает к лицу. Как тяжелая корона, украшенная нефритом и жемчугом, врезается в лоб. Как ноги затекают в положении, которое нельзя было изменить уже два часа.

— Ваше Величество, — голос, высокий и плавный, как масло, разрезал тишину. Это был Главный придворный евнух, Ким. Он стоял чуть в стороне и ниже трона, но его положение в зале было центровым. Его тучная фигура в темно-синем халате казалась монолитом, вокруг которого вращалось все. — Вопрос о восстановлении дамбы в провинции Чолла. Министерство общественных работ предоставило смету.

Ли Джин медленно перевел взгляд на министра — полного, нервного мужчину лет пятидесяти, с жирным блеском на лбу и дрожащими руками. Тот тут же уткнулся лбом в полированный пол так сильно, что раздался глухой стук кости о камень.

— Государь, сумма необходима, ибо прошлогодние наводнения разрушили три шлюза полностью, а основание дамбы подмыто на протяжении ста двадцати шагов, — голос министра дрожал, слова лились слишком быстро. — Нам потребуется двести тысяч мешков цемента, пятьдесят тысяч бревен твердой древесины, и конечно, рабочая сила — три тысячи крестьян на три месяца...

Министр говорил долго, путано, сыпал цифрами, названиями материалов, цитировал древние трактаты по гидротехнике. Ли Джин слушал, не двигаясь. Он видел, как советники по обе стороны зала прятали зевоту в широкие рукава. Видел, как молодой чиновник из министерства финансов едва заметно покачал головой, услышав цифру. Видел, как взгляд евнуха Кима блуждал по позолоченным сводам потолка, полный скучающего превосходства.

Когда министр закончил, в зале вновь повисла пауза. Все ждали. Казалось, даже дождь затих на мгновение.

Евнух Ким мягко кашлянул в кулак, украшенный массивным нефритовым кольцом.

— Проект важен для урожая и спокойствия в провинции, — произнес он, и его слова повисли в воздухе не предложением, а приговором. Голос был тихим, но каждый слог отчеканивался с ледяной четкостью. — Необходимо утвердить выделение средств.

Ли Джин почувствовал, как сжимаются его пальцы под складками халата. Ногти впились в ладони так, что под кожей появились красные полумесяцы. Он знал, что половина указанной суммы осядет в карманах министра и его покровителей. Знал, что качественный известковый раствор заменят глиной, смешанной с соломой, что бревна будут не дубовыми, а сосновыми, сгнившими изнутри. Знал, что дамбу построят кое-как, и ее смоет первым же паводком, унеся с собой не только вложения, но и жизни десятков крестьян, которых заставят работать за миску риса.

Он открыл рот, чтобы задать вопрос — всего один, технический, о качестве известкового раствора и происхождении бревен. Вопрос, который показал бы, что он не совсем спящая кукла на троне.

Но прежде чем звук сорвался с губ, он встретил взгляд своей бабушки, Вдовствующей королевы.

Она восседала на небольшом возвышении слева от него, за тонкой шелковой ширмой с вышитыми журавлями, но сквозь ажурную решетку он видел ее лицо — высеченное из слоновой кости, холодное, непроницаемое. Ее тонкие, как нарисованные тушью, брови были слегка приподняты, всего на волос. Это было не выражение удивления, не вопрос, не совет. Это был приказ, отточенный за шестьдесят лет жизни при дворе. Молчи.

Горло Ли Джина сжалось. Он проглотил слова вместе с комком беспомощной ярости, который подкатил к самому горлу, горький и обжигающий. Слюна была словно смешана с пеплом.

— Пусть будет так, — произнес он. Его собственный голос показался ему чужим, плоским, лишенным тембра, словно говорил кто-то другой, сидящий внутри него. — Утверждаю.

Евнух Ким склонил голову, уголки его тонких, бескровных губ тронула едва уловимая улыбка удовлетворения, похожая на трещину на фарфоровой вазе. Министр забился в благодарственном поклоне, его тучное тело колыхалось, словно желе. Дело было решено. Король сказал.

