Мохнатые брови вомбата

— Это почему это? — спросил Дмитрий Сергеевич.

— А потому, — в разговор вошёл Пантелеймон Подкаблучников, — что евреи не классовые враги! Они, в сущности, смешны своим способом существования, они очень смешной народ. Их бытие – пародийно, жизнь их – непрекращающийся фарс… Они ухитряются быть смешными даже тогда, когда им совсем не до смеха. А им, надо сказать, почти никогда не до смеха.

— Да жидов оттого и колотят, что они — бабы: как русские мужики своих баб. Жиды — не они, а оне. Лапсердаки их суть бабьи капоты: а на такого кулак сам лезет. Сказано — «будешь биен», «язвлен будешь». Тут — не экономика, а мистика; и жиды почти притворяются, что сердятся на это, — с горячностью выпалил дед Макабр.

— Я согласен с товарищами! —поддержал я диспут.

— А позвольте узнать вашу девичью фамилию, товарищ полковник? — ехидно поинтересовался у меня душевнобольной Дмитрий Сергеевич, не вставая с места, хотя слова ему никто не давал.

Видимо, свежа ещё была память об Альцгеймере, скрутившем его прошлой зимой.

— Моя фамилия Поххер, Гарри Поххер, но это не имеет отношения к данному вопросу! — ответил я с максимальной невозмутимостью.

— Позвольте с вами не согласиться! — не унимался Глинкин. — Мы должны начать чистку с наших рядов, а уж потом обратить свой взор на учреждения культуры и прочие консерватории.

Слово «консерватории» он иллюстрировал пантомимой, изображая вьющиеся пейсы.

— Мой род берёт свое начало с Уральских гор и равнин и далее, от плодородных угодий Поволжья и Сызрани, до бескрайних степей Калмыкии, — совсем по детски начал я оправдываться. — Если бы моя фамилия была к примеру Розенталь —«долина роз» или Гольденберг — «золотая гора», я бы мог с вами согласиться, но старославянский корень «похер» явно указывает на моё древнерусское происхождение, скорее с половецким уклоном.

— Не мути воду, Глинка! — вступился за меня Пьер. — Товарищ полковник в боях доказал свою преданность делу революции.

После этих слов Пьера Квакмэн встал со своего насиженного места и заехал Глинкину в зубы, тот заскулил и забился в угол. Этот акт насилия вызвал у всех подозрение Квакмэна в жидомасонстве, но от взгляда на его огромные кулачищи, подозрения рассеялись абсолютно у всех.

После неловкой паузы Дед Макабр встал, подошёл к граммофону и перевернул пластинку. Из трубы забасил Шаляпин, все притихли, как на поминках. Макабр снял валенки и прошелся по кругу, по-медвежьи косолапя, в танцевальном припадке, хлопая себя со всей дури руками по всем местам. Все зааплодировали, так как пассионарность деда завораживала и побуждала. После цирковых этюдов дед перешёл на цыганочку, а потом на мазурку. Вторая дама нашей гекатомбы по имени Дуня и фамилии Кулакова не выдержала и, сорвав с себя хиджаб, тоже бросилась в пляс, изображая царевну лебедь из известного балета.

— Талия осиная, а ебло лосиное! — шепнул мне на ухо Пьер.

— Но нужно заметить, — возразил я тоже шёпотом, — что она на полголовы его выше и на целую голову умнее.

— Лучше торт посыпать солью чем, допустим, канифолью! — ловко парировал Пьер в поэтическом ключе.

В общем диспут удался. И, как говаривал, то ли Пушкин, то ли Кюхельбекер «Кто между нами жил — тот в цирке не смеется!

Далее было принято решение создать свой печатный орган. Пантелеймон предложил издавать журнал «Красный подкаблучник», но министр пропаганды Бойка настоял на боевом листке под названием «Коленный сустав революции». Название и формат издания всем понравились и были одобрены, что было запротоколировано Дуней, которая по заданию штаба армии вела зашифрованный в шумерском стиле протокол собрания.

