Мутанты. Окаянные 90-е

© Валерий Наливайченко, 2017

ISBN 978-5-4490-1704-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть 1. Семён

Чернота… Чернота. И, вдруг, ослепляющим взрывом, огонь.

Пузырится, вскипая, краска на старых досках вагончика.

Острые лоскуты пламени лижут стены, обугливая, превращая их в сморщенную чёрную труху, подбираются неотвратимым жаром, и где-то поблизости, да нет – совсем рядом, бьют тревожно, надрывно, невидимые колокола.

Тяжко, глухо, в раздувшуюся, огромным волдырём ожога, голову.

Это – набат.

Это – пожар.

– Пожар! – заорал, задёргался спросонья Семён, путаясь ногами в рваной, облезлой телогрейке.

Вскочил, хотел было кинуться к спасительной двери, но воспалённые, обожжённые реальным до жути видением глаза успели зацепить, рассмотреть едва синеющий морозный узор окна, мягкий лунный свет, вычерчивающий полоску на деревянном полу.

Семён мешком осел на скрипнувшую кровать, пытаясь успокоить, унять, бешено скачущее сердце. Никакого огня, никакого пожара…

«Опять, опять кошмары… Когда-нибудь допьюсь до ручки, едрёна корень…» – непроизвольно содрогаясь всем телом, уныло подумал он.

В дальнем углу зашевелилось наваленное беспорядочной кучей тряпьё, высунулась из-под него взъерошенная голова, хрипло пробормотала:

– Какой ещё пожар? Чудишь, Семён… Ох, господи, и так хреново, а тут ты ещё…

Семён сидел, держа трясущуюся руку на груди, другой утирал холодную, едко пахнущую испарину со лба, соображал…

Какой огонь? Привиделось ему, конечно, не было пожара…

Да и Витёк, кореш верный, бывший инженер дипломированный, вот он – рядом, только руку протяни, как говорится. С ним спокойней, с Витьком-то…

Семён отдышался кое-как, стал с тайной надеждой шарить по грязному столу. Звенел стаканами, столкнул задребезжавшую консервную банку, наконец, нашёл полпачки «Примы», закурил. Долго надсадно кашлял, обдирая горло, но сигарету не бросал.

– Да нет там ничего… – простонал из угла Витёк. – Я уже смотрел.

– Чего это мы пили? – тупо спросил Семён, сдувая пепел с малинового кончика сигареты.

– Самогонку, что ж ещё… Вчера брали у цыган, по пятнашке, забыл?

– Забыл… – уныло признался Семён.

Они помолчали.

За окном, наполовину прикрытым мешковиной, медленной улиткой ползло тусклое утро.

Надо было вставать, думать, как прожить ещё один день. Надо было идти в «экспедицию».

Так Витёк называл их совместные блуждания по городу. От мусорных баков до забегаловок, от торговых ларьков до тёмных, непрохожих закоулков, где всегда можно было найти пустые бутылки, жестянки из-под напитков, картонные упаковки и старые газеты на макулатуру, цветной металл, съестное, выпивку; да мало ли что, в конце концов, можно найти в большом городе.

На то он и город… Большая свалка, только не ленись.

На официально открытые свалки, кстати, они и соваться не пытались, там свои разборки, пустить-то может и пустят, а вот дальше что? Та же мафия, в своём роде… Кормить ещё кого-то, оно надо? Семён с Витьком свободно бродяжить привыкли, чтоб никто на шее не сидел, и пинками не подгонял…

Когда-то давно, ещё в «той» жизни, были у Витька жена и квартира однокомнатная в «спальном» районе; работал он в проектном НИИ, копил, как многие тогда, то на стенку мебельную, то на телевизор цветной.

В очередях стоял, в кино с женой ходил, по выходным на рыбалку ездил, с водочкой да шашлыками. Словом, жил – не тужил.