Так проходило утро. Вопрос о налогах на соль, где львиная доля уходила в карман родственнику евнуха. Доклад о беспорядках на границе, который умалчивал о том, что командир гарнизона продавал оружие контрабандистам. Прошение о помиловании невинно осужденного чиновника, которое было отвергнуто без обсуждения — человек этот когда-то осмелился критиковать клан Ким.

Так проходили дни, месяцы, два долгих года с момента его восшествия на престол после скоропостижной кончины отца. Отца, который кашлял кровью в этих самых покоях, пока придворные врачи, подкупленные евнухом, лечили его пиявками и заговорами. Ли Джину было восемнадцать, когда его короновали. Восемнадцать, когда он понял, что трон — это золотая клетка, а корона — ее замок.

Он был пешкой в руках евнуха, который контролировал доступ ко всему и ко всем: к докладам, к казне, даже к наложницам. И марионеткой на виду у своей бабушки, для которой он был лишь живым символом, продолжением династии, не более одушевленным, чем нефритовая печать на его столе. Его мысли, желания, страх — все это было неважно. Важно было лишь его тело на троне и его кровь в будущем наследнике.

Когда аудиенция наконец завершилась, и сановники, шурша шелком, покинули зал, Ли Джин остался сидеть. Слуги у стен, замершие в почтительных позах, не смели пошевелиться, пока он не двинется с места. Только евнух Ким задержался, его тень, отбрасываемая низким послеполуденным светом, проникающим сквозь бумажные окна, легла на ступени трона, длинная и уродливая.

— Ваше Величество выглядит утомленным, — сказал он, подходя так близко, что Ли Джин уловил сладковатый, приторный запах женьшеня, которым всегда была пропитана его одежда, смешанный с запахом старческой кожи и какой-то пряной мази. — Долгие заседания тяготят молодого государя. Вам необходимы… отвлечения. Может быть, прогулка в саду? Или музыка?

Ли Джин не ответил. Он смотрел прямо перед собой, на пустующее теперь пространство зала, где только что кипели ложь и лицемерие. Его взгляд упал на одну из массивных колонн, поддерживавших потолок. На ней на высоте человеческого роста была едва заметная царапина. Он помнил, как сделал ее в семь лет, зацепившись за колонну рукоятью деревянного меча, играя в воинов. Тогда его отец, еще полный сил, рассмеялся и потрепал его по голове. Теперь эта царапина казалась шрамом на теле чего-то давно мертвого.

— Вдовствующая королева и ваши преданные слуги обеспокоены будущим династии, — продолжил евнух, его голос стал медовым, ядовитым, словно сироп из испорченных фруктов. — Престол не может оставаться без наследника. Это вопрос стабильности всего Чосона. Народ ропщет. Духи предков беспокоятся.

Вот оно: Ли Джин чувствовал, как по спине пробегает холодок, словно кто-то провел по позвонкам лезвием ножа. Он знал, к чему клонит евнух. Говорили об этом уже полгода намеками, а последний месяц — все прямее.

— Мы нашли идеальное решение, которое укрепит вашу власть и принесет гармонию во дворец, — евнух сделал паузу, наслаждаясь моментом, как кот, играющий с мышью. Его пальцы с длинными, ухоженными ногтями перебирали нефритовые четки на поясе. Младшая дочь Правого советника Ким Ми Ён. Девушка редкой красоты и кроткого нрава, воспитанная в строжайших конфуцианских традициях. Ей всего шестнадцать. Цветок, готовый распуститься. Ее семья… лояльна. Брак будет заключен в следующем месяце. Уже выбраны благоприятные дни астрологами.

Это был не вопрос. Даже не предложение. Это был указ, завернутый в шелк учтивости. Причем удар был двойным: Правый советник — не просто правая рука евнуха Кима, а его кровный брат. Женившись на его дочери, Ли Джин навечно приковывал себя к ним цепью из плоти и крови. Он становился не просто марионеткой, а членом семьи. Собственностью. Его будущий сын будет наполовину Ким, и клан сможет править от его имени долгие годы.

Ли Джин медленно, с огромным усилием, поднял глаза и встретился взглядом с евнухом. В темных, как чернильные лужицы, глазах старика он увидел торжество и предупреждение. Увидел там насмешку и абсолютную уверенность в своей безнаказанности. Любое сопротивление будет сломлено. Все уже решено. Вдовствующая королева дала свое благословение. Совет министров приготовил поздравления. Оставалось только поставить печать.