Редактором и автором передовиц был назначен мой кузен Мандрат. Он с охотой взялся за новую должность, предложив разместить в боевом листке рекламу бани, в которой он был на паях. Узнав сумму поступления от рекламы в партийный бюджет, все охотно согласились с тем, что НЭП необходим на первом этапе становления молодого свободного государства. К стати, забыл сказать, что нами была создана революционная партия под хлестким названием «Госпитальеры пролетариата». Все, кроме моего кузена, были в неё приняты единогласно, даже хозяин трактира Сигизмунд Наливайка, правда под дулом Макаброва нагана. С него же как с гражданского под тем же дулом, были получены и первые партийные взносы. Штаб партии и заседания временного правительства было предложено перенести в здание присутственных мест. День шёл к логическому финалу, потому было принято решение не расходиться по домам, а завтра со свежими силами начать осаду почты, телеграфа, вокзала. Для этого решительного штурма Мандрат предложил Пьеру, чтобы тот послал Пантелеймона нанять негров.

— Как известно, —горячо рассказывал он, — в войне против Парагвая аргентинские чернокожие батальоны отправляли в такие атаки, откуда возвращались только полковые барабаны, а белые солдаты оставались целёхоньки!

Но Пантелеймону как-то удалось всех убедить, что «…к завтраму мы негров в таком количестве никак не раздобудем!»

В финале, по совету случайно зашедшего пропустить рюмочку извозчика, было решено произвести выстрел из носового орудия какого-нибудь более-менее подходящего крейсера, если таковой будет обнаружен в наших лесах. Если крейсера не сыщется, то решили пальнуть из цирковой пушки, посадив в неё какого-нибудь мягкотелого чиновника, выкрашенного в зелёный цвет нашего флага.

4

D. Утро, как мы и предполагали, настало. После плотного завтрака и ещё более плотного бранча было принято решение с захватом административных объектов погодить. В запале революции все как-то подзабыли о днях недели. Когда же я обратил на это внимание Пьера, тот волевым решением отменил скоропалительный штурм, резонно перенеся его на понедельник.

— В понедельник они нас не ждут! — кричал Пьер и бил палкой колбасы в барабан Глинкина. — Вспомните битву при Платеях. В понедельник мы как снег на голову им свалимся!

Доводы были железными, и вся наша законодательная, да что там говорить… и исполнительная власть с ним безусловно согласились. Решение о переносе штурма записали огрызком карандаша на полях нашего боевого листка, между передовицей о вреде прибавочной стоимости и коммерческим объявлением о пропавшей козе.

Сигизмунд Наливайка явился из погреба с пустым ведром и лицом, на котором читалась та особая скорбь, что бывает у интендантов, обнаруживших пустоту там, где ещё вчера имелась плотность субстанции, и сообщил нашему войску, что провиант кончился, и что необходимо немедленное его пополнение, если мы хотим избежать каннибализма и голодомора, как в Ирландии. Было решено сегодня же начать продразвёрстку, но без перегибов на местах. Пьер особенно подчеркнул, что «перегибы на местах» означают не то, что можно гнуть своё на месте, а то, что не следует допускать излишеств, злоупотреблений и прочего, что компрометирует высокое звание революционера первой волны.

Для продразвёрстки был создан летучий отряд, состоящий из трёх до зубов вооружённых пролетариев и одного товарища женского полу — Дуни Кулаковой, ещё недавно морально и физически угнетённой, включая туловище, а ныне во всех смыслах раскрепощённой. Все трое бойцов отличались широкими плечами, сдержанностью в речи и готовностью к действию, которая компенсировала отсутствие военной выучки и навыков отъёма продовольствия. Летучим же отряд являлся не в смысле быстроты, а в смысле той лёгкой, почти воздушной непредсказуемости, с какой он мог появиться где угодно и так же исчезнуть, оставив после себя пустые полки и смутное чувство благодарности у тех, кто не успел спрятать провиант. Из материально-технического обеспечения отряду была придана кибитка, экспроприированная у бродячего цирка Шапито вместе с глотателем шпаг, который проявил неподдельный интерес к нашему делу и любезно согласился править кибиткой. Глотатель был худ, бледен и носил на шее след, оставленный шпагой, которую как он утверждал, однажды проглотил не туда — след, придававший ему вид человека, навсегда удивлённого собственным выбором профессии.

Пьер стоял на крыльце штаба, провожая отряд взглядом, и колбасой, которой он уже не бил в барабан, а просто держал, как держат знамя — под мышкой.

— Без перегибов! — крикнул он вслед.

