Тень алой птицы

И увидел ее.

Ким Ми Ён.

Она была одна. На ней было простое, домашнееплатье из шелка цвета увядшей травы, без единого украшения, без сложнойпрически — волосы были собраны в низкий, небрежный узел, от которого на шеюспадало несколько черных, шелковистых прядей. Руками она прижимала к грудинебольшую книгу в потертой синей обложке — ту самую, что он видел у нее в саду.Она выглядела одновременно сосредоточенной и уязвимой, как студент, укравший усудьбы драгоценные мгновения для того, что действительно имеет значение.

Она не заметила его. Пройдя мимо его укрытия, онанаправилась к низкому столику у высокого арочного окна, единственному источникуестественного света в этот хмурый день. Серый, рассеянный свет лился сквозьбумажную оконную раму, окутывая ее силуэт серебристым ореолом. Она опустиласьна пол, поджав под себя ноги, с естественной грацией, которой ее не училипридворные наставники. Положив книгу перед собой, она мгновение просто смотрелана обложку, проводя по ней кончиками пальцев — медленно, почти с нежностью, какбы смакуя обещание побега в иной мир. Затем ее плечи, обычно такие прямые инапряженные, слегка опустились, сдав под тяжестью невидимого груза.

Она открыла книгу, и тихо, в полный голос, но так,словно говорила с собой или с призраком давно умершего поэта, прочитала строку:

«Одинокий дикий гусь в ночи кричит,

Его тоска подобна моей…

Он ищет стаю в темноте,

А я… я ищу душу в этой пустоте».

Это был не Чхве Чхивон. Это было что-то другое,возможно, ее собственное, набросанное на полях. Ее голос, лишенный привычнойпридворной, притворно-сладкой модуляции, был низким, бархатным, проникновенным.В нем вибрировала неподдельная, глубокая грусть, та самая, что она тактщательно скрывала за маской покорности. Она читала не для аудитории, не длятого, чтобы произвести впечатление. Она читала для себя. И в этом чтении небыло ни капли той бесчувственной, идеальной куклы, которую она выставляланапоказ перед двором.

Ли Джин перестал дышать. Он чувствовал себяподглядывающим воришкой, крадущим что-то священное и личное. Он подсматривал заобнаженной душой. Разум кричал, что нужно уйти. Сейчас же. Пока она не увидела.Но ноги, казалось, вросли в пол. Он был прикован к месту этим зрелищем —зрелищем настоящей Ким Ми Ён, без масок и доспехов.

Она перевернула страницу, и из книги выпал тонкийлисток бумаги — черновик, обрывок стихотворения или просто мысли, записанныенаспех. Листок плавно, кружась, опустился на темное дерево пола. Ми Ёнпотянулась за ним, и в этот момент ее взгляд скользнул по полу и наткнулся наего ноги, видневшиеся из-за края стеллажа.

Она замерла. Медленно, будто боясь спугнутьопасную иллюзию, подняла голову.

Их взгляды встретились в полумраке библиотеки.

Ни ширм, ни свиты, ни церемониальных дистанций.Только она, сидящая на полу в луче серого света, и он, стоящий в тени, какпризрак или соглядатай. На ее лице, обычно столь бесстрастном, промелькнуланастоящая, животная паника. Паника загнанного зверька, пойманного на местепреступления — преступления быть собой. Она мгновенно опустила глаза, и ее телосогнулось в низком, почти касающемся лбом пола поклоне, от которого защемилосердце у Ли Джина.

— Простите, Ваше Величество! — ее голос сорвалсяна хриплый шепот, дрожащий от страха. — Я не знала… я не думала, что вы здесь…Я просто… мне нужно было…

Он нашел в себе силы сделать шаг вперед, выйти изтени. Подойдя, он наклонился и поднял с пола выпавший листок. Не глядя на каллиграфию,он протянул его ей.

— Встаньте, — сказал он. Его собственный голоспрозвучал непривычно хрипло, пересохшим от долгого молчания и внутренней бури.— Пожалуйста.

Она выпрямилась, но глаза по-прежнему былиопущены, принимая бумагу дрожащими, холодными пальцами. Он видел, как яростнопульсирует жилка на ее тонкой, бледной шее. Видел, как вздымается и опадаетгрудь под простым шелком платья.

— Что вы читаете? — спросил он, потому что нужнобыло сказать что-то, чтобы разорвать это невыносимое, напряженное молчание,висевшее между ними гуще библиотечной пыли.