Всё рухнуло в одночасье. Вся жизнь его счастливая, налаженная, колесом под крутой откос покатилась…

Сначала сократили должность Витька, а потом и весь институт прикрыли. Жена, Ираида, воспитательницей в детском садике работала, зарплата тоже не ахти…

Магазины внезапно опустели, в карманах зашуршали разноцветные продуктовые талоны и, чтобы «отоварить» их, приходилось толкаться в многочасовых очередях.

Работы по специальности сорокалетнему инженеру не находилось, и Витёк приуныл. Но ненадолго…

Провалявшись, месяц, на тахте, одурев, вконец, от ежедневных телевизионных депутатских болтологий, он почесал в затылке и позвал жену на семейный совет. В ответ на, казалось бы, дельное предложение, жена Ираида охнула, укоризненно покачала головой, и лакированным ноготком у виска покрутила.

– Ты, Виктор, вообще, в своём уме? Ты, когда-нибудь, такими делами занимался? Нет, вы посмотрите на него, какой торговец выискался! Госторг отдыхает… Ты на рынок раз в год ходишь, и то по великим праздникам, а тут, видите ли…

Ираида была, конечно, права.

Витёк толкаться в суетливой толчее магазинов страсть, как не любил, а уж на рынке – тем более. Норовил в выходные сорваться с утра пораньше на рыбалку, но, иногда, никакие хитрости не помогали; ещё с вечера Ираида перехватывала инициативу, и утром Витёк плёлся за ней на рынок, сжимая в руках сетки-авоськи для мяса, лука, картофеля, и прочих даров сельского хозяйства. И начинались мучения…

В галдящей сутолоке ему обязательно оттаптывали ноги, иногда он наступал на обронённый кем-то помидор, и потом долго тёр подошву об асфальт, пытаясь счистить с сандалии семечки и грязновато-красный сок.

Летом – задыхался в пахнущей потом, крикливой толпе, зимой – мёрз в очередях, перекладывая всё тяжелевшие сумки из одной руки в другую.

Гудели натруженные от непривычно долгой ходьбы ноги, но больше всего было жаль потерянного зря времени.

Лишь одно примиряло его с этими нудными, обязательными походами.

В мясном павильоне, прямо внутри, стоило только сойти на несколько ступеней вниз, в полуподвальчик, как ты оказывался в рюмочной. Несмотря на грозный Указ, там торговали без опаски, и сто пятьдесят граммов беленькой, вкупе с ломтиком сала, положенного на чёрный хлеб, примиряли Витька с любыми рынками и очередями. Алкоголиком он не был, и благоверная на пятиминутную отлучку мужа смотрела сквозь пальцы, главное, чтобы помощник не взбунтовался.

Жена, как правило, закупала всё сама, самозабвенно при этом торгуясь, да так, что Витёк поневоле смущался, смотрел в сторону, упорно делая вид, что он сам по себе, а кто эта противная баба впереди, он и понятия не имеет…

Да, права была Ираида, права на сто процентов; недаром в голос рыдала, когда Витёк деньги, на «чёрный» день отложенные, из вазы сервантной вытаскивал да на доллары американские менял. Как в воду глядела…

В Турции Витька в первый же день обворовали, обчистили до последнего цента.

Никого в номере не было, когда Витёк вечером душ принять решил, да и замок на два оборота заперт, а, вот, поди ж ты.… Обшарили всё, вплоть до потайных карманов, Ираидой нашитых.

Толстый сонный турок, администратор захудалого, окраинного отеля, с ходу объяснился с полицейским, после чего тот убыл с таинственно затуманенным взглядом, а Витьку, с помощью английского и русских бранных слов, настоятельно посоветовал ехать домой, и поскорее всё забыть.

Делать было нечего… Промыкавшись ещё два дня, Витёк, благо обратный билет был приобретён заранее, сел в самолёт, и, вскоре, предстал перед женой Ираидой, виновато косясь куда-то в сторону.