— Я… понимаю, — наконец выдавил из себя Ли Джин. Каждое слово резало горло, как осколок стекла.

— Рад, что Ваше Величество столь благоразумно, — евнух склонился в почтительном, но неглубоком поклоне, который был оскорблением сам по себе, и удалился, его мягкие туфли бесшумно скользили по полированному полу, отражавшему, как в мутном зеркале, изогнутые своды потолка.

Ли Джин сидел еще долго, пока слуги не начали бросать на него тревожные взгляды. Он чувствовал, как немеет все тело, как холод от мраморного трона проникает сквозь слои шелка в кости. Наконец он поднялся. Его движения были механическими, как у хорошо отлаженной куклы на пружинах. Свита тут же окружила его плотным кольцом, и он покинул тронный зал, шествуя по бесконечным, похожим на лабиринт коридорам в свои личные покои. Шел молча, глядя прямо перед собой, не видя роскошных фресок на стенах, изображавших сцены из мифов, не слыша почтительного шороха шагов позади.

Его покои, расположенные в самой защищенной части дворца, были убежищем, которое тоже не было его. Здесь каждый предмет, каждый слуга, каждый запах был подобран, одобрен и подконтролен либо бабушке, либо евнуху.

Двери из твердого дуба закрылись за ним с глухим, окончательным стуком, оставив снаружи придворных и стражу. Только тут, в полумраке комнаты, где единственным светом были последние лучи дня, пробивавшиеся сквозь бумажные окна, его плечи сгорбились на мгновение, будто с них сняли ту самую каменную дамбу. Он стянул с головы тяжелую царскую корону и швырнул ее на груду шелковых подушек у стены. Золото и нефрит со стуком ударились о деревянную раму кровати. Красный халат, вдруг ставший символом позора, он срывал с себя, не обращая внимания на дорогие застежки. Шелк рвался с тихим шипением. Одежда упала на пол бесформенным багровым пятном, похожим на лужу крови.

На нем осталась только тонкая белая нижняя рубаха и свободные штаны. В покоях было тихо. Запахло сандалом из курительницы и чем-то еще — острым, горьким запахом одиночества.

— Можно войти? — раздался спокойный, низкий голос из-за резной ширмы, отделявшей спальную зону от кабинета.

Ли Джин не обернулся. Он знал этот голос лучше, чем собственный.

— Входи, Ин.

За ширму шагнул мужчина в темно-синем, почти черном мундире начальника королевской стражи. Хан Со Ин был почти ровесником короля, но казался старше своей сдержанностью и шрамом, пересекавшим левую бровь — подарок от пьяного янбана, которого он однажды обезоружил, защищая еще принца Ли Джина. Его лицо с резкими, угловатыми чертами было спокойно, но глаза, острые и наблюдательные, как у ястреба, сразу заметили следы унижения на лице друга: тонкую белую линию сжатых губ, тень в глубине темных глаз, легкую дрожь в пальцах.

— Слышал, сегодняшнее заседание было… продуктивным, — осторожно начал Со Ин, подходя ближе. Его походка была бесшумной, как у кошки, результат долгих лет тренировок.

— Продуктивным? — Ли Джин горько рассмеялся, звук вышел резким и сухим, как треск ломающейся ветки. — Они утвердили воровство, а меня женили. В один день. Очень эффективно. Настоящие мастера своего дела.

Со Ин помолчал, изучая друга. Он видел не короля в парадных одеждах, а того мальчика, с которым когда-то тайком ловил сверчков в дворцовом саду, того юношу, что мечтал читать книги по государственному управлению, а не трактаты по этикету, чьи мечты о справедливом правлении разбились о каменные стены реальности, возведенные вокруг него с детства.

— На ком? — спросил он просто, без церемоний. Здесь, наедине, церемоний не было. Здесь был только Ли Джин и Со Ин. Так было с тех пор, как они оба помнили себя.

— На младшей дочери Правого советника, Ким Ми Ён. - Ли Джин выговорил это имя, как проклятие, с ненавистью, которая обжигала ему губы.

