ЭдЭм «До последнего вздоха»

Где встреча – как искра,

а память – как свет.

Где был только взгляд…

и где больше их нет.

– Тесвира Садыгова

Пролог

Он стоял всего в нескольких шагах.

Тот же голос. Та же осанка. Те же глаза…

Но в них – пустота.

Никакого узнавания.

Ни тени боли. Ни дрожи в голосе. Ничего.

– Знакомьтесь… – начал мужчина рядом, улыбаясь, – это моя давняя знакомая…

Её сердце остановилось при виде его.

Он взглянул. Прямо в неё. И просто вежливо кивнул.

– Очень приятно.

Словно встречал её впервые.

Рядом с ней стояла другая. Женщина. Хрупкая, светлая. С кольцом на пальце.

Она нежно держала его под руку, что-то прошептала, от чего он едва заметно улыбнулся.

А она – та, что стояла напротив, с пересохшими губами – она не могла вымолвить ни звука.

Руки дрожали. В глазах – небо, которое падало.

Она не плакала. Нет.

Она просто молчала.

Она отвернулась первой.

А через миг – ушла прочь.

Так, будто их никогда не было.

Как будто всё, что было —

сгинуло.

Навсегда.

ГЛАВА 1: Музыка в Галате

Стамбул. Январь 1927 года.

Зима в тот год выдалась беспощадной. Снег, густой и тяжелый, словно плотный саван, укрыл черепичные крыши Галаты, заглушив вечный, разноголосый шум города. Даже Босфор, обычно бурный и своенравный, казалось, смирился и затих, отражая в черной ледяной воде холодное мерцание звезд.

Эмилия стояла у высокого арочного окна гостиной, прижимаясь лбом к прохладному стеклу. Её дыхание оставляло на поверхности туманное пятно, в котором расплывалось отражение сада. Снаружи ветер безжалостно раскачивал голые ветви деревьев – тех самых, что летом наполняли комнаты дурманящим ароматом жасмина, а теперь напоминали застывших, костлявых стражей, охраняющих покой дома.

В особняке царила та особенная, густая тишина, которая бывает лишь в старых домах, где люди научились понимать друг друга без слов. Тишина, пахнущая сухими травами и дорогим табаком.

– Опять мечтаешь, дорогая? – раздался за спиной низкий, чуть хрипловатый голос.

Эмилия вздрогнула и обернулась. В дверях стоял Галип-бей. В теплом, золотистом свете газовой лампы его лицо казалось высеченным из камня. Галип-бей был мужчиной, чьё присутствие ощущалось физически – столько в нём было скрытой силы. Годы не согнули его, а лишь добавили стати: он держался прямо, с военной выправкой, которую невозможно забыть. Его тёмные густые волосы уже тронуло время, рассыпав по ним соль седины, а на виске белел тонкий шрам – старая метка прошлого, придававшая его лицу оттенок опасности.

Он был по-своему красив суровой, мужской красотой: прямой нос с едва заметной, благородной горбинкой и аккуратная, короткая щетина, обрамлявшая волевой подбородок. Запоминающимся был взгляд его светло-карих глаз – тяжёлый, пронзительный, скрытый под слегка опущенными, «тяжёлыми» веками. Это был взгляд человека, который привык повелевать и который редко прощает слабость.

Однако стоило ему встретиться взглядом с дочерью, как суровая маска треснула. В его глазах появилось бесконечное, оберегающее тепло.

– Не мечтаю, папа. Просто смотрю, как мир замер, – ответила она, улыбнувшись той едва заметной, сдержанной улыбкой, которую он так любил. – Кажется, даже время остановилось, не решаясь идти дальше.

Галип подошел ближе и встал рядом. От него пахло табаком и крепким кофе.

– Время никогда не останавливается, Эмилия, – произнес он философски, глядя на заснеженный сад. – Оно просто умеет затаиться перед прыжком.

Он тяжело опустился в глубокое кожаное кресло у камина, где уютно потрескивали поленья, выбрасывая снопы искр. Этот белоснежный особняк, скрытый от любопытных глаз высоким забором, был их крепостью. Их островом.

Здесь не чувствовалось женской руки в привычном понимании. Сафие, мать Эмилии, ушла из жизни в тот самый день, когда подарила жизнь дочери. Её уход был тихим, как утренний туман над проливом, но память о ней пропитала каждый угол дома. Галип так и не привел сюда другую женщину, посвятив всего себя дочери и службе Родине. Теперь же, когда военный мундир сменился строгим гражданским костюмом, а поля сражений – кабинетами министерства, его главной и единственной миссией стала она. Эмилия.