Ираида кричать, скандалить, не стала, брезгливо поджала тонкие губы и ушла на кухню, захлопнув дверь.

Дни поплелись со скоростью престарелой черепахи.

Витёк впал в депрессию, сидел сиднем дома, мучался от безделья, но дворником или сторожем работать не хотел, всё ждал, что на бирже труда предложат ему что-нибудь по специальности.

Куда идти в сорок лет? Не те сейчас времена, не то, что раньше… Да и работать руками он не умел, разве что лампочку ввернуть.

Ираида долго презрительно молчала, затем, неожиданно, затеяла подозрительную возню с документами, развила бешеную деятельность, исчезала с утра, появлялась к вечеру, и, через пару месяцев, ошеломила Витька новостью. Да ещё какой!

Оказывается, им нужно как можно скорей развестись, они давно уже не пара, любовь прошла, а может, её и вовсе не было; она, Ираида, выезжает на «историческую» родину, в Израиль, уже и очередь подошла, и документы собраны, а ему, Витьку, в обмен на его полное согласие, она, так и быть, оставляет квартиру в единоличное владение, только вещи некоторые продаст, чтоб не совсем уж голой с роднёй зарубежной воссоединяться.

Витёк, даже дар речи потерял, только головой осоловело кивал, соглашаясь…

Через неделю не стало стенки финской, потом цветного телевизора, потом… Словом, когда бывшая ненаглядная ключи от квартиры ему на колени бросила и, погладив прощально по голове, тихонько прикрыла дверь, Витёк сидел на старой раскладушке, тупо уставившись на стопки книг, сложенные в пустом, пыльном углу. На душе лежала увесистая чёрная глыба, не давала вздохнуть…

Э-э, да хрен с ним! Веселись, народ!

Устроившись в ближайший овощной магазин грузчиком, Витёк дико запил, топя в дешёвом вине тоску и обиду. Вот теперь дни понеслись, замельтешили пьяной круговертью…

Летом или осенью…, кажется, осенью, Витька из магазина вышибли, и тут он вовсе пустился во все тяжкие.

Что было потом, Витёк вспоминать не любил; чудилось нечто разрозненное, будто в поломанном сером калейдоскопе, – как он квартиру на старую дачу за городом с доплатой менял, как доплату эту пропивал, как и дачу продал вовсе уж, получилось, за копейки.

Не стало инженера Виктора Ивановича Гуреева.

Витёк появился. Витёк. Бомж и забулдыга.

Правда, паспорт имелся, и прописка в нём даже была, – какое-то село Рытвино, только Витёк там ни разу не появлялся, так как даже своим пропитым умом понимал, – никакого там дома нет, а если и есть, то прописан он в нём уже тридцатый по счёту…

У Семёна же, биография была – короче некуда. Насколько в детскую память, отрывками впечаталось, жили они в дощатом, обмазанном побеленной глиной, бараке, с удобствами во дворе, как раз около железной дороги.

С малолетства привык он к громыхающим за окошками барака составам, к дребезжанию стёкол и грязной посуды на столе.

Были привычны, обыденны громкие, пьяные драки отца с матерью, от которых он, по привычке прятался под продавленную кровать.

Впрочем, отца он помнил смутно; когда Семёну было лет пять, высокий, пропахший табаком и вином, с большими, заскорузлыми от работы руками, отец попал под поезд, когда шёл, пьяный, с ночной смены…

Оставшись одна, с мальцом на руках, мать спилась быстро и бесповоротно, ежедневно приводя в ободранную барачную комнатушку очередных сожителей – собутыльников.

Всё чаще Семён стал убегать из голодного, прокуренного барака, скитался по городу, мечтательно разглядывая заманчивую рекламу магазинов, фантазируя в душе, – вот вырастет он, появится у него много денег и тогда… тогда…

Что будет тогда, Семён никак не мог придумать, облечь в конкретную мысль, и от этого мечта расплывалась лёгким дымком, таяла далеко вверху, там, где сияли – переливались стёкла витрин.