- Евнух Ким хочет привязать меня к своей семье навеки. Сделать своей собственностью. А бабушка… — он закусил губу до боли, чтобы не вырвалось что-то лишнее, чтобы не посыпались слова, полные давней, детской обиды, которая никогда не заживала. Старая рана, воспоминание о том, как она в детстве отстранила его, выбрав церемонию встречи китайских послов вместо его постели, где он лежал с горячкой и бредил, заныла с новой силой.

— Бабушка согласна. Для нее я всего лишь сосуд для продолжения династии. Чистая кровь Ли, которую нужно смешать с выгодной кровью, чтобы получить наследника. Мое сердце, моя душа — пустой звук.

Он подошел к окну, смотрящему на внутренний двор, где уже зажигали первые фонари. Дождь стих, оставляя на темном камне двора блестящие, как ртуть, лужи, отражавшие багровое закатное небо. Они казались темными, как слезы, пятнами на лице дворца.

— Она будет их глазами и ушами в моей спальне, Ин, — прошептал он, касаясь лбом прозрачной бумажной перегородки. — Она будет доносить каждый мой вздох, каждое слово, сказанное во сне. Она будет вынюхивать каждую мою мысль. И ночью... — он замолчал, глотнув воздух. — Ночью она будет их орудием. Ее тело будет ловушкой, а мой долг — попасть в нее, чтобы произвести на свет нового узника для этой клетки.

Со Ин стоял рядом, его молчание было красноречивее слов. Он не касался друга, не пытался утешить пустыми фразами. Он был просто здесь. Он всегда был здесь. Внебрачный сын знатного воина, чье происхождение закрывало для него любые карьерные высоты, кроме одной — быть тенью короля. Его преданность была единственной не купленной, не вынужденной вещью во всем дворце, а настоящей, твердой, как сталь его меча.

— Что будешь делать? — наконец спросил Со Ин, его голос был тихим, но в нем чувствовалась готовность. Готовность слушать, повиноваться, убивать, если нужно.

Ли Джин отвернулся от окна. В его глазах, еще минуту назад полных отчаяния и усталости, теперь разгорался холодный, жесткий огонь. Огонь человека, который слишком долго глотал унижения и понял, что может обратить его в топливо. Топливо для мести.

— То, что от меня ждут, — тихо сказал он, и его голос обрел странную, леденящую ровность. — Буду марионеткой. Послушной, тихой, покорной. Буду ненавидеть свою жену так открыто, чтобы они это видели и считали это слабостью. Буду презирать бабушку так осторожно, чтобы она чувствовала, но не могла доказать. Буду бояться евнуха так очевидно, чтобы он пресытился своим могуществом. Буду таким ничтожным, таким незначительным, таким предсказуемым в своей покорности, что они перестанут видеть во мне даже потенциальную угрозу. Перестанут смотреть на меня вовсе. Стану частью интерьера. Тенью на стене.

Он повернулся к Со Ину, и его лицо было маской ледяного спокойствия. Ни тени сомнения, ни искры прежнего отчаяния. Только расчет и решимость, выкованные в горниле унижения.

— А ты, мой друг, будешь моими глазами и ушами там, куда я не могу пройти. Моими руками там, где мои должны дрожать. Мы будем слушать. Мы будем ждать. Мы будем изучать каждого слугу, каждую щель в стене, каждую слабость наших врагов. Мы найдем их тайны. Их долги. Их преступления. И однажды, — он наклонился ближе, и его шепот был едва слышен, но в нем вибрировала сталь, — когда они решат, что тень не может укусить, что марионетка смирилась со своими ниточками, мы разорвем им глотки. Не метафорически, Ин. Буквально. Евнух, его брат, вся их паутина. Мы вырежем ее с корнем.

Со Ин медленно кивнул. Ни страха, ни сомнений, ни моральных терзаний. Только принятие, полное и безоговорочное. Для него Ли Джин был не просто королем. Он был другом, братом, единственным человеком, который видел в нем не «бастарда», а Хан Со Ина. И за это он был готов на все.

— Всегда, — произнес он одно слово, и в нем была клятва, крепче любой, скрепленной печатью.