— Без переги-и-бов! — ответила Дуня из кибитки, и голос её, звонкий и ясный, прилетел к нам вместе с пылью…

Барабан Глинкина молчал. Понедельник был ещё далеко.

Через пять часов продотряд вернулся в штаб, правда с небольшими потерями. Глотатель шпаг — товарищ Шри Бирумаломалай, в миру — Тарас Прихлебайло, погиб при невыясненных обстоятельствах при экспроприации сала в подвале лавки под названием «Прихлебайло и Ко». Правда, тела погибшего никто не видел, кроме экспроприированного лавочника, но тот клялся на крови какого-то Джонстона Маккалли, что видел, как глотатель был убит рапирой в молодецкую грудь каким-то негодяем в чёрных: плаще, шляпе и маске и назвавшимся неким Зорро. После этого кровавого эпизода Квакмэн, чтобы сохранить жизни оставшихся бойцов, решил срочно свернуть операцию и доложить о случившемся Пьеру.

Пьер, который только что вышел из трактира, застёгивая рубаху и приглаживая волосы, будто собирался выступать на митинге, а не слушать отчёт о спецоперации, осмотрел набитую провиантом кибитку и сказал:

— Рассказывай!

Выслушав доклад, он похвалил Квакмэна за военную хитрость и назначил его начальником отдельного чрезвычайного отдела по борьбе с контрреволюцией и прочей нечистью, сокращённо — ООН.

Остаток вечера наша армия провела в поминках по товарищу Бирумаломалаю. На поминки по приглашению Квакмэна пришёл свидетель славной кончины героя — тот самый лавочник. Он, глотая слёзы, сообщил нам новые подробности трагедии. Что де перед смертью, на последнем дыхании, герой сообщил ему, о том что отцовская его фамилия была не Прихлебайло, а Жуйборода, и что мать его была крестьянкой и выносила его в своих внутренностях рядом с тёплым пережёванным ржаным хлебом, и по сути своей он более крестьянин, чем артист буржуазного интертайнменту. Что де, если он всё это расскажет его боевым товарищам, то ему из партийной казны выдадут десять рублёф. Женщины от таких жалостных фактов непременно заплакали, вспоминая мощные предплечья и луженую глотку героя, а мужчины угрюмо молчали, лишь изредка, с элементами ламентации, читая с листа изящно составленные Мандратом, панегирики. Денег, правда, ему не дали.

Ночь прошла уже в приподнятом настроении, в предвкушении предстоящей битвы. К часу ночи приглашённый цыганский оркестр заиграл какую-то чудесную музыку. Музыка та, содержала — и это, пожалуй, наиболее точное определение — некие центробежные силы. Она буквально разбрасывала людей в разные стороны, и каждый, кого она касалась, пускался в пляс с такой отчаянной, экзальтированной решимостью, словно это был последний танец в его жизни. Что, учитывая предстоящий понедельник, могло быть не так уж далеко от истины. Первым, как обычно, начал дед Макабр, он танцевал, как рубил дрова: мощно, прямолинейно и с грозным сосредоточением лесного разбойника.

К трём часам ночи танцы перешли в стадию, которую в старину деликатно называли «Рагнарёк». Это выглядело как битва богов и стихий. Одни были как Сурт, другие Ёрмунганд, третьи — асы и великаны. Они не обнимались и не кружились, а сталкивались, отскакивали и замирали в напряжённых позах. В апогее, кто-то — кажется, это был всё таки Квакмэн, хотя он потом клялся, что нет — вытащил револьвер и пальнул в небо. Звук был такой, будто лопнул весь небосвод разом. Через минуту стреляли уже все. Палили в небо, в звёзды, в общем направлении вверх, что было, по крайней мере, безопасно — если не считать одной пули, которая срикошетила от водосточной трубы и разбила окно на втором этаже дома, на что Федул Соплин заявил, что окно, скорее всего, было старое.

Стрельба продолжалась около получаса, после чего выяснилось, что патроны кончились. Это открытие было встречено минутой молчания, которая, впрочем, не показалась вечностью, и которая была прервана Пьером, сказавшим с глубокой мудростью, достойной записи в анналы:

— Что ж, товарищи. Если патроны кончились, значит, это кому-нибудь нужно. Это не повод для расстройства. Это повод для сна.