Его ловили, возвращали домой, он сбегал снова и неизвестно, чем бы всё это кончилось, но однажды пришла в барак строгая седая тётка в сопровождении милиционера.

Мать, как всегда, была пьяна. Она мутными, безнадёжными глазами смотрела, как тётка собирает немногочисленные Семёновы вещи в узелок, только рот её страшно кривился, и дрожали руки.

Потом, через неделю, обживая койку в детском доме, Семён узнал, что мать лишили родительских прав.

Что это означало, он понять не мог, но ребята постарше быстро просветили его. Семён не поверил им, не захотел верить, стал жить ежечасным, ежеминутным ожиданием, когда приедет, наконец, мать, и заберёт его отсюда. Пусть пьяная, пусть обратно в барак, но всё-таки домой, к себе…

Прошёл месяц, второй… прошло полгода… Мать не появлялась, и, однажды ночью, глядя на мечущиеся по потолку тени от фар проезжающих автомобилей, Семён, с испугавшей его самого пронзительной ясностью, окончательно уверился в своём одиночестве.

Время текло, появились новые заботы, стали постепенно забываться, стираться из памяти – барак, руки отца, и мать почему-то никогда не снилась ему…

Семён жил в детском доме, переползал кое-как из класса в класс, существуя при этом в своём, придуманном им мире. Он уходил туда, как в некую спасительную отдушину, отключаясь от внешних раздражителей, становясь в такие моменты задумчивым и немногословным.

В мечтах он путешествовал по всему миру, швыряя несчитано деньги, и покупая то мороженое, то дорогую иностранную машину, останавливался в шикарных отелях, ходил в кино на десять сеансов подряд.

А потом… Потом он приезжал к матери и, осыпав её цветами, говорил твёрдо, по-мужски: – «Всё, мама, пить ты больше не будешь». И мать с радостью соглашалась, и они переезжали в новый, просторный дом около моря, и всё было хорошо…

Близких друзей у Семёна не было, – не то чтобы его сторонились, но недолюбливали, считали кем-то вроде блаженного, себе на уме.

С некоторыми он всё же корешился, с такими же любителями помечтать. Правда, фантазии у них были более приземленные, и, однажды двое из них подбили Семёна на осуществление заветной денежной мечты.

В восьмом классе, сбежав через забор, они разбили витрину и залезли в магазин. Тогда Семён впервые водку попробовал, и колбасу вкусную, «Московскую».

Итог глупой выходки – два года лишения свободы. Отбыл от звонка до звонка, вышел, получил паспорт и понял, что идти ему некуда. Штамп о прописке, в паспорте, был детдомовский, но наведаться туда Семён не захотел, стыдно было, потянуло его к, хоть и почти забытому, но всё же родному дому.

Длинный барак всё так же стоял у железной дороги, только сильнее осел в землю. Посеревшая глина кое-где отвалилась, обнажив набитую крест-накрест дранку.

По протоптанной в чахлой траве тропинке Семён подошёл к бараку, постоял, волнуясь, и шагнул в прохладную, пахнущую плесенью, темноту общего коридора.

В их комнате жили незнакомые люди, а соседи, на расспросы о матери, вразумительного ответа дать так и не смогли. То ли съехала куда-то, то ли померла…

Его никто и не вспомнил, не мудрено, столько лет прошло. Ну и ладно… Семён ушёл в город.