— А теперь оставь меня, — Ли Джин вздохнул, и маска на мгновение дрогнула, показав невыносимую усталость, тяжесть, которая давила на него два года и теперь должна была давить всю жизнь, до самого конца, до самого акта мести или гибели. — Мне нужно… подготовиться к роли жениха. Выучить улыбку. Отразить в зеркале нужный взгляд. Придумать, как ненавидеть девушку, которую я даже не видел, но которая уже обречена разделить эту клетку со мной.

Когда Со Ин исчез за ширмой так же бесшумно, как появился, Ли Джин остался один в наступающих сумерках покоев. Слуги не смели войти без зова. Он был наконец по-настоящему один.

Он подошел к лаковому столику черного цвета, где лежали кисти, тушь и стопка тонкой, почти прозрачной бумаги. Рука сама потянулась к кисти. Он не стал писать стихов о тоске или планов действий. Он окунул кисть в тушь, смешанную с водой до серого оттенка, и начал рисовать карикатуру.

Сначала появился толстый, самодовольный евнух с лысой головой и хищной улыбкой. Затем от его пальцев потянулись толстые, похожие на кишечник, ниточки. Они опутывали маленькую, тщательно прорисованную королевскую фигурку в миниатюрной короне. Фигурка висела в воздухе, ее руки и ноги были скручены нитями. А рядом, чуть в стороне, он нарисовал старую женщину с лицом, похожим на маску театра, но — бесстрастным, с узкими щелями глаз. В ее костлявых руках были огромные ножницы, лезвия которых были направлены к нитям. Она не перерезала их, но была готова это сделать в любой момент, если кукла вздумает пошевелиться не так.

Он смотрел на рисунок, и его губы искривились в беззвучной, горькой усмешке. Тушь сохла, впитываясь в бумагу, делая линии вечными.

Пусть думают, что дергают за ниточки. Они даже не подозревают, что марионетка видит руки кукловода. Видит каждую морщину на них, каждое пятно, каждый нервный тик. И считает каждый его палец. Запоминает. И ждет того дня, когда сможет эти пальцы один за другим сломать.

За окном, в сумеречном багрово-синем небе над дворцом, пролетела одинокая черная птица, спеша укрыться от надвигающейся ночи. Ли Джин наблюдал за ней, пока она не растворилась в темноте, словно ее и не было.

Завтра начнется новая игра. Игра, где ставкой была его жизнь, его душа и будущее целого королевства. А у него не было права проиграть. Не было права даже на ошибку.

Он отложил кисть, взял листок с рисунком, поднес к пламени свечи. Бумага вспыхнула ярко, осветив на мгновение его каменное лицо, и превратилась в пепел, который он стряхнул в бронзовую жаровню.

В воздухе остался лишь запах гари и решимости, холодной и безжалостной, как клинок, спрятанный в складках одежды. Ваше Величество Тишина готовилось к войне. И первым полем битвы станет его собственная свадьба.

***

За ширмами и шелком, в самом сердце женской половины дворца Кёнбоккун, покои Вдовствующей королевы казались миром, законсервированным в янтаре. Здесь время текло иначе: медленно, тягуче, подчиняясь не часам, а ритуалам. Воздух был густым от аромата выдержанного сандала, сушеных лепестков хризантемы и чего-то неуловимого — запаха безграничной, холодной власти, от которой стыла кровь.

Пак Ми Хи, Вдовствующая королева, сидела на низкой платформе у окна, выходящего на внутренний сад. Ей было семьдесят два года, и каждый из них был отчеканен на ее лице, как на старой монете — не морщинами слабости, а тонкими, четкими линиями решений, принятых и не принятых, обид, нанесенных и полученных, тайн, унесенных в могилу и сохраненных в сердце. Ее поза, несмотря на возраст, была безупречно прямой, словно позвоночник сросся с нефритовой палочкой, которую она держала в руках.

Она наблюдала, как последние капли дождя, скатываются с листа бамбука за окном. Но ее взгляд был обращен внутрь, на иную сцену.

— Он молчал? — спросила она голосом, сухим и тихим, как шелест шелковой бумаги.

— Как рыба, Ваше Величество, — ответил из глубины комнаты Главный евнух Ким. Он стоял в почтительной позе, но в ней не было ни капли подобострастия. Это была позиция партнера, пусть и младшего. — Проглотил и дамбу, и новость о браке. Лишь на мгновение в глазах вспыхнуло… что-то. Но он подавил. Словно вы научили его это делать.