Дверь в гостиную тихо скрипнула, нарушив молчание. В комнату, стараясь ступать неслышно, вошла юная служанка Аслы с тяжелым серебряным подносом.

– Ваш чай, господин, – прощебетала она, бросив быстрый, лукавый взгляд на Эмилию.

Тонкий звон фарфора о серебро прозвучал в тишине как музыка. В доме, где царила почти монастырская сдержанность, Аслы была словно яркая птичка – вечно смеющаяся, легкая. Кроме неё, этот дом хранили ещё двое: суровая Мерьям, следившая за порядком с ревностью цепного пса, и старый Мустафа, который, казалось, был частью фундамента этого особняка.

Галип кивнул, отпуская служанку, и взял чашку. Его взгляд сначала упал на письмо, которое стояло на тумбе рядом, затем на каминную полку. Там, рядом со старинными часами, мерно отстукивающими секунды, стояла фотография в тяжелой рамке. Красивая женщина в смелой европейской шляпке держала под руку мужчину на фоне узнаваемого лондонского тумана.

– Получил письмо от тёти Фатимы? – спросила Эмилия, присаживаясь на бархатный пуф у ног отца.

– Да, – Галип вздохнул, с тоской глядя на фото сестры. – Пишет, что в Кройдоне опять дожди. Жалуется на ревматизм, но, как всегда, наотрез отказывается возвращаться домой.

– Она не хочет покидать место, где была счастлива с дядей Османом, – тихо сказала Эмилия. – Она любила его, папа. По-настоящему.

– Любила… – эхом отозвался Галип, глядя в огонь.

История Фатимы была для Эмилии чем-то вроде любимой сказки на ночь. Тридцать шесть лет назад, девятнадцатилетней девчонкой, она бросила всё и уехала в туманную, чужую Англию за своей любовью – Османом.

Именно бездетная Фатима настояла на имени: Эмилия. В честь её английской подруги, которая когда-то спасла Фатиму от одиночества в чужой стране. Это имя было мостом. Одна его опора стояла здесь, в консервативном Стамбуле, другая – в далеком, туманном Кройдоне, о котором Эмилия знала лишь по письмам.

Эмилия чувствовала это с детства: она принадлежала этому городу, но часть её души, воспитанная на английских романах и письмах тёти, всегда смотрела на Запад.

– Сыграешь мне? – попросил отец, отставляя пустую чашку.

Эмилия кивнула. Она встала и подошла к пианино. Это был черный лакированный «Блютнер» – роскошный подарок отца, сделанный, когда стало ясно, что музыка для неё не просто забава благовоспитанной девицы.

С пяти лет, когда она впервые робко коснулась клавиш, и до нынешних дней в консерватории, музыка была её настоящим языком. Французский, которому её учили гувернантки, забылся, английский остался как тайная страсть, но музыка… Музыка была её душой.

Она подняла крышку и на мгновение замерла, собираясь с мыслями. Затем её тонкие пальцы опустились на клавиши.

Сначала тихо, едва слышно, словно пробуя тишину на вкус. Затем увереннее. Мелодия поплыла по комнате, смешиваясь с запахом горящих дров и старых книг. Это был ноктюрн Шопена, но сыгранный так, как чувствовала только она – с легкой грустью, тревогой и затаенной надеждой.

В этой музыке было всё. И её дружба с ровесницей Зейнеп, соседской девочкой-скрипачкой, с которой они понимали друг друга с полувзгляда. И её мечты о сцене, о которой она боялась говорить вслух. И бесконечная благодарность отцу, который никогда не давил, позволяя ей расти, как редкому, экзотическому цветку в оранжерее – в тепле, безопасности, но за стеклом.

Галип закрыл глаза, слушая. Ей было уже восемнадцать. Красивая, с той внутренней силой, которую не скроешь за скромностью, образованная, талантливая. Он гордился ею безмерно, но где-то в глубине души, там, где ныли старые раны, его грыз страх. Он вырастил её в идеальном мире, полном любви и искусства. Но готов ли жестокий мир за этими стенами принять её такой?

Эмилия закончила пассаж. Последний аккорд повис в воздухе, медленно растворяясь под сводами потолка, словно дым.

– Красиво, – тихо сказал отец, не открывая глаз. – Ты играешь лучше с каждым днём, дочка.