В райисполкоме на него, как на невиданное чудо посмотрели. Какое жильё, паренёк? Ну и что, что детдомовец. Не видишь, что в стране творится? На очередь – поставим, а пока иди на завод какой-нибудь, общагу дадут, и не мелькай тут больше…

Вышел Семён оттуда, как оплёванный. На завод идти не хотелось, в общагу, комнату на десятерых, тем более. Только что от такой избавился…

Стал потихоньку в свободную жизнь вникать; то машины мыл, то фрукты-овощи разгружал, спал, где придётся, ел, что перепадало, пока Витька не встретил. Сдружились. Витёк поопытнее был, опекал салагу, работу находил и, что более важно – почти обладал территорией в тридцать домов; её он делил ещё с несколькими ханыгами, остальным путь был заказан.

– Ежели кто в мусорник наш полезет, бей в хлебало сразу! – учил он Семёна. – Да позлей будь, своё охраняешь, не дядино. Не бойся, менты в такие дела не суются, хоть поубиваем друг друга, – воздух только чище станет.

– Ну, ты загнул, – обиделся Семён. – Мы – санитары. Мусор в переработку пускаем.

– Санита-а-ры… – передразнил Витёк. – Мутанты мы. Люди-крысы, род млекопитающих… Не хочется, а что поделать? Вынуждают мутировать, шерстью и когтями обрастать, иначе не выживешь… Но есть и другие – гомо урсус, люди-волки… Их бойся, Сёма, страшные люди… им жизнь человеческая, что копейка, – ничего не стоит.

– Отчего ж это зависит?

– Что?

– Ну… мутация такая…

– От самого человека, Сёма, от души его. Иногда он и сам не знает, хвост у него крысиный вырастет или клыки волчьи…

– Брехня всё это пьяная… про мутантов…

Витёк только головой покачал, усмехнулся грустно.

Вдвоём выживать в южном, миллионном городе было всё таки полегче.

Лето промелькнуло незаметно. Наползла мокрым одеялом осень. Зачастили нудные, холодные дожди, по утрам лужицы подёргивались тонкой, белесой плёнкой льда. Облысели, почернев, деревья. Задули северные, промозглые ветры, хозяйничали в городе, лезли в каждую щель.

– Брр… Холодина, какая! Околеем тут, к чертям собачьим, как цыплята замороженные. Пора на зимние квартиры кочевать, – поёжился как-то утром Витёк, вылезая из картонно-ящичной хибары, которую они с Семёном соорудили в ближайшей от города лесополосе.

Семён обрадовался, подышал на замёрзшие руки. Зимняя квартира… От этих слов повеяло теплом, уютом, представились Семёну – большой каменный дом, раскалённая докрасна печь, и толстое шерстяное одеяло… Всё, однако, оказалось гораздо прозаичней.

В сумерках ускользающего дня, целеустремлённо пройдя по дачному, опустевшему на зиму, посёлку, Витёк уверенно толкнул заскрипевшую калитку. По мягкому настилу из опавших листьев они прошли в угол участка, где в зарослях кустарника Семён с удивлением обнаружил вагончик-бытовку.

С крыши, небольшой коричневой тучкой, шумно вспорхнула стайка воробьёв, мгновенно исчезнув среди деревьев.

– Я здесь уже третий год зимую… – прошептал Витёк, деловито возясь с замком. Тот сердито щёлкнул. Витёк тихонько надавил на дверь плечом, и через пару секунд, в сереющем свете осеннего вечера, Семён разглядел узкую кровать, стол и две табуретки.

– Ну, вот, располагайся! – весело бросил Витёк, ставя в угол большую челночную сумку с пожитками. – Будь как дома… Бог даст, перезимуем, а весной опять на просторы родины!

– А хозяева где? – Семён, опасливо озираясь, присел на краешек кровати, покачался вверх-вниз. – Не загребли бы…

– А кто его знает! Говорю ж тебе, третью зиму здесь обитаю. Может, померли, а может, на хрен она им нужна, дача эта! Одно название… Да успокойся ты, ну придут… может быть… ну дадут по шее, так что, впервой, что ли? Оботрёмся, да дальше пойдём…

Так рассуждая, Витёк не забывал о деле. Стёр толстый слой пыли с грубо сколоченного стола, выложил торжественно пару банок консервов «Бычки в томате», бутылку мутной самогонки, хлеб, большую круглобокую луковицу.