— Это… ничего, Ваше Величество. Просто старыестихи, — она прижала книгу к груди, как щит, как последнее убежище. — Ничеговажного.

— «Одинокий дикий гусь в ночи кричит…» —процитировал он тихо, почти шепотом. Слова звучали странно в его собственныхустах. — Это не Чхве Чхивон. Чье?

Она вздрогнула, будто ее ударили током, и наконецпосмотрела на него. В ее огромных, темных глазах, обычно таких сдержанных,читался настоящий шок. Шок от того, что он не только подслушал, но и запомнил.И различил.

— Вы… вы знаете поэзию, Ваше Величество? — вопросвырвался у нее прежде, чем она успела его обдумать.

Уголок его губ дрогнул в чем-то, что могло быстать горькой усмешкой.

— В этой библиотеке есть все, что нельзя найти вдокладах министров или в головах придворных, — он сделал неопределенный жеструкой, обводя полки. — Иногда и королям нужно думать. Чтобы… чтобы хотя бысоздавать видимость, что они на что-то способны.

Он не планировал этой откровенности, этой язвительности,направленной на самого себя. Она вырвалась сама, под давлением момента истранного чувства общности, возникшего в этой тишине. И он увидел, как ее лицоменяется. Не выражая согласия или несогласия, оно просто… смягчилось. Какая-тотень — не улыбка, а скорее глубокое, усталое понимание — легла в уголки ее глази губ.

— Видимость… — она повторила слово тихо,задумчиво. — Да. Это то, в чем мы здесь все стали мастера, Ваше Величество.

Она произнесла это просто, как констатацию факта.И тут же, осознав дерзость своих слов, снова ужаснулась, потупив взгляд. —Простите, я не имела в виду… я…

— Не извиняйтесь, — перебил он, и на этот раз вего голосе прозвучала не просто вежливость, а нечто вроде… признания. — Вы лишьсказали правду. А правда в этих стенах — редкая и опасная птица.

Он смотрел на нее, на эту хрупкую девушку,прижимавшую к себе книгу, как единственного союзника в мире, полном врагов. Итогда вопрос, который мучил его все эти дни, который он задавал себе по ночам,глядя в темный потолок, сорвался с его губ раньше, чем он успел обуздать его.Голос его был тихим, почти исповедальным:

— Вам тоже иногда снится… что вы не здесь? Что выпроснетесь, и все это — просто дурной сон? Что вы в своей комнате, слышитеголос матери, запах цветущей сливы за окном…

Она замерла, словно превратилась в статую изфарфора. Даже дыхание ее, казалось, остановилось. Дождь за окном стучал вставни, отсчитывая секунды, каждая из которых растягивалась в вечность. Потомона очень медленно, почти незаметно, кивнула, все еще не глядя на него.

— Да, — прошептала она, и это одно слово былонаполнено такой всепоглощающей тоской, что у Ли Джина сердце сжалось в комок. —Каждую ночь. Иногда мне кажется, я даже слышу этот запах… сливы. И тогда я нехочу просыпаться.

В этом признании была обнажена вся ее душа. Тоскапо дому, которого, возможно, уже не существовало. По жизни, которая былаукрадена. По-простому, неотъемлемому праву дышать, не оглядываясь через плечо,не взвешивая каждое слово.

Ли Джин почувствовал, как что-то огромное итяжелое сдвигается у него внутри. Глыба ненависти, подозрения и гнева, которуюон годами взращивал как защиту, дала глубокую, звучную трещину. Они стояли поразные стороны пропасти, вырытой их семьями, их положением, этимбраком-ловушкой. Но в этой сырой, тихой библиотеке, в этом сером светедождливого дня, он с болезненной ясностью увидел, что они оба стоят на одном итом же краю. Оба смотрят в одну и ту же бездну одиночества.

Его мысли прояснились, инстинкт стратега взял верхнад смятением чувств.

— Они следят за вами? — спросил он уже другимтоном. Трезвым, деловым, но без прежней холодности.

Она встрепенулась, поняв смену регистра. Страхвернулся в ее глаза, но теперь он был смешан с осторожной надеждой.

— Моя старшая служанка, Аран, — выдохнула она. — Она…каждую ночь, после того как я засыпаю (или делаю вид, что засыпаю), онапроверяет мои вещи. Перебирает бумаги на столе, заглядывает в книги. И уходит.Я не знаю точно, кому она докладывает. Но я вижу ее лицо, когда онавозвращается утром. Оно всегда… удовлетворенное.

