Мохнатые брови вомбата

Чтение — вот лучшее мучение!

Маркиз де Сад

Я редко увлечён и редко удручён.

Ты славно всё устроил, Боже:

Коль скоро все умрут, то смысла нет ни в чём.

А если не умрут, то тоже.

Д. Коровин

1

C. Как я стал полковником. С этой истории всё и началось — с того самого момента, когда я, скромный бухгалтер из губернского городка N, понял, что больше не могу терпеть запах тушёной капусты на обед. Не то чтобы я был гурманом, но после третьего подряд обеда с одним и тем же блюдом даже самый флегматичный человек начинает задумываться о сущем, первопричинах природных явлений и их изменчивости.

В тот день, когда я окончательно возненавидел капусту, по городу разнеслась новость: местный помещик, граф Прибейголова, был убит собственным поваром Еремеем Лупоядом— тот, видимо, устал от того, что граф требовал постоянно гнуть на него спину, или же между ними возник межклассовый антагонизм. В ходе расследования было установлено, что Еремей искренне и помногу сочувствовал пролетариату и отчасти беднейшему крестьянству. По нескольку раз на дню он восклицал: «Да что же это такое делается! Вы только посмотрите на этот гнёт, господа бывшие крепостные!». Убийство было настолько антигуманным и жестоким, что даже полиция, не говоря уже о разного рода родственниках покойного, зашла в тупик ещё на этапе опознания трупа, ибо граф был сам на себя не похож — он был весь ниже пояса измазан кровью и имел неаккуратные ножевые ранения в области пупка.

Я понимаю о чём ты подумал, дорогой читатель… но это не детектив, у меня было железное алиби. Я, между прочим, как раз в тот момент сидел в кабаке и пытался объяснить хозяину, что:

—…Борщ не должен быть цвета похоронного венка. Он должен быть как минимум — сангиновым, а как максимум — с мясом.

— Вот представь такую картину! — возражал тот. — Ты несёшься в белом, как свежие подштанники, батискафе по морским глубинам. Навстречу тебе проносятся женщины со стеклянными глазами и золотыми волосами, в простонародье зовущиеся русалками. При всём при этом навигация осложняется трёхмерной ориентацией…

— Но позвольте! — во мне проснулся дремавший многие годы ихтиолог. — От чего глаза этих прекрасных женщин стеклянны, а не оловянны, как у сталеваров, или деревянны, как у лесорубов?

— Из-за давления, дорогой мой! Из-за адского давления! На этих женщин оказывается гигантское давление нелёгким глубоководным бытом и к тому же толщей воды, которая накопилась в океане за миллионы лет его существования…

И тут — как грех среди ясного неба — в кабак ввалился самопроизведённый капитан местной самообороны, некто Пётр Оперкотович Забияка, с криком:

— Товарищи! Гражданская война, хвала Аллаху, началась! Хватай вилы и грабли и айда молотить озимые кто во что горазд!

При этом он так размахивал обрезком старого ружья наполеоновской эпохи, что чуть не выбил зубы местному коту сиамской породы по кличке «Мезозой».

Толпа, состоящая из одного пьяного сапожника, двух девиц с корзинами фальшивых бриллиантов и меня, бухгалтера с зарплатой в 12 рублей 45 копеек, тоже немного подшофе и Иван Килы — местного кабацкого поэта, замерла в оцепенении.

— Гражданская война? — переспросил я, отрывая кусок хлеба от бутерброда с селёдкой и протягивая его обезумевшему раненому коту.

— Да! Гарри Андреевич! — завопил Пётр Оперкотович. — Армия восстала против правительства!

— Какого правительства? — уточнил я. — Нашего или ихнего?

— Нашего! — он вновь замахал руками, да так энергично, что уронил лампу, устроив небольшой пожар в сердцах присутствующих. — Теперь мы будем воевать за справедливость!

— За что воевать-то? Изъясняйтесь яснее! От ваших недомолвок у местных барышень голова идёт кругом! — беспокойно вопросил я, пытаясь спасти свои записи о расходах на керосин от вандализма, и указывая носком левой ноги на раскрывших рты дам.