– Живём, а, Сёмка? – подмигнул он, раскрывая перочинный нож. – Спать будешь на кровати, а мне здесь, у печки привычней.

Пока Семён оглядывался по сторонам, Витёк присел на корточки, разгрёб пыльные, слежавшиеся тряпки, и обнаружилась ещё одна кровать, но почему-то без ножек.

– Света тут нет. Да он нам и без надобности. Без него спокойней… И людям интереса меньше. Телевизор нам с тобой ни к чему, а света и от печки хватит. Курить – кури, только окурки в банку кидай, на окошко занавеску пристроим, а стакан ты и так мимо рта не пронесёшь. Главное – дровишек запасти… это мы завтра спроворим, топор под вагончиком лежит…

Витёк растапливал буржуйку, и говорил, говорил… Трещали в печке поленья. Дрожала на стене тень Витька, то съёживалась, то разрасталась, занимая часть потолка, и опять уменьшалась в размерах, будто испугавшись чего-то.

Тепло властно растекалось по вагончику, заполняло его нежной истомой, накрыло Семёна не хуже шерстяного одеяла, и, когда Витёк сел устало за стол и потянулся к бутылке, Семён уже крепко спал.

Всё это вспомнилось Семёну, когда он, неуклюже взмахивая руками, ковылял по грязи просёлочной дороги, выходящей на окраину города.

Вчера пригрело ненадёжное весеннее солнышко, но за ночь слегка подморозило вновь, и теперь Семён чертыхался, скользя по налипающей на ботинки, рыжей глинистой слякоти.

Витёк подняться с кровати не смог, болел, вся надежда опохмелиться ложилась, таким образом, на него, Семёна, хотя и ему, честно говоря, не сладко было. Тяжёлая голова раскалывалась от тупой, бьющей в виски, боли, тряслись непослушно руки, муторно было, ох, муторно…

Выйдя к многоэтажным коробкам, Семён привычной дорогой побрёл к ближайшей площадке для мусора. Ходьба немного согрела его, отвлекла от тяжких мыслей, но через час блужданий результат был почти нулевой: пара пустых бутылок, с десяток жестяных, разноцветных банок, тут же примятых ногой до плоского состояния, да целый, лишь разрезанный пополам, вяленый лещ, кем-то заботливо обёрнутый в пергаментную бумагу.

Несколько попыток стрельнуть мелочи у двух забегаловок не удались; час был ранний, народу пробегало мало, у входа маячили такие же, мучимые похмельем, безденежные бедолаги, как и они с Витьком, и Семён, безнадёжно сплюнув, пошёл дальше.

У синего продуктового ларька он задержался, постоял немного, переминаясь с ноги на ногу. Иногда здесь перепадала кое-какая нетрудная работа: ящики погрузить-разгрузить, подмести вокруг, мусор выкинуть на помойку.

Чуть потеплело, потянуло смоляным запахом липких, набухших почек. Семён расстегнул пуговицы, распахнул старый бушлат, стоял, курил «Приму».

Завизжала пружина двери, появилась продавщица Зиночка, вылила из помятого ведра грязную воду, покосилась на Семёна, и, ничего не сказав, удалилась обратно. Стукнула глухо дверь, Семён услышал щелчок задвижки, вздохнул. Полный облом!

Что ж делать-то? Был бы с ним Витёк, живо сообразили бы, если не на бутылёк, так хоть на пару флаконов аптечной настойки боярышника. Но Витёк остался там, в полутёмном вагончике, ждёт, надеется на Семёна.

Поспешать надо, как бы он коньки не отбросил. А что, очень даже запросто, бывали случаи… Семёна передёрнуло. Надо искать. И он побрёл дальше, тщательно обходя глянцевые лужи.