— А вы пишете? Записки, письма? — спросил он,изучая ее реакцию.

Она отрицательно покачала головой, и в этомдвижении была такая безысходная горечь, что стало ясно: она давно смирилась сосвоим тотальным одиночеством.

— Кому? — прошептала она, и в этом одном словезвучала целая жизнь изоляции. — Матери? Она под присмотром. Сестре? Ее письмавскрывают. Здесь… здесь нет никого.

Ли Джин взвесил риск в уме. Каждая клетка еготела, вымуштрованная годами притворства и выживания, кричала об опасности.Доверять ей — безумие. Но холодная, беспристрастная логика, та самая, чтопомогала ему выживать, подсказывала иное. Если она не шпионит активно, если онатак же загнана в угол, если она ненавидит эту игру не меньше его… Разве это непотенциальный, пусть и слабый, союзник? Союзник отчаяния?

Он оглянулся. Кроме них и призраков мудрецов,запечатленных в свитках, в огромном зале никого не было. Шагов не было слышно.

— Эта книга, — кивнул он на синий томик в ееруках. — Она безопасна? На ней нет пометок, которые можно было бы истолковать…превратно?

Ми Ён посмотрела на книгу, затем снова на него. Вглубине ее темных глаз зажегся крошечный, испуганный огонек понимания. Онаначала осознавать, куда клонит этот разговор.

— Это… сборник средневековой поэзии «Песни лунноговетра», — сказала она четко. — Подарок от моей первой учительницы, еще до того,как… все изменилось. Здесь нет пометок. Никаких тайных знаков. Только стихи. Имои мысли, которые я никому не показываю.

— Хорошо, — сказал Ли Джин. Он снова мелькомосмотрелся, затем шагнул ближе, понизив голос до шепота, который могла услышатьтолько она. — Если вам когда-нибудь понадобится… передать что-то. Что-то, чтоне должно быть найдено служанкой Аран или кем-либо еще. Можно спрятать здесь. —Он едва заметно двинул головой в сторону полки с малочитаемыми хрониками раннейдинастии Корё. — За третьим томом «Истории государства Ки». Там, междупереплетом и стенкой шкафа, есть узкая щель. Не видна снаружи.

Она смотрела на него, не веря своим ушам. Ее губы,бледные и тонкие, слегка приоткрылись. В глазах смешались недоверие, страх и тасамая жадная, запретная надежда, которую он сам в себе подавлял годами.

— Почему? — вырвалось у нее, голос срывался нашепот. — Почему вы… говорите мне это? Рискуете?

Он посмотрел на ее лицо, на следы бессонных ночейпод глазами, на тонкую, нервную дрожь в уголках губ. И снова процитировал,теперь уже глядя прямо в ее глаза:

— Потому что одиноким гусям, кричащим в ночи…иногда нужен хоть какой-то знак, что они не одни в этом небе. Даже если этотзнак — просто щель в книжной полке в безмолвной библиотеке.

Он увидел, как по ее щеке, медленно, преодолеваясопротивление, скатывается слеза. Одна-единственная, чистая, жгучая капля. Онаоставила блестящий, серебристый след на ее белой коже. Она даже не попыталасьее смахнуть, будто, не замечая или не имея сил скрывать эту утечку эмоций.

— Спасибо, — прошептала она так тихо, что онскорее прочитал это слово по движению ее губ, чем услышал.

Больше говорить было нечего. Слишком много былосказано. Слишком много риска уже висело в сыром воздухе между ними.

— Не приходите сюда слишком часто, — предупредилон, уже отворачиваясь, чувствуя, как его собственные колени слегка подрагиваютот нервного напряжения. — И следите за Аран. За тем, куда она ходит, с кемговорит. Но не подавайте виду.

Он ушел, не оглядываясь, оставив ее одну в лучетусклого света, с книгой в руках и со слезой на щеке. Его сердце колотилось сбешеной силой, не как после схватки с врагом, а как после прыжка внеизвестность, в темную, ледяную воду. Это было не чувство ярости или триумфа.Это было нечто новое. Опасное, головокружительное и пугающе живое.

Вернувшись в свои покои, он застал там Со Ина.Друг сидел у окна, чистя клинок своего меча, но, увидев лицо Ли Джина,мгновенно замер, насторожившись всем существом.