Тут в разговор встрял местный пьяница, дед Макабр, который последние три дня валялся под лавкой, как бы разыскивая утерянную во время перетягивания каната запонку, но сегодня почему-то ожил:

— Я знаю! Мы будем воевать за то, чтобы в кабаке не разбавляли водку!

— И за то, чтобы селёдку тоже не разбавляли — севрюгой! Доколе, граждане, мы будем терпеть эту камарилью? — неожиданно энергично, почти без пыли, вступила в разговор одна из девиц сивой породы — Агафья Косогривая, переломив ситуацию в гастрономический ключ.

— Это, господа, уже революция! — воскликнул почему-то молчавший до сих пор сапожник. — Всё как по писаному пошло! Вначале шёпот по подворотням, а потом императора на вилы! Такое я уже видел, в 1380 году, на Куликовом поле! Я тогда ещё мальчонкой был... По дворам скитался я, очень часто дрался я и учиться в школу не ходил!.. — он сопроводил свой монолог виртуозным танцевальным па с участием ступней и ладоней обеих рук.

Потом поэт Иван Кила со слезами на глазах прочел революционное стихотворение:

«Промозглым утром в сером году

Я на работу иду средь сотен сонных людей…

Какой тяжёлый день.

А там в светлом просторном бюро

Сидят, прищурившись хитро, творцы несвежих идей…

Какой тяжёлый день».

Дед Макабр вызвался сочинить на них музыку и петь её под лютню на городских ярмарках.

Так под аккомпанемент разбитой посуды и криков «Да здравствует свобода!» и «Можем повторить!» я ни сном ни духом оказался в рядах Народно-освободительной армии губернии N, где меня через сорок минут после зачисления произвели в полковники. Честно говоря, я даже не успел толком сообразить, на что подписываюсь. Меня просто поставили в строй, дали деревянную саблю из бузины и сказали почти серьёзно:

— Заклинание для активации опции «Коли!» твоей сабли – Авада Мудата, заклинание на заворот кишок — Крутиливерус. Теперь ты командуешь батальоном! Тяжёлое вооружение и снасти добудем с боями!

Вся наша армия, на тот момент, состоял из Петра, сапожника, двух фальшивых сестер милосердия и местного кота, который, по словам Петра, был единственным, кто умел читать карты и всегда знал, что в прикупе. Мой батальон состоял из меня… Дед Макабр по началу в армию вступать отказался, ссылаясь на возраст, за что Петр пообещал его в дальнейшем, после приобретения власти, приватно расстрелять. После смертельной угрозы дед вступить в армию согласился, правда с оговоркой на глухоту, и достал из-за пазухи краденый наган. Поэта Килу забраковали на этапе рекрутинга в силу того, что он, как выразился Макабр: «Малохольный!», что читает стихи проституткам, и что с бандюгами жарит спирт.

И вот под всеобщее ликование мы двинулись в сторону губернского штаба — то есть в сторону соседнего кабака, где, как гласила народная молва, окопались представители «местной буржуазии». По пути к нам присоединился ещё один «боец» — местный бездельник и философ-киник Бойка Квакмэн, который заявил, что «война — это отец всего, а мир — маманя всего!» и тут же упал в канаву, изображая пулевое ранение. Но его быстро подняли, потому что, как объяснил командующий нашей армией капитан-генерал Пётр, «у нас сейчас каждая сволочь на счету!». Бойка был определён в кавалерию с присвоением звания есаул, не бросивший коня.

В общем, так началась моя карьера полковника в армии, которая даже не подозревала, что она армия.

Мы шли всю ночь, распевая пролетарские песни типа: «Зачем ты ходишь пред тюрьмою?..» и «Зачем я, мальчик, уродился?..», сбились с пути, сожрали все припасы и в итоге оказались… у моего дома. На моём подоконнике стояла капуста и воняла, подчеркивая мою пролетарскую принадлежность.

— Вот он, вражеский штаб! — закричал Пётр Оперкотович, указывая на флигель нашего дома, в котором проживал мой сосед Сосипатр. — Там прячется враг!

— Какой враг? — спросил я. — Мой сосед? Он же агроном! Хотя зачем-то разводит сусликов!