За сим и решили закругляться. Раскрепощённые создавшейся атмосферой революционной вакханалии женщины выбрали с той безошибочной точностью, с какой магнит выбирает железо, Пьера и Квакмэна как наиболее достойных революционного женского внимания и отправились с ними к Наливайке, в номера над трактиром. Мы же улеглись на лавках, кто где попало, завистливо провожая взглядом хохочущие парочки.

Я лежал на спине, смотрел в потолок, по которому ползла трещина, похожая на молнию, и слушал далёкий, приглушённый, но отчётливый хохот, доносившийся из номеров над трактиром. Зависть — чувство, которое положено подавлять в человеке нового времени — поднималась где-то в районе солнечного сплетения и поднималась медленно, неотвратимо, как тесто на дрожжах.

— Завидуешь? — спросил Глинкин из-под раздобытого где-то тулупа, не открывая глаз.

— Не без того, — признался я.

— Правильно, — сказал Глинкин. — Зависть — двигатель прогресса. Без зависти не было бы ни революций, ни женитьб, ни разводов, ни религии. Ложись и завидуй спокойно. Завтра ещё один день. То есть уже сегодня. То есть уже вчера. Какой сегодня день, кстати?

Я вспомнил, что мы так и не решили этот вопрос.

— Понедельник, — сказал я на всякий случай.

— Вот видишь, — ответил Глинкин и захрапел.

Утро, как мы и предполагали, наступало с неотвратимостью приговора. Сначала оно подкралось серой полосой на востоке, потом растеклось по крышам бледной рябью, и, наконец, обрушилось на нас во всей своей безжалостной ясности. Петух, зарезанный ещё накануне Подкаблучниковым «для поднятия общего тонуса», пел в курятнике, а в чугунке, окружённый лавровым листом и морковными звёздами. К нему присоединились остатки вчерашней каши, ломоть сала толщиной в мизинец, три варёных яйца и горка картофелин, которые Пьер собственноручно выкопал на огороде, не спросив, разумеется, ни у хозяев, ни у огорода. Прокомментировав, правда, своё действие наблюдавшему за ним соседскому коту следующим спичем:

— Для войны нужны кое-какие способности, человеческие качества, минимальная солидарность и прочее — одного страха перед хаосом и веры в свою исключительность недостаточно.

Кот почему-то на это ничего не ответил.

Так как прощание с героем и прочие революционные мероприятия вчера затянулись, мы решили выступить после обеда.

— После обеда они нас точно не ждут! — рассуждал Пьер. — На заре ещё куда ни шло, но не после обеда. После обеда — никогда!

Подкаблучников одобрил действия начальника и отпросился на полчаса принести самогона, который якобы гнала его знакомая повитуха и настаивала на младенческих пуповинах для продления жизни.

После обеда мы все высыпали во двор, на митинг. Дед Макабр решил салютовать началу нашего наступления выстрелами в воздух из своего нагана, но оказалось, что патронов у него, как он выразился: «Хуй нанэ!». Патроны, впрочем, отсутствовали у всего воинства. Слишком велико было наше вчерашнее возбуждение, слишком беспечно было наше ночное мероприятие, слишком дерзкими — клятвы, и слишком лёгкими — обещания. Тогда Пьер, полистав для вдохновения найденную им в номерах у Наливайки Илиаду Гомера, объявил:

— Пойдём в штыковую. Как сказал наш революционный поэт Гомэр: Пуля — дура, а штык —молодец!

Его поддержал Бойка Квакмэн, как бывший начальник пропаганды и обладатель лужёной глотки, он прочитал написанное моим кузеном воззвание:

— Решение реализовать проект нового мира требует большой смелости! — проорал он как роженица из Рязани и обвел нас орлиным взором. — Смелости для того, чтобы создать новые формы. Не содержание, а именно формы. Не случайно эйдосы у Платона — это формы. Мы все похожи, но не тем, что один и тот же гной течет в наших трубах, а смелостью, прожигающей любые преграды на своём пути!

Своей пламенной речью он хотел вынудить всех рвать на себе одежды, как рвут их в трансе Антильские негры перед образом святой Барбары…

На деле же, он сорвал бурные аплодисменты и одобрительный возглас деда:

— Хорош трепаться! Айда буржуев валить!