— Что случилось? — спросил Со Ин, его голос былровным, но глаза сканировали Ли Джина с профессиональной тревогой.

— Я поговорил с королевой, — коротко, безпредисловий, сказал Ли Джин, срывая с себя верхний халат. Его руки слегкадрожали.

Со Ин медленно вложил клинок в ножны. Его лицостало непроницаемой маской, но в глазах читалось ожидание худшего.

— Где?

—В библиотеке. Случайно. Я не знал, что она там.

—И? — в голосе Со Ин прозвучало ледяное терпение.

Ли Джин тяжело опустился на подушки, провел рукамипо лицу.

— И… она не шпионка, Ин. По крайней мере, не та,которой ее хотят видеть. Она пленница. Такая же, как я. Возможно, даже вбольшей клетке.

Он кратко, опуская самые личные моменты и ееслезу, пересказал суть разговора: ее одиночество, наблюдение служанки, еезнание поэзии, их общее чувство ловушки. Со Ин слушал, не перебивая, его лицооставалось каменным.

— Это может быть ловушка, Джин, — наконец произнесон, когда тот закончил. Его голос был мягким, но в каждом слове чувствоваласьсталь. — Искусно разыгранная. Евнух Ким не дурак. Он мог подготовить ее именнодля такого сценария: вызвать твое сочувствие, твое… признание родства душ.

— Возможно, — согласился Ли Джин, не глядя надруга. — Я не исключаю этого. Я не дурак тоже. Но я видел ее глаза, Ин. Когдаона говорила о доме. О сне, в котором не хочет просыпаться. Этому не учат.Этого нельзя сыграть так убедительно.

— Глазами можно лгать лучше, чем словами, —мрачно, но без осуждения, заметил Со Ин. — Я видел шпионов, которые моглизаставить себя заплакать настоящими слезами, вспоминая вымышленных мертвыхдетей.

— Знаю, — вздохнул Ли Джин. — Поэтому мы проверим.Прагматично. Без сантиментов.

Он встал, подошел к своему письменному столу, взялкисть и небольшой листок тонкой бумаги. Быстрыми, четкими иероглифами оннаписал: «Министр обороны Чо и три командира столичного гарнизона имеют тайнуювстречу завтра, в час Змеи, в павильоне у Восточного пруда. Без писцов, безпротокола». Это была правда. Такая встреча действительно была запланирована. Ноэто была не тайна. Евнух Ким знал о ней и, вероятно, даже спонсировал ее —министр Чо был его человеком. Это была идеальная приманка: информация, котораявыглядела ценной, но на деле уже известна врагу.

Он сложил записку в четверо и протянул Со Ину.

— Завтра, до полудня, положи это в щель, о которойя ей сказал. Если эта информация через день-два всплывет в разговорах евнухаили в действиях его людей — мы будем знать. Она — их агент. Если нет… — онсделал паузу, — значит, у нас, возможно, появился очень необычный союзник.

Со Ин взял записку, его пальцы сомкнулись набумаге. Его лицо все еще выражало глубокое сомнение, но он кивнул — он былсолдатом, привыкшим выполнять приказы, даже если не согласен с ними.

— А что, если она просто испугается? Не решитсявоспользоваться каналом? Или не поймет его значения?

— Тогда, — сказал Ли Джин, подходя к окну и глядяна залитый дождем двор, где вода стояла неподвижными, свинцовыми лужами, —тогда мы оба так и останемся в своих золотых клетках. И будем медленно гнить вних поодиночке, наблюдая друг за другом через решетку, как диковинные птицы,которые забыли, как летать.

Ночью, лежа в одиночестве на своем огромном, холодномложе, Ли Джин думал о ее слезе. О том, как она сказала «спасибо». Не каккоролева — королю. А как человек — человеку, который бросил ей спасательныйкруг в море одиночества. В этом слове, в этом жесте не было расчета, кокетстваили лести придворной дамы. Была простая, почти детская, жадная благодарностьзагнанного зверька, которому впервые за долгое время протянули руку, а неплеть.

И впервые за многие годы его собственноеодиночество, эта ледяная, всепроникающая пустота, которую разделял с ним толькоСо Ин, дала не просто трещину. В ней открылся крошечный, но ощутимый просвет. Внего подул ветер. Не теплый и ласковый, а холодный, колкий, полныйнеизвестности и смертельного риска.

Но это был ветер. Движение воздуха. Признак жизни.