Эмилия повернулась к нему. В отблесках огня её темные глаза сияли. Она была счастлива здесь, в этот миг. Ей казалось, что так будет всегда: снег за окном, музыка, отец в кресле и ощущение абсолютной, незыблемой защищенности.

Она мечтала о большой любви – такой, как в книгах, которые тайком присылала тётя. Чистой, искренней, возвышенной. Но пока её сердце спало, убаюканное покоем отцовского дома.

Она ещё не знала, что эта зима – последняя, когда её жизнь принадлежит только ей. Судьба уже стояла на заснеженном пороге, готовая постучать в тяжелую дубовую дверь особняка в Галате, чтобы навсегда изменить эту тишину.

ВСТРЕЧА

Утреннее солнце скользило по заснеженным улицам Перы, разбиваясь бликами в витринах модных лавок. Морозный воздух был таким прозрачным, что каждый звук – цокот копыт, звон трамвая, смех прохожих – отдавался в ушах хрустальным эхом.

Эмилия поплотнее закуталась в воротник пальто. Рядом, подхватив её под руку, спешила Зейнеп.

– Говорю тебе, он смотрел на меня все занятие! – щебетала подруга, и её дыхание вырывалось легкими облачками пара. – Смычок у него в руках дрожал, клянусь!

Эмилия улыбнулась. Зейнеп, с её темно золотистыми локонами и вечно смеющимися голубыми глазами, была самим воплощением жизни. Рядом с её кипучей энергией собственная сдержанность казалась Эмилии чем-то вроде защитного панциря.

Впереди уже показались массивные двери консерватории. Девушки ускорили шаг, перебегая дорогу перед медленно ползущим фаэтоном. В суматохе Эмилия не заметила, как кожаная перчатка выскользнула из её озябших пальцев и упала в серый, истоптанный снег.

Она успела сделать лишь пару шагов, когда сзади раздался мужской голос:

– Прошу прощения! Мисс!

Акцент резанул слух мгновенно. Иностранный, мягкий, округлый. Не французский, к которому здесь привыкли, а другой.

Эмилия и Зейнеп обернулись одновременно.

К ним быстрым шагом приближался молодой человек. Высокий, в добротном шерстяном пальто нараспашку, несмотря на мороз. Ветер трепал его темно-русые волосы, открывая лицо с правильными, четкими чертами. Но первое, что бросалось в глаза – это взгляд. Ясный, пронзительно-зеленый, совершенно неуместный в этот пасмурный стамбульский день.

Он остановился перед ними, чуть запыхавшись, и протянул перчатку.

– Кажется, это ваше. Вы обронили у перехода.

Эмилия замерла. Она смотрела на свою перчатку в чужой мужской ладони – большой, без перчатки, с длинными пальцами пианиста. От него пахло дорогим табаком и холодом.

– О… – только и смогла выдохнуть она. Щеки предательски вспыхнули – то ли от мороза, то ли от его прямого, изучающего взгляда. – Благодарю. Я не заметила.

Она осторожно потянула перчатку, стараясь не коснуться его кожи.

– Рад, что успел, – он улыбнулся, и эта улыбка – открытая, обезоруживающая – совершенно сбила её с толку. – Было бы преступлением позволить такой изящной вещице погибнуть под колесами экипажа.

Эмилия кивнула, отступая на шаг. Внутренний голос, голос отца, твердил: «Поблагодари и уходи. Не смотри в глаза».

Но незнакомец не спешил уходить. Он чуть склонил голову, с достоинством, но без чопорности:

– Эдвард. Эдвард Баркли. К вашим услугам.

Эмилия молчала, крепче сжимая перчатку. Этикет требовал назвать свое имя в ответ, но осторожность кричала об обратном.

Эдвард выждал вежливую паузу, но, видя её замешательство, мягко, почти интимно спросил:

– Могу я узнать, кому имею честь представиться? Или ваше имя – такая же тайна, как и причина вашей спешки?

Вопрос повис в морозном воздухе. Эмилия растерялась. Сказать? Уйти? Сердце колотилось где-то в горле. Она открыла рот, чтобы вежливо отказать, но не успела.

– Эмилия! Мы опаздываем! – звонко вмешалась Зейнеп, которой явно надоело это топтание на месте. В её глазах плясали лукавые чертики. – Извините, но мы действительно очень спешим, мистер!