Подкаблучников начислил для храбрости всем по революционной стограммовке.

Мы выстроились «свиньёй» и двинулись навстречу смертельной опасности. Сапожник затянул «Чёрного ворона». Его голос был звонок, а поступь наша легка, как у молодых сайгаков.

5

D(♯). Перед нами предстало здание присутственных мест. Мы остановились поодаль и замерли в ожидании воображаемой контратаки, но контратака не являлась. Простояв так четверть часа, наша «свинья» начала роптать изнутри, но Пьер вовремя спросил закурить у спешившего мимо с обеда Апполинария Колотушкина — мелкого чиновника, известного тем, что имел пять детей одного возраста от разных жён:

— Уважаемый! Закурить не найдется? А то мы тут поиздержались в пылу революционных бурь.

Пьер явно заискивал, чем вызвал ревность у Агафьи.

— Вы же знаете, Пётр Оперкотович, я не курю, — ответил Колотушкин и хотел было пробежать мимо, но, увидев боевой порядок и решительный настрой нашей гекатомбы, остановился:

— Вы что же, на штурм никак не можете решиться? —он подошёл к мнущейся в арьергарде Агафье и подмигнул, потом повернулся к Пьеру. — За тридцать копеек могу провести вас через служебный вход. А за пятьдесят в кабинет градоначальника. Манифесты любой сложности — по пятаку. Текст аграрной реформы — три рубля. Приветственная речь на первом партийном съезде — червонец.

Пьер молчал. Дуняша торопливо конспектировала на коленке прейскурант. Мы опустили вилы и ждали решения верховного.

Наконец Пьер как бы вышел из забытья и зловеще прошептал на ухо Колотушкину так внятно и отчётливо, что все услышали:

— Реформу за два рубля отдашь?

— Побойтесь бога, Пётр Оперкотович! Вы же знаете моё материальное положение! Мне же нужно деток в гимназию определить и к тому же...

Не успел он закончить излагать своё бедственное материальное положение, как из центрального входа показался начальник жандармерии Василий Аристархович Харин в сопровождении двух дюжих жандармов, которые вели под руки какого-то крепкого человека грузинской наружности, явно неблагородного происхождения. Они остановились на крыльце и после непродолжительных наставлений Харина и акробатического раскачивания жертвы выкинули пролетария на мостовую. Ловкий Харин успел напутствовать летящего беднягу увесистым пенделем. Мы вновь ощетинились вилами.

Грузин упал в аккурат к ногам Квакмэна, стоящего в авангарде «свиньи». В этот момент Харин увидел нашу контубернию. Он театрально поднял свои меховые брови к небу и медленно достал наган. Сопровождавшие его жандармы, переглянувшись, тоже достали пушки.

Наша армия побросала вилы и направила свои пылающие взоры и не имевшее патронов огнестрельное оружие на противника. Мы имели численный перевес. Об отсутствии патронов Харин, естественно, осведомлен не был, если только среди нас не было крота, ведь в те времена у охранки были длинные руки. В этой сцене, для усиления художественного эффекта, подошёл бы мексиканский тупик.

— Что такое «мексиканский тупик»? —спрашивает тут меня сосед по палате.

А между прочим, к Мексике он имеет примерно такое же отношение, как селёдка под шубой — к моде. Назвали так, и всё. Могли бы назвать «тамбовским», или «рижским», или, скажем, «тупиком имени Христофора Колумба» — смысл от этого не изменился бы ни на йоту, потому что суть не в географии, а в том, что никто никуда не едет.

Ситуация, надо сказать, совершенно дурацкая. Люди стоят, у каждого в руке — оружие, и каждый направил его в другого. Не в себя, заметьте — в себя было бы проще, а главное, быстрее. Нет, каждый целит в соседа, и каждый при этом прекрасно понимает: нажмёшь — и тебя нажмут, потому что третий: тот, который слева, который в кепке и с нервным тиком — он не промахнётся. Он, может, и человек неплохой в обычной жизни, скажем, бухгалтер или даже заведующий отделом торговли, но в данную минуту он — функция. Функция возмездия, так сказать. И функция эта сработает безотказно, как мясорубка: стоит только загрузить сырьё.