— Агроном — это маска! — заявил Пётр Оперкотович. — Сейчас каждый суслик— агроном! — и первым бросился в атаку.

Так началась гражданская война, кровопролитная и беспощадная.

Расправившись с моей капустой и остатками пива из соседских припасов, мы, расквартировавшись на соседской кухне решили разработать тактику и стратегию, которые, подобно древнеегипетскому калейдоскопу, так и роились в голове Петра.

Пётр для наглядности разложил на столе картошку и игральные карты. (Позже так стали поступать многие великие полководцы.)

— Вот мы… — объяснял он, выкладывая в центр стола ровненькую во всех отношениях картофелину. — А вот Бастилия! — прокричал он и бросил на край стола другой, уже подгнивший корнеплод.

Потом он вытащил из колоды вальта, даму, короля треф и лихо бросил рядом.

— Стремительный блиц крик, и мы на коне! — он не глядя, шулерским движением, достал из колоды туза пик и, показав всем присутствующим, засунул обратно в колоду. — Оружие мы могли бы раздобыть в домике для инвалидов, но там нет патронов. Это знает каждый мало-мальски разбирающийся в оружейном деле левша.

— Точно! — вмешался в разговор контр-адмирал Бойка Квакмэн. Он за время похода решил перейти из кавалерии в моряки, с присвоением себе соответствующего воинского звания:

— И пущай пиштоли больше кирпичом не чистют!

После этих слов Пётр подошёл к Бойке, что называется впритык, горячо обнял, поцеловал его и произнёс с надрывом:

— Зови меня просто — Пьер! — потом Пьер жаловал ему шубу из бобра, которую он надеялся с боями отбить у буржуазии в будущих походах и сражениях.

Бойко награду принял с достоинством, не распуская нюни, просто расцеловав руки Пьера.

— Потому идем прямиком на Бастилию! Там сейчас, если я не ошибаюсь, верховодит маркиз де Лоне. — продолжил Пётр, нахмурив брови, и так же виртуозно, не глядя, достал из колоды короля бубен и бросил его на стол и подобно заправскому пирату вонзил в него кухонный нож.

— Если под Бастилией вы имеете ввиду нашу старую тюрьму, то сейчас ей руководит капитан Мандрат Непейжижа. Он по ряду неудачных генетических случайностей является моим кузеном, если это иностранное слово уместно в данной революционной ситуации, — конкретизировал я обстоятельства.

— Какая разница, товарищ полковник, кто чей родственник! — воскликнул Пьер. — Революция не знает регалий и кровных уз! Революция сметает всё это в один сусек и с остервенением скребёт там своими натруженными, неуёмными ручищами до образования сдобной сферической формы типа Колобок!..

После этого Пьерова спича дамы, сидевшие поодаль на лавке, захлопали в ладоши, сняли лифчики и бросили их Пьеру, таким образом по достоинству оценив его аллегории.

Ознакомившись с нашим планом, сидевший в углу сосед попросил развязать его и с пылкой старческой удалью возжелал присоединиться к нашему беспощадному бунту, пообещав экспертное содействие в вопросах распределения земельных угодий, если на то будет божья воля.

Пьер игнорировал увещеванья и, посмотрев на соседа Сосипатра с презрением и однозначно подмигнув Агафье, воскликнул:

— Господа! Камрады! Нет, не так!.. Товарищи! Именно так отныне мы будем называть друг друга и других наших товарищей. Выступаем на рассвете! Постарайтесь сегодня уснуть!..

— У меня есть план. Я хочу быть вначале наставником душевного больного, а потом секретарём генерала. — просипел изрядно захмелевший Подкаблучников и упал.

Его аккуратно вынесли на крыльцо и положили на бок, на случай неконтролируемой блевоты.

Вся гвардия разбрелась по дому в поисках ночлега и вскоре притихла, как того требовал установленный Квакмэном комендантский час.