Эмилия замерла. Краска стыда залила щёки, сменяясь выражением гневной досады. Она резко повернулась к подруге, прожигая её уничтожающим взглядом. Как она могла? Это было личное, хрупкое пространство, в которое Зейнеп ворвалась без спроса.

Эдвард мгновенно уловил перемену в её настроении. Его взгляд стал серьезнее, внимательнее.

В этот момент, наблюдая за её гневом, он впервые по-настоящему разглядел её. Темно коричневые локоны, выбившиеся из-под шляпки, резко контрастировали с бледной, почти прозрачной кожей. Но главным были глаза – темные, глубокие, как ночь над Босфором, обрамленные густыми ресницами. Сейчас в них метались искры возмущения, делая её не просто красивой, а ослепительной.

Он понял, что ситуация причиняет ей дискомфорт, и его легкая улыбка погасла, сменившись выражением искреннего сожаления.

– Эмилия… – произнес он шепотом, словно пробуя имя на вкус, но тут же поднял взгляд, обращаясь только к ней: – Прошу прощения. Я не хотел ставить вас в неловкое положение.

Эмилия медленно перевела взгляд на него, всё ещё сжимая губы в тонкую линию.

Эдвард чуть склонил голову, глядя ей прямо в глаза с неожиданной для случайного встречного серьезностью:

– Если уж мне было суждено узнать ваше имя, я бы предпочел услышать его из ваших собственных уст.

Его слова повисли в морозном воздухе. Гнев Эмилии дрогнул. В этой фразе было столько уважения и скрытого сожаления, что ей стало трудно дышать. Он не торжествовал, получив желаемое, – он извинялся за то, как это произошло.

– Это уже не имеет значения, – наконец выдохнула она, но голос прозвучал тише, чем она хотела. – Нам пора. Всего доброго, мистер.

Она крепче перехватила руку притихшей Зейнеп и потянула её к дверям консерватории, стараясь не бежать.

Эдвард остался стоять посреди улицы. Снежинки падали на его непокрытую голову, таяли на ресницах. Он смотрел вслед удаляющейся фигурке в темно-синем пальто и чувствовал странное, незнакомое волнение.

– Эмилия, – снова шепнул он, улыбаясь своим мыслям. – Мы еще встретимся. Я обещаю.

Тяжелые дубовые двери захлопнулись за их спинами, отсекая гул улицы и ледяной ветер. В холле консерватории было тепло и шумно: смех студентов, обрывки мелодий, запах канифоли и мокрой шерсти. Но Эмилию всё еще била мелкая дрожь.

Она резко остановилась посреди коридора, не в силах сделать ни шагу дальше, и повернулась к подруге.

– Ты с ума сошла? – её голос сорвался на шепот, полный отчаяния. – О чем ты только думала, Зейнеп?

Зейнеп невозмутимо стянула платок, встряхнув золотистыми кудрями.

– О чём ты?

– Ты прекрасно знаешь! – Эмилия понизила голос, но в нём звенел гнев. – Зачем ты назвала моё имя?

– Это вышло случайно! – оправдывалась Зейнеп, но в глазах плясали смешинки. – Я просто хотела увести тебя от него…

– Увести? – Эмилия хмыкнула и продолжила путь.

– А ты слышала его акцент? – зашептала Зейнеп, догоняя её. – Англичанин. И очень симпатичный англичанин, – парировала она с лукавой улыбкой. – Ты видела, как он на тебя смотрел? Он забыл, как дышать!

– Не говори ерунды.

– Ну-ну, – протянула Зейнеп, поправляя платок. – Бедный иностранец. Ты разбила его надежды. Он всего лишь хотел познакомиться.

– Прекрати! – Эмилия оглянулась, боясь, что их могут услышать. – Это не шутки. Ты знаешь, кто мой отец. Для него они всё еще враги. Оккупанты, которые топтали нашу землю всего несколько лет назад. А я… я стояла и почти любезничала с одним из них посреди улицы!

– Война закончилась, Эмилия, – голос Зейнеп стал мягче, но в нем звучала твердость новой эпохи. – Мы победили. Мы теперь Республика. Нельзя всю жизнь жить прошлым и ненавидеть всех, кто говорит на другом языке.

– Скажи это моему отцу, – горько усмехнулась Эмилия. – Если он узнает, что я назвала свое имя англичанину… что я позволила ему подойти так близко… Он не просто рассердится. Это разобьет ему сердце.

Зейнеп вздохнула и взяла подругу за ледяные руки.