В этом, собственно, и весь фокус. Не в оружии. Оружие — дело десятое. Важно то, что каждый оказался в положении, где инициатива равна самоубийству. Это, знаете, как в очереди за сахаром: первый в очереди вроде бы ближе всех к прилавку, но если он рванётся вперёд, то остальные повалят его, и вместо сахара он получит синяк под глазом и пятно на пальто. Так и тут: движение равно гибели, неподвижность равна ожиданию гибели, а третьего не дано. Вот это, собственно, и есть «мексиканский тупик»… Но тогда это было простым противостоянием людей с заряженным оружием и людей, не имевших такового.

В этот момент с мостовой поднялся выброшенный грузин. Он осмотрел диспозицию и, решив видимо возглавить штурм, молвил с акцентом:

— Господын штабс-ротмистр! Нэ валяйте дурака! Вас положат тут как куропаток! Мы сахраным вам жизнь! Сдайти оружие и вы сохранытэ лицо!

Ротмистр заговорил с ухмылкой:

— Когда ты, Осип, украл калоши у аптекаря, я отпустил тебя под честное слово… Сегодня ты пытался получить пособие как инвалид первой мировой по поддельной справке. Я за пятьдесят рублей закрыл на это глаза… Но это политический акт. Терроризм. Свержение власти. За участие в этой акции тебя с лестницы не спустят. Тебя повесят, как Пестеля. Ты оказался здесь случайно. Зачем тебе это нужно? У тебя же четыре класса образования. Ты даже не знаешь, что такое прибавочная стоимость. А у этих клоунов нет патронов. Верно, Подкаблучников?! — Харин подмигнул Подкаблучникову, как старому знакомому.

Осип, не ожидавший такого поворота, на мгновение растерялся. Его смуглое лицо покрылось испариной, а чёрные глаза забегали из стороны в сторону под пристальным взглядом Харина, как муравьи от муравьеда.

— Василий Аристархович, — наконец выдавил он. — Я ж не за этим... Я ж на трамвай опаздываю! У меня ж трамвай с минуты на минуту уйдёт… Его акцент от волнения куда-то пропал.

Харин молчал и с кривой ухмылкой в упор смотрел на Петра. В его синих, как фурункул, глазах Пьер видел угрозу, проистекающую от направленных на него огромных ступней и холодной стали нагана. С трудом, помогая себе руками, Пётр тоже натянул на лицо улыбку и, воспользовавшись заминкой, шагнул вперёд:

— А ну-ка, Харин, не пугай народ! Мы здесь не для террора, а для справедливости!

— Для общей или специальной справедливости? — выказал Харин своё знакомство с Аристотелем.

Тут на помощь Пьеру пришёл мой кузен:

— «Справедливость, как кажется, есть равенство, и так оно и есть, но только не для всех, а для равных; и неравенство также представляется справедливостью, и так оно и есть на самом деле, но опять-таки не для всех, а лишь для неравных», — процитировал он того же Аристотеля на древнегреческом.

Харин опять поднял свои цигейковые брови:

— Кто сильнее, тот и прав! Разве вас в детстве не ознакомили с этой доктриной?

В диспут почти без брызг вошёл Бойка. Диспуты были сильной его стороной:

— Этот постулат нежизнеспособен. Единственная истина жизненна — «на каждую силу найдётся сила» или «сильный бьёт умного, хитрый-ловкий бьёт сильного, а умный бьёт хитрого», и так вечно по кругу.

— А если вот так? — сказал Харин и выстрелил в грудь Подкаблучникову.

Тот упал, как убитый. Забегая вперёд, скажу, после осмотра его тела в морге, местный доктор по фамилии Летальный-Таблетосов такой диагноз Подкаблучникову и определил.

В этот момент мы все побросали оружие и, подобно Сергею Жукову, подняли руки вверх.

— Зачем вы так? — со скорбью произнес Пьер. — Он хоть и предатель, но тоже человек.

— Не люблю предателей. Они думают, что умнее всех. Он мне больше не нужен, — сказал Харин с холодком.

Затем нас, включая Осипа и Колотушкина, выстроили гуськом, велели заложить руки за голову и повели в здание жандармерии — видимо для какой-то беседы. Подкаблучников же остался лежать на мостовой, в позе Витрувианского человека, как символ того, что человек и есть мера всех вещей.

6