2

C(♯). Утром все проснулись немного помятыми, но одухотворёнными и возбуждёнными. Дамы организовали ромашковый чай, а я раздобыл кренделей с маком и воблы. Ночью предсказуемо пропал Сосипатр, но об этом никто не пожалел, так как все понимали, что он мелкобуржуазный недобитыш, и что с ним всё равно пришлось бы рано или поздно кончать самым решительным образом, как того требовал товарищ Карл Маркс. Комнату его экспроприировали, заколотив дверь гвоздями. После завтрака и минутного митинга, на котором нашей армии было присвоено имя Франсуа Мари Шарля Фурье, наша армада двинулась в направлении тюрьмы, она располагалась на улице Наркобаронской.

Когда мы подошли к воротам тюрьмы и приготовились к штурму, ощетинившись вилами и граблями, нам навстречу вышел мой кузен Мандрат, лучезарно улыбаясь с раскинутыми для объятий руками. Он был одет в парадный мундир и душевную улыбку. Мундир сидел на нём так, как сидит на дачном заборе выцветший плакат «Милости просим»: с достоинством, но без особой надежды на соответствие размерам. Пуговица на животе держалась из последних сил.

Зато улыбка капитана была такого масштаба и такой теплоты, что при ней мундир казался уже не зловещим одеянием служителя карательного аппарата, а чем-то вроде домашнего халата, в котором хозяин выходит встречать дорогих гостей.

— Bienvenue au saint monastère — просто, без обиняков заявил он. — Прошу, прошу! И давайте без церемоний!

— Живёшь в России, говори по-русски! — в той же валюте отреагировал на приглашение Пётр и по наспех написанному вечером уставу сплюнул через передние зубы.

Все посмотрели на Петра со старославянским уважением, какое в наше просвещённое время обыкновенно выражается не в поклонах и земных падениях, а в том, что окружающие временно перестают жевать и моргать. Дамы предприняли книксен; одна из них — Дуняша, та что постарше — с такой основательностью, будто падала не в реверансе, а в обморок, и была при этом готова лежать до весны.

— Милости просим! — загудел капитан, — Заходите, заходите! Гостями мы завсегда будем довольны!

Далее мы, повинуясь невиданной силе обаяния капитана, двинулись внутрь тюрьмы, но при этом соблюдая революционную осторожность, беспрестанно, как тати, оглядываясь по сторонам. Коридор был длинный, мрачный и вымощен такой тишиной, какая бывает только в местах, где люди временно лишены права на разговор. По стенам бежали какие-то трубы, и с каждой капало.

Дамы шли, держась за руки, и тихо перешёптывались, как две монахини, которых по ошибке занесло на скачки. Одна спрашивала другую:

— Агафья, а это правда, что здесь расстреливают?

— Не знаю, — отвечала Агафья с достоинством. — Но зато здесь тепло.

Кабинет капитана оказался просторным помещением, обставленным с той тяжеловесной солидностью, какая свойственна канцеляриям, где решаются вопросы не только служебные, но и человеческие, причём первые— в самую последнюю очередь. На стенах висели портреты императора, и с каждого он смотрел так, будто лично вас знает и всё о вас уже решил.

В кабинете стояли: самовар и водка, причём как-то нарочито напоказ. Самовар — медный, начищенный, блестел так, что в нём можно было увидеть своё будущее. Водка же, напротив, стояла в графине из мутного стекла, и будущее в ней не отражалось — только настоящее, да и то приблизительно.

— Садитесь, дорогие! — пригласил капитан, указывая на стулья с такой широтой жеста, будто предлагал не казённую мебель, а свободу вероисповеданий. — Чайку? Или, может, чего покрепче? У нас, знаете ли, так ещё с печенегов заведено: сначала конвой, потом — банкет!

Опытный Пётр, который в подобных ситуациях был, что называется, тертый калач и пережил столько, сколько иным хроникёрам на три биографии хватит, в начале налил водки деду Макабру. Дед Макабр — старик крохотный, сморщенный, похожий на высохшее яблоко, но с глазами такого пронзительного оттенка, что, казалось, он видит сквозь стены и читает мысли через две комнаты, — принял стакан с видом ветхозаветного пророка, которому, наконец, принесли Грааль с нектаром. Понюхал, поморщился, перекрестился и выпил одним глотком, как лекарство. Потом посидел, прислушиваясь к собственному Атману, как опытный диагност к пациенту, и, убедившись, что организм и внутреннее я не выразили протеста, кивнул Петру: дескать, жив, можно продолжать.