– Никто не узнает. Это был просто миг, Эми. Случайность. Но признайся… – она заглянула ей в глаза, – разве этот миг не стоил того? Разве тебе не захотелось хоть на секунду забыть, что ты дочь сурового генерала Галип-бея, и почувствовать себя просто девушкой, которой восхищается мужчина? К тому же – такой симпатичный мужчина!

Эмилия хотела возразить, хотела сказать «нет», но слова застряли в горле.

Дело было не в политике и не в старых ранах отца. Дело было в том, как этот чужак произнес её имя.

Это воспоминание жгло. «Эмилия». В его устах, с этим мягким, тягучим акцентом, её имя звучало не как приказ, к которому она привыкла дома, а как молитва. Как запретная музыка.

Внутри всё сжалось от сладкого, пугающего страха. Он был чужаком. Врагом. Человеком из мира, который принес её семье столько боли. Но именно его взгляд заставил её сердце биться так, будто оно хотело вырваться из груди.

– Я не имею права даже думать об этом, – прошептала она, опуская взгляд. – Это неправильно, Зейнеп. Это опасно.

– Всё самое лучшее в жизни – опасно, – философски заметила подруга, подхватывая её под локоть. – Ладно, идем. Мадам Дюпон не станет слушать оправдания про красивых англичан и политику. Нам нужно успеть до звонка.

Эмилия покорно пошла следом по длинному коридору. Но звук его голоса преследовал её. Он звучал в стуке каблуков, в шуме голосов студентов, в её собственной крови.

Она боялась отца. Боялась осуждения. Но еще больше она боялась того, что этот англичанин, этот «враг», только что разбудил в ней женщину, о существовании которой она сама не подозревала.

***

Отель «Пера Палас». Тот же день.

Эдвард стоял у окна своего номера, глядя на заснеженный залив Золотой Рог. В бокале с виски таял лёд, но он не сделал ни глотка.

В номере было тихо, лишь тиканье напольных часов отмеряло секунды. Роскошь «Пера Палас» – бархат, позолота, вышколенный персонал – обычно давала ощущение привычного комфорта вдали от дома. Но сегодня эти стены казались клеткой.

Он отошел от окна и приблизился к письменному столу. Там, в аккуратной стопке, лежали документы, ради которых он и приехал в Стамбул. Дела семьи, отчеты, сухие цифры. Он взял верхний лист, пробежал глазами по строчкам, но буквы расплывались, теряя смысл.

Вместо чернильных строк он видел её глаза.

Странное дело. Он объездил полмира, видел светских красавиц Парижа и холодных аристократок Лондона. Но эта девушка… эта маленькая турчанка с испуганным взглядом перевернула всё внутри него за одну минуту.

Она разительно отличалась от других женщин, которых он встречал на этих улицах. Вокруг мелькали безликие тени, прячущие взгляды за плотной чадрой, покорные и незаметные. Но Эмилия была другой.

В её гордой осанке, в том, как она носила простое европейское пальто и шляпу, чувствовался вызов. В ней жила та же современность, тот же дух перемен, который сейчас захватывал мир, но здесь, на Востоке, казался редким цветком. Она выглядела как европейка, волею судеб запертая в декорациях старой сказки. В этой хрупкой фигурке чувствовался стальной стержень – сила личности, которую невозможно спрятать за опущенными ресницами.

Он снова вспомнил, как она отдернула руку. В тот момент он списал это на смущение, но теперь, прокручивая сцену в голове, понимал: это было нечто другое.

Страх.

Она смотрела на него не просто как на мужчину, а как на врага. Чужака, которому здесь не место.

Эдвард с досадой бросил документ обратно на стол. Он знал это отношение. Для многих в этом городе он все еще был оккупантом, напоминанием о войне, которая закончилась всего несколько лет назад. Стена между ними была выше и прочнее, чем стены этого отеля.

Это должно было остановить его. Заставить забыть случайную встречу и вернуться к делам.

Но вместо этого её отчужденность только разожгла в нем странный, темный азарт. Он вспомнил, как вспыхнул её взгляд, когда подруга назвала имя. В этой девушке, запертой в футляр строгих правил, был огонь. И он хотел увидеть этот огонь снова.

– Эмилия, – тихо произнес он в пустоту комнаты.

Теперь, в тишине, её имя звучало не как вопрос, а как цель.