Придётся опять к помойкам подаваться; тут поблизости есть одна, надо только через сквер пройти, но это даже к лучшему. По вечерам молодёжь в скверике гуляет, пиво-водку пьёт, иногда и бутылки не бьют, бросают целыми.

Семён, кашляя, с отвращением выбросил окурок и, медленно обшаривая взглядом редкие кусты, пошёл, еле переставляя ноги. Эх, пивка бы, или чего покрепче! Сразу бы организму полегчало…

И, само по себе, представилось: высокий бокал, и пиво в него льётся, фыркает искрящимися пузырьками, шипит оседающей шапкой белоснежной пены. Делаешь несколько жадных быстрых глотков, ощущая горьковатый холодок внутри, и ещё, вроде, совсем ничего не происходит, но самовнушение сделало своё дело, сознание успокаивается, а с ним и весь организм, и уже тянет закурить. Ещё пара глотков – теперь обстоятельнее, растягивая удовольствие, и можно поговорить с кем-нибудь «за жизнь».

Семён мысленно «допил» пиво и, вздохнув, сглотнул тягучую слюну. Почудится же, как будто и впрямь бокал в руке держал.

Мокрые лавочки были пусты. Семён старательно раздвигал ногой голые кусты, нависшие над бордюром, с надеждой осматривая каждый из них. Голова превратилась в тошнотворно пульсирующий нерв, болела всё сильнее и сильнее.

И тут, повернув на нужную ему аллейку сквера, Семён встал как вкопанный. На ближайшей к нему скамье стояли, охлаждались две бутылки пива.

«Балтика, тройка…» – намётанным взглядом определил он.

Обладатель сокровища обнаружился рядом, на скамейке. Одетый в длинный, добротный кожаный плащ, мужик, запахнул на шее пушистый мохеровый шарф и пристально посмотрел на Семёна.

«Во даёт! И не жалко ему плаща?» – мелькнуло у Семёна в ноющей голове.

Он, не спеша, словно нехотя, подошёл к ободранной влажной скамейке, неловко присел на краешек, покосился на пиво и втянул в себя воздух. Выдохнул протяжно, с еле слышным стоном, что вместе с целенаправленным взглядом, конечно же, означало тяжкие похмельные муки.

Мужик – это ощущалось сразу – был при деньгах, что ему стоит подлечить несчастного, поделиться спасительной влагой, хотя, с другой стороны взглянуть – нынче не спокойные времена соцзастоя, сейчас каждый сам по себе. Не смог на головы других вскарабкаться, зацепиться за жизнь эту дерьмовую – сдыхай, падла, никто на помощь не кинется.

«Не даст…» – решил, было, Семён, но кожаный плащ неожиданно засуетился, бормоча: – Конечно, конечно… – и полную бутылку взял да и пододвинул к Семёну.

Парень в удачу поверил сразу, торопливо, пока мужик не передумал, поддел зубами крышку, шумно глотнул… и уже не останавливался, пока последняя капля не скатилась на язык.

Опустевшую тару Семён отдавать не стал, положил бережно в кулёк, с симпатией взглянул на мужика.

Сосед неторопливо доцедил пиво, поставил бутылку на скамейку, и снова пристально оглядел Семёна.

Тому стало не по себе.

Очень нехороший был взгляд.

Неприятно оценивающий и в то же время – злорадный.

Повеяло от мужика еле угадывающейся опасностью, что-то тяжёлое, безумное, затаилось в глубине его тёмных глаз – такие глаза видел Семён у медведя в передвижном цирке-шапито; сильный зверь сидел в углу, устало опершись о стену фургона, смотрел прямо перед собой, но явно не видел ни клетку, ни тыкающих в него пальцами людей. Понимал, что не сломать ему запоров, не бродить, вырвавшись, на свободе, и впереди – пустота, и хочется завыть, зареветь страшно от бессилия покончить с этим растительным существованием.