И только тогда, убедившись в её безопасности — имеется в виду водка, а не способность деда Макабра выживать после употребления сомнительных жидкостей — Пётр принял её сам.

Выпил не спеша, с чувством, с толком, с расстановкой, как человек, знающий, что торопиться в этом деле — значит потерять не только удовольствие, но и, возможно, способность стоять на ногах.

Капитан Непейжижа смотрел на эту церемонию с добродушным любопытством, как смотрит крестьянин на то, как кот проверяет молоко.

Потом, нарушив протокол, так как это обычно делают в начале, на вышитом крестиком полотенце мордатый ефрейтор по фамилии Подпитыш вынес нам Хлеб с солью.

— Прошу покорно, — сказал ефрейтор голосом, от которого по коридору прошёл лёгкий сквозняк.

Но Пётр, осмотрев хлеб-соль тем самым хозяйским взглядом, каким опытный пекарь осматривает чужой каравай, распорядился экспроприировать оный в пользу продразверстки и отправить в голодный Петроград.

Подпитыш отдал полотенце с таким выражением лица, какое бывает у ребёнка, когда у него отбирают игрушку и говорят, что он вырос. Но перечить не посмел — Пётр обладал той особенной властностью, которая не нуждается ни в чинах, ни в мундирах, а держится исключительно на том, что человек с нею родился, а не выучился.

Потом застолье как-то перетекло в салонные беседы и подозрительный сапожник, находившийся у нас в чине улана первой статьи, поинтересовался у капитана его мнением о переустройстве государства. Капитан немного подумал и ответил просто:

— Есть вещи, за которые страна должна разрушаться и перезапускаться; и к числу таких вещей относится не только пытка как главный народный промысел, но и создание системы отрицательной селекции во всех областях государственной жизни, и абсолютная пассивность как залог выживания, и систематическое уничтожение всего смелого и талантливого с последующим многолетним оплакиванием, и циничнейшая государственная ложь на всех уровнях, и вырождение во всех областях, на фоне которого упадок Рима выглядит триумфом воли и хорошего вкуса.

После этого спича Капитан Непейжижа был зачислен рядовым в нашу гекатомбу с испытательным сроком в сорок сороков.

Далее были неловкие притирки и извинения и после непродолжительного митинга и перевооружения в складах тюрьмы, мы отправились освобождать томившихся в застенках наших революционных товарищей, или как говорил дед Макабр: «Жертв режиму». Состав «жертв режиму» впечатлял… Четверо фальшивомонетчиков: Казьма Худобздуев — фальшивомонетчик и брачный аферист, Ибрагим Дудуев — больше известный как «Красавчик Джо», болгарин Братан Кармазов, известный тем, что сдал охранке своего сводного брата, и Иван Подкорытников — фальшивомонетчик и псевдоветеринар, угодивший за решётку за сожительство со свиньёй. Едва выйдя за ворота, все, кроме болгарина, благополучно растворились в толпе. Дальше было двое душевнобольных, один из которых воображал себя Марией Антуанеттой, а второй возжелал присоединиться к нам в статусе полкового барабанщика. Был, правда, ещё один молодой аристократ — господин Кукишев, которого семья упекла в тюрьму за роман с собственной сестрой. Тот сказался одноногим и участвовать в боевых действиях наотрез отказался. Когда же я указал ему на наличие обеих ног он рассмеялся мне в лицо и заявил, что одна нога у него чугунная и приставлена к туловищу для равновесия. Говорят, что за неделю до этого из «Бастилии» перевели Иосифа Джубашвили — исключительно потому, что тот орал в окно через жестяную трубу, будто революционеров внутри режут на куски, и мешал спать охране. Но позже, под пытками, выяснилось, что всё это россказни охранки.

Да, Пётр, он же Пьер, как он называл себя вне баталий, послал письмо своему дяде художнику Жану Пьеру Уэлю, чтобы тот запечатлел это эпическое событие на полотне, но выяснилось, что тот давно умер, и письмо затерялось где-то в Европейских бюрократических почтовых коридорах.