Он залпом допил виски, чувствуя, как обжигающее тепло разливается по груди. Ему вдруг стало тесно в этом номере, пропитанном запахом дорогих сигар и одиночества.

Он найдет её. Чего бы это ни стоило. Даже если весь этот древний город встанет у него на пути.

***

Особняк Галип-бея. Поздний вечер.

Тишина в доме была плотной, осязаемой. Она давила на плечи тяжелее, чем шерстяная шаль. Снизу, из кабинета отца, не доносилось ни звука, но Эмилия знала: он там. Сидит в своем кресле, перебирает старые карты или просто смотрит в огонь, вспоминая тех, кто не вернулся с фронта.

Эмилия заперла дверь своей спальни на ключ – единственный бунт, который она могла себе позволить.

Она села за секретер и достала из потайного ящика свой дневник. Бархатная обложка была теплой на ощупь, словно хранила тепло её рук. Это был её единственный друг, единственный свидетель жизни, которая протекала внутри, невидимая для остальных.

Она обмакнула перо в чернильницу, но рука застыла над чистым листом.

Как описать то, что не имеет названия?

События утра казались сейчас далеким сном. Холодный ветер, смех Зейнеп, скользкая мостовая… И он.

Эмилия прикрыла глаза. В темноте его образ вспыхнул с пугающей четкостью.

Это было просто столкновение. Нелепая случайность. Она уронила перчатку, он её поднял. Такое случается сотни раз на дню в этом огромном городе. В этом не было ничего предосудительного.

Но почему тогда её сердце до сих пор бьется так неровно?

Перо коснулось бумаги, выводя аккуратные, летящие буквы.

«24 января 1927 года.

Сегодня случилось что-то странное. Или, может быть, странное случилось со мной?

Ничего особенного не произошло. Просто случайная встреча на заснеженной улице. Чужестранец поднял мою перчатку. Обычная вежливость, ничего больше. Я должна была забыть об этом через минуту.

Но я помню. Я помню его взгляд. Они не похожи на здешние – не томные и строгие, а ясные, пронзительно-зеленые, как морская волна в пасмурный день. В них была такая открытость, такая смелость, что я растерялась.

Он англичанин. Тот, кого мне не следует даже замечать. Но почему-то именно рядом с ним, в эту короткую секунду, я почувствовала себя не просто дочерью генерала, а кем-то другим. Кем-то живым.

Эдвард. Его звали Эдвард Баркли.

Я слишком глупая, наивная. Раз думаю о том, которого даже не знаю.

Это просто имя. Просто встреча. Но почему мне кажется, что с этой минуты всё изменится?»

Она отложила перо и посмотрела на еще не высохшие чернила.

Она резко остановилась. Снизу раздались тяжелые шаги. Скрипнула половица в коридоре.

Сердце Эмилии подпрыгнуло к горлу. Отец.

Она судорожно захлопнула дневник и задула свечу, погружая комнату в спасительный мрак. Шаги приблизились к её двери… замерли на мгновение… и удалились в сторону его спальни.

Эмилия выдохнула, прижав ладонь к груди. Там, под тонкими ребрами, птицей бился страх. Но сквозь этот страх пробивалось и другое чувство – сладкое, мучительное и неизбежное.

ГЛАВА 2: Озеро

Прошла неделя. Семь длинных, серых дней, которые слились для Эдварда в одно сплошное ожидание.

В свои двадцать пять он привык, что жизнь поддается его воле. Деньги, титул, обаяние – у него были все ключи от любых дверей Лондона и Парижа. Но Стамбул оказался другим. Этот древний город, словно старый хитрец, смеялся над ним, пряча то, что ему было нужно, в своих запутанных лабиринтах.

Каждое утро, едва рассветало, Эдвард приходил к стенам консерватории. Он стоял на противоположной стороне улицы, подняв воротник пальто, и жадно вглядывался в лица прохожих. Он искал знакомый силуэт в темно-синем пальто, искал тот самый непослушный черный локон и глаза цвета ночи.

Но Эмилия не приходила.

Не было и Зейнеп. Веселая, шумная подруга, которую невозможно было не заметить, тоже исчезла, словно растворилась в морозном воздухе. Поток студентов тек мимо, экипажи громыхали по брусчатке, жизнь шла своим чередом, но для Эдварда улица была пуста.

Куда они делись? Заболели? Или вовсе не учились здесь?

Неведение изводило его. С каждым днем надежда сменялась глухим раздражением. Он чувствовал себя мальчишкой, который гоняется за призраком.