А не затхлая, мертвая тишь тюрьмы, в которой онзадыхался, казалось, всю свою сознательную жизнь.

***

Приказ короля повис в воздухе между ними — тонкий,сложенный вчетверо листок бумаги, который был одновременно и щупом, и миной. СоИн взял его, ощутив под пальцами легчайшую шероховатость бумаги. Его лицооставалось непроницаемым, но внутри все кричало против. Это была слабость.Непростительная, опасная слабость, рожденная из одиночества и жажды сочувствия.Но Ли Джин был его королем и другом. Приказ есть приказ.

На следующее утро, еще до рассвета, Со Ин уже былна ногах. Он проверил посты, отдал распоряжения на день, совершил привычныйобход периметра — все с той же безупречной, механической эффективностью. Ночасть его сознания была занята другим: расчетом времени, маршрута, наблюдением.

Королевская библиотека открывалась для слуг,занимавшихся уборкой, с восходом солнца. Со Ин выбрал момент, когда старыйбиблиотекарь, ворча себе под нос, отправился в кладовую за метлами, а егопомощник дремал, прислонившись к стеллажу с конфуцианскими канонами. Бесшумно,как тень, Со Ин проскользнул в нужный зал. Воздух здесь был прохладен и пахстарым деревом. Он быстро нашел полку с историей Ки. Третий том был массивным,в кожаном переплете с потрескавшимся золотым тиснением. Как и сказал Ли Джин,между корешком книги и задней стенкой шкафа зияла узкая, темная щель.

Он замер на секунду, слушая. Тишина. Только скрипстарых балок где-то наверху. Быстрым движением он сунул сложенную записку вщель, протолкнул ее глубже пальцем. Бумага исчезла. Канал связи был открыт.Теперь оставалось ждать и наблюдать.

Но наблюдать приходилось не только запоследствиями. У Со Ина была своя, параллельная операция. Лейтенант Кан,«герой», спасший рекрута, уже начал свое восхождение. Его вывихнутое плечолечил придворный врач, ему выдали премию, и, что важнее, он стал чащепопадаться на глаза королю. Сегодня утром, например, Кан с отрядом как раз несслужбу у ворот в сад, куда Ли Джин часто выходил подышать.

Со Ин наблюдал за ним со стороны, с галереивторого этажа. Кан был молод, строен, с открытым, честным лицом, на которомчитались рвение и преданность. Он отдавал команды четко, держался сдостоинством, но без высокомерия. Идеальный образ молодого офицера. Слишкомидеальный.

Со Ин дал знак Чи Хуну, который тут же растворилсяв толпе слуг. Задача юноши — проследить за рекрутом, которого «спас» Кан.Откуда тот взялся? Кто его рекомендовал в гвардию?

Сам Со Ин спустился во внутренний двор инаправился к казармам нижних чинов. Он шел не как начальник с проверкой, а как свой,заскочивший перекусить. В столовой, пахнущей дешевым жиром и капустой, он селза общий стол с несколькими старослужащими сержантами. Разговор зашел онедавнем инциденте.

— Молодец, этот Кан, — с нарочитой небрежностьюзаметил Со Ин, разламывая лепешку. — Быстро среагировал. У нас таких нехватает.

Сержанты, уважавшие Со Ин за его прямоту исправедливость, охотно поддержали разговор.

— Да, командир, парень перспективный. И скромный.Не зазнается.

—Слышал, у него мать одна в деревне, больная. Все жалованьеим отсылает. Честный сын.

—И храбрый. На прошлой неделе, помните, тогокупчину он от грабителей отстоял у Восточных ворот? Сам против троих.

История обрастала деталями. Слишком быстро.Слишком гладко. Со Ин кивал, делая вид, что слушает с интересом, а в головевыстраивал картину: тщательно создаваемый образ. Герой, скромник, любящий сын.Приманка, созданная специально для Ли Джина, ценящего преданность и простоту.

Вечером Чи Хун принес первые результаты.

— Рекрута зовут Мин. Из дальнего пригорода. Вгвардию его рекомендовал некий мелкий чиновник из налогового управления.Чиновник этот… — Чи Хун понизил голос, — известен своими связями с гильдиейсборщиков долгов, той самой, что связана с Пёном.

Со Ин медленно кивнул. Все сходилось. Инцидент былподстроен. Теперь Кан должен был «естественным образом» сблизиться с королем.Возможно, через новое «спасение», уже на охоте или во время какой-нибудьпоездки. Или через демонстрацию преданности в критический момент.