В общем, на поверку, освобождённые оказались нам вовсе не товарищами, а гнидами казематными. Однако в здании тюрьмы нам удалось разжиться не только оружием и патронами, но и динамитом. Теперь мы были вооружены до зубов, но у нас пропала стратегическая нацеленность. Бродить по городам в поисках Чевенгура нам было неинтересно, потому мы отступили на ранее освоенные кормовые базы, в область кабака товарища Наливайки, где решили дожидаться подхода основных сил.

Интересный исторический факт. Спустя годы тюрьму в итоге разобрали до основания. Но и тут не обошлось без прозы жизни. Предприимчивый строительный подрядчик Василий Чубайсин быстро сообразил, что к чему. Он нанял рабочих, разобрал нашу «Бастилию» на кирпичи, вырезал из них миниатюрные копии тюрьмы и распродал их по всей губернии в качестве сувениров.

Истории не нужны факты, ей нужен красивый символ. Чтобы начать великую революцию, не обязательно штурмовать цитадель зла. Достаточно разгромить полупустой склад с порохом, выпустить на волю четырёх мошенников и двух сумасшедших, а потом продать кирпичи туристам.

3

D(♭). После возвращения в штаб все как-то приуныли, потому что всех накрыла постреволюционная хандра и осознание того, что нужно будет что-то делать с инфляцией и прибавочной стоимостью. Из всего комсостава Маркса прочел один я. Мой кузен тоже был грамотным, но, во первых, он был пока ещё рядовым и не сознательным в революционном стиле, а во-вторых, одним Кантом и Гегелем сыт не будешь. В общем, нам пришлось учредить временное правительство и срочно начать подготовку к залоговым аукционам. Пьер назначил себя премьер-министром и верховным главнокомандующим, на западный манер. Я был назначен ответственным за экономический блок. За культуру и рекрутинг, объединённые в один блок, отвечал улан первой статьи, бывший сапожник — Пантелеймон Подкаблучников. Министрами здравоохранения были назначены Дуняша Кулакова и Агафья Косогривая, до восстания промышлявшая ворожбой на кофейной гуще. Министром спорта — дед Макабр, а министром пропаганды — Бойка Квакмэн. Присоединившийся в последний момент болгарин Брáтан Кармазов был принят на испытательный срок начальником над интернационалом. Да душевнобольной Дмитрий Сергеевич Глинкин, как обладатель шикарных усов, был назначен пресс-секретарём и начальником министерской канцелярии, а второй его собрат по душевной болезни — Федул Соплин как единственный обладатель очков был зачислен начальником расстрельного отряда и продразверстки. Остальные участники восстания были означены рядовыми и поставлены на довольствие согласно штатному расписанию.

Когда правительство было сформировано, было решено начать работать как проклятым над созданием первого в мире государства, где власть принадлежит всем, но это оказалось не так-то просто, потому мы решили начать работать завтра, а сегодня праздновать победу, потому что это дело было несложным и не требовало каких-то особых профессиональных знаний и навыков. Хозяин кабака притащил откуда-то экспроприированный именем революции у него же граммофон, и все начали танцевать революционный танец марсельезу. Вдоволь натанцевавшись, мы принялись устраивать революционный диспут. Революционный диспут от обычного отличают: горячность, с которой ведётся диспут, и кожаные тужурки, в которые должен быть облачён президиум диспутствующих. Когда все формальности, кроме курток, были соблюдены, Пётр для порядка прокашлялся и начал:

— Слово для произнесения первого спорного тезиса предоставляется… — он обвел всех испытующим взглядом несколько раз, а потом молча указал пальцем на Квакмэна.

Тот нисколько не удивился такому выбору Пьера и тоже прокашлялся, чтобы, так сказать, соблюсти революционный регламент:

— Про разного рода революции, товарищи, я знаю преимущественно из книг, коими меня пичкали малограмотные родители. Но, несмотря на это, я имею ясное представление о целях и задачах революции. Основной движущей силой революции является террор, поэтому я предлагаю завтра же утром начать продразвёрстку и еврейские погромы.

— Я бы советовал начинать не с евреев, — произнёс Федул Соплин, поднявшись с места и вытянув руку в направлении Палестины.