Помоги!

Засыпание

— Вам нужно пить меньше кофе.

Слова доктора разносятся по небольшому светлому кабинету. Через открытую форточку тянет холодом, отчего по телу пробегает небольшой озноб. Стойкий запах хлорки непрерывно щиплет нос. Хочется чихнуть, сжимаю пальцами переносицу, чтобы облегчить неприятные ощущения. В глазах мутнеет, будто смотрю через запотевшее окно. Движения мужчины рвутся, распадаясь на отдельные кадры. Я тру нос дольше, чем нужно. Минуту. Или десять.

Врач сидит, глядя в экран компьютера. На его прямоугольных очках отражается анкета пациента — моя. Слишком много букв. Он продолжает печатать новые.

За окном серо, почти темно. Стекло покрыто инеем, мелкие снежинки цепляются за него, выстраивая причудливый узор. Зимой труднее контролировать поступающую усталость: солнца мало, ночи становятся длиннее. Сон все сильнее накрывает сознание — глаза уже начинают слипаться.

Я не сплю всего три дня. Пока рано.

— Кира, вы меня слушаете? — Доктор смотрит на меня, поправляя очки.

— Нет, — он поднимает бровь от моих слов, — Ой… То есть да. Кофе.

Мысли заторможены, слова возникают рваным потоком, не складываясь в фразу.

— Сколько?

Я начинаю загибать пальцы. Одна утром, перед работой. Две — после обеда. Еще одна, чтобы не уснуть за стойкой. Я сбиваюсь. Пальцы раздваиваются перед глазами, показывая что-то между четырьмя и девятью.

— Кажется… Три?

Я быстро запускаю руку в карман. Он следит за каждым моим движением. Доктор тяжело вздыхает. Нажимает на кнопку. Принтер на столе начинает гудеть, бумага с треском проваливается вниз. Он берет ее одним движением, долго всматривается в текст, а потом на меня. Ставит штамп. Протягивает бланк.

— С этим — в аптеку, — на листке длинный список препаратов.

— И никакого кофе. Если, конечно, ваша цель не сердечный приступ в двадцать три года.

Я киваю. Сминаю бумагу как попало и убираю в карман. Закрываю дверь с хлопком, и сама же пугаюсь звука.

Иду по памяти. Длинный коридор. После него — направо. Несколько метров вперед. И вот, передо мной стоит мой старый знакомый. Кофейный автомат.

Он одиноко расположился в углу рядом с кабинетами. Его приглушенный гул эхом отражается от стен больницы.

В стеклянной панели аппарата виднеется мое лицо. Оно искажено изгибом поверхности: лоб кажется неестественно большим и бледным, нос уходит в сторону, губы растянулись длинной кривой полосой. Но даже так, могу разглядеть свои синяки под глазами. Слишком большие.

Я стучу ботинком по мраморной плитке. Запускаю пальцы в волосы, чтобы посильнее затянуть хвост. Черные пряди все равно выбиваются, сползают на лицо, касаясь щек. Боль от натяжения слегка притупляет тягу ко сну, но эффект длится недолго.

Достаю из кармана кофты небольшой кожаный кошелек. Перебираю монеты, мелочь постепенно набирается в руке. Одна из них выскальзывает из пальцев, падает на плитку под ногами. Звон разносится по пустому пространству; кто-то кашляет в глубине коридора. Звук не заканчивается. Он тянется, превращаясь в тонкий шум, режущий ухо.

Я наклоняюсь.

Темнота в глазах сгущается.

Рука не касается холодной плитки.

Она проходит куда-то мимо.

Монеты нет.

В пальцах — песок.

Он рассыпается на коже: зыбкий, горячий. Я замираю. Твердая поверхность уходит из-под ног, становясь вязкой и неровной. Свет бьет в глаза. Моргаю, чтобы привыкнуть. Белый круг не исчезает, лишь сильнее отпечатывается на сетчатке. Гул исчезает постепенно, словно отголосок больницы издает последнее эхо. Ветер свистит над ухом. Тишина становится отчетливее. Я прикрываю лицо ладонью, чтобы осмотреться.

Вокруг — лишь бесконечная пустыня.

Глубоко вздыхаю. В этот раз занесло далеко… Хорошо. Значит, Галстук тоже будет искать долго.

Голова наконец проясняется, хотя бы на какое-то время можно не думать об усталости и кофе.

Нельзя стоять на месте, иначе придет Он.

Я вижу в отдалении едва заметный блеск, словно маяк, не дающий сбиться с маршрута.