— Хорошо, — сказал Со Ин. — Продолжай следить заМином. И найди того чиновника. Узнай, какие у него долги или слабости.

А пока нужно было следить за другим каналом —библиотечным. На следующий день Со Ин снова нашел предлог зайти в библиотеку.Он проверял, на месте ли записка. Она была там. Не тронута. Значит, королевалибо не решалась, либо не приходила, либо… играла в более глубокую игру.

Но Со Ин не был бы собой, если бы полагался толькона пассивное наблюдение. У него был другой план. Более прямой. Более жестокий.И связанный с той самой служанкой Аран, о которой говорила Ми Ён.

Аран была немолода, лет сорока пяти, с лицом, накотором привычка к доносам выгравировала постоянное выражение бдительнойугодливости. Она редко покидала женскую половину, но раз в неделю, вечером,отправлялась в восточное крыло, якобы навестить свою «кузину», работавшую впрачечной.

Со Ин проследил за ней дважды. Маршрут был один итот же. Но «кузина» оказывалась не простой прачкой, а надсмотрщицей, котораятакже докладывала Пёну. Они встречались в крошечной каморке за котлами длякипячения белья, где пар и запах щелока скрывали их разговор.

На третий раз Со Ин действовал.

Он выбрал момент, когда Аран, закончив свойкороткий визит, возвращалась обратно по длинному, плохо освещенному коридору,соединявшему служебные помещения. Здесь, вдали от парадных залов, царилиполумрак и сырость. Со Ин ждал ее в нише, где когда-то стояла статуя, нынеубранная.

Когда шаги Аран приблизились, он вышел прямо передней. Женщина вздрогнула, едва не вскрикнув, и отпрянула, прижимая к груди узелокс какими-то тряпками.

— Начальник стражи! — выдохнула она, узнав его, инемедленно опустилась в низкий поклон. — Простите, я не заметила…

— Встань, — сказал Со Ин, его голос в полутьмезвучал глухо и не обещал ничего хорошего. — Куда путь держишь так поздно, Аран?

— В… в покои королевы, господин. Я ее служанка.

—Знаю, кто ты, — перебил он. Он сделал шаг вперед,сокращая дистанцию. Он был намного выше и шире ее, и его силуэт в темнотеказался угрожающе огромным. — И знаю, куда ты на самом деле ходила. К своей«кузине» в прачечную. Вернее, к надсмотрщице Пёна. Чтобы доложить.

Лицо Аран побелело в полумраке. Она попыталасьсделать шаг назад, но уперлась спиной в холодную каменную стену.

— Я… я не понимаю, господин… я просто навестилародственницу…

—Не лги, — его голос стал тише, но от этого толькострашнее. — Я все знаю. Знаю, что ты обыскиваешь вещи королевы каждую ночь.Знаю, что докладываешь обо всем, что она говорит, что читает, даже о чеммолчит. Ты — ухо евнуха Кима в ее спальне.

Паника, чистая и бездыханная, исказила лицоженщины. Ее губы задрожали.

—Пожалуйста… у меня семья… дети… они заставили…

— Я знаю и про твою семью, — холодно продолжил СоИн. Он вытащил из-за пояса небольшой свиток и развернул его перед ее лицом,хотя в темноте она вряд ли могла что-то разобрать. — Твой сын, Хён, учится вшколе писцов. Талантливый мальчик. Твоя дочь замужем за мелким торговцем вквартале Индон. Они счастливы. Пока.

Последнее слово повисло в воздухе лезвием. Аранзадохнулась, ее глаза наполнились слезами ужаса.

— Что… что вы хотите? — прошептала она.

— Я хочу, чтобы ты продолжала докладывать, —сказал Со Ин, складывая свиток. — Но отныне ты будешь докладывать через меня.Ты будешь рассказывать им то, что я скажу. А настоящие новости, истинныечувства и действия королевы — будешь приносить мне. Если я услышу от своихлюдей, что через твой канал пошла информация, которой я тебе не давал… — онснова шагнул вперед, теперь так близко, что она почувствовала исходящее от негохолодное, металлическое дыхание. — Твоему сыну Хёну отрежут пальцы на правойруке. Все до одного. Чтобы он никогда больше не мог держать кисть. Твою дочь иее мужа обвинят в контрабанде и вышвырнут из города. А тебя… тебя найдут вколодце для сточных вод с перерезанным горлом. И всем будет все равно.