— Я и научила, — отозвалась Ми Хи, не меняя выражения. Ее пальцы, длинные и узкие, с ногтями, тщательно покрытыми золотой краской, перебирали нефритовые четки. Каждый шарик был холодным и гладким, как ее мысли. — Его отец слишком много чувствовал. Слишком много хотел. Это свело его в могилу. Чосону нужен не пылкий правитель, а стабильный символ. Тихий центр, вокруг которого вращаются дела государства.

— Стабильность… — евнух Ким мягко произнес слово, делая в нем едва уловимую паузу. — Она стоит дорого. Проект дамбы…

— …обеспечит лояльность твоих людей в Чолла и наполнит твои сундуки, — закончила за него Ми Хи, наконец повернув к нему голову. Ее глаза, темные и проницательные, как горные источники, уставились на него без всякой теплоты. — Не играй со мной в слова, Ким. Ты получишь свою долю. Я получаю гарантии, что мой внук останется на троне, а твоя семья получит королевскую кровь. Это сделка. Чистая, как горный хрусталь. Без лишних сантиментов.

Уголки губ евнуха дрогнули в подобии улыбки. Ему нравилась ее прямолинейность. В ней не было лицемерия придворных дам, которые говорили одно, а думали другое. Королева-Вдова думала вслух, потому что была уверена — ее не посмеют осудить.

— Молодой король может… воспротивиться в брачную ночь, — заметил евнух, искушая судьбу. — Ненависть — плохое лекало для зачатия наследника.

Ми Хи усмехнулась. Звук был коротким, беззвучным, больше похожим на выдох.

— Ненависть, страх, долг — лучшие стимулы, чем любовь. Любовь делает человека слабым, заставляет идти на глупости. Ненависть заставляет подчиняться, чтобы выжить. Он будет выполнять свой долг. Он умный мальчик. Он понял сегодня в тронном зале. Понял, что его воля ничего не стоит. Что его чувства — роскошь, которую он не может себе позволить. Он будет ненавидеть эту девушку, будет холоден с ней, но он ляжет с ней. Потому что от этого зависит его выживание. А инстинкт выживания — самый сильный.

Она замолчала, глядя в окно, где уже загорались первые вечерние звезды.

— А девушка? Ми Ён? — спросила она, как будто вспомнив о незначительной детали.

— Кроткая, послушная, воспитанная в страхе перед отцом и перед Богом. Идеальная глина. Она будет боготворить его как короля и бояться, как мужа. Будет видеть в нем солнце и трепетать от его холода. Она не осмелится даже подумать о предательстве семьи — мы позаботимся, чтобы ее мать и младшая сестра оставались… в поле ее зрения.

Ми Хи кивнула. Все было продумано. Все, кроме одного. Глаза ее на мгновение затуманились, уходя в прошлое. Она видела не покои, а другой дворец, шестьдесят лет назад. Сама она, шестнадцатилетняя наложница, поднесенная ко двору могущественным кланом. Ночь страха, боли и отчуждения. Старый король, от которого пахло лекарствами и смертью. И ее собственная решимость — выжить любой ценой. Родить сына. Возвыситься. И вот теперь она здесь. На вершине. И ее внук повторяет ее путь, только в зеркальном отражении. Он — король-жертва. Она была наложницей-победительницей. Разные роли, одна цена.

— Он рисует, — внезапно сказала она, возвращаясь в настоящее.

— Ваше Величество?

— По вечерам. Когда думает, что за ним не наблюдают. Карикатуры. На тебя, на меня, на министров. — Она произнесла это без осуждения, даже с оттенком любопытства.

— Выплескивает яд на бумагу. Это хорошо. Значит, у яда есть выход. Значит, он не копит его внутри, где он может просочиться в дела. Пусть рисует. Следи, чтобы эти рисунки сжигались. И чтобы он об этом знал.

Евнух Ким слегка склонил голову, восхищенный ее осведомленностью. Ничто не ускользало от старухи. Ее сеть шпионов была тоньше и обширнее, чем его собственная.