Каждый шаг — тяжелее предыдущего. Где-то поверхность плотная, где-то — проваливаюсь почти до колена. Ступни горят. Песок забивается в кроссовки, царапает кожу. Взгляд перемещается на запястье по привычке — стрелки на часах не шевелятся. Время не идет. Оно существует лишь в голове, как напоминание, что оно где-то есть.

Я не могу понять, сколько прошло дней. Кажется — неделя. Или месяц. От тишины вокруг звенит в ушах. Этот писк не прекращается ни на секунду.

Шаг. Песок. Снова шаг.

На горизонте вырисовываются силуэты города.

Я не расслабляюсь — дальше начнется самое сложное. Но все равно надеюсь, что все получится само собой.

Дома растягиваются вдоль горизонта по мере приближения. Низкие, прижатые к земле. Бесконечные. Как лабиринт, не имеющий выхода — только вход. Похожи на пустые коробки, наваленные друг на друга. Пыльные, тусклые: цвета выжженного песка, от которого уже воротит.

Я подхожу ближе. Захожу на узкую, извилистую улочку. Все вокруг выполнено из одинакового камня — облупленные фасады, неровная плитка, старые крыши. Только небо слегка контрастирует с городом своим серым оттенком.

Я уже забываю, как выглядят деревья.

В глазах рябит. Пол еще какое-то время плывет под ногами. Сажусь на ступеньку у небольшого крыльца дома, чтобы немного перевести дух.

Тканевый навес создает небольшую тень. Вокруг стоят люди, одетые в светлые одеяния: мужчина с седой бородой тянет ногу вперед, чтобы сделать шаг; женщина с платком на голове спотыкается, яблоко падает с края ее корзины; мальчик в изношенной одежде замахивается, чтобы пнуть мяч в окно. Все застыло, как в стоп кадре. Закрываю глаза. Шум в ушах ненадолго затихает.

Скорее бы все закончилось.

Я уже готова просто попасться Галстуку, лишь бы никогда больше не видеть эту пустыню.

Холод пробегает по спине. Медленно встаю. Прохожу по ступеням наверх. Дверь выделяется на фоне остальных — выполнена из темного дуба, орнамент вырезан вручную.

Интересно, сколько нужно наворовать, чтобы купить себе такую?

Я дергаю позолоченную ручку. Она поддается без усилий.

Стоит мне сделать шаг в комнату, как мир начинает оживать. Звуки заполняют пространство: чьи-то ботинки зашуршали по гравию; яблоко бьется о землю; звон стекла и спешные детские шаги удаляются все быстрее. Шум улицы перекрывают громкие голоса в квартире. Мужской и женский крик смешиваются, превращаясь в несвязный ком. Спустя месяцы тишины любые звуки кажутся приятными. Язык незнакомый, резкий, словно набор странных звуков.

Я прохожу в гостиную. В нос пробивается пряный запах специй и чего-то сладковатого, почти душного. Взгляд цепляется за деревянную полку у окна — на ней благовония. Дым спускается тонкой полосой на широкий темно-зеленый диван с круглыми валиками. Восточный орнамент ткани переливается на свету.

Смотрю на источник шума. Мальчик, лет семи, стоит с опущенным взглядом. Родители размахивают руками, то и дело бросая на него холодный взгляд. Он кусает губы, глаза краснеют, едва сдерживая слезы. У его ног — разбитая ваза. Светлые осколки разлетелись в разные стороны, темный пепел рассыпался по полу. Мать смотрит на пыль, прикрыв рот рукой, не обращая внимания на расстроенного сына. Я прищуриваюсь, будто пытаясь разглядеть что-то в прахе.

Бабушка или дедушка?

Впрочем, без разницы.

Не успеваю закончить мысль, как время начинает замедляться. Голоса становятся еще более неразборчивыми. Движения людей тянутся.

Черт, он близко.

Мальчик плачет, родители злятся.

Вроде — все очевидно.

Я подхожу ближе к ребенку. Наклоняюсь к его уху. К двери подступают твердые, почти механические шаги.

— Ты не виноват.

Дело сделано. Выдыхаю с облегчением.

К черту это проклятое место.

Я плюхаюсь на прямоугольный стол, ладонь ложится на его угол. Слишком острый, будто его забыли отшлифовать.

Мальчик продолжает стоять на месте.

Ничего не меняется.

Дверь скрипит. В зеркале мелькает мужская фигура с красным галстуком.

Я вскакиваю. Скрип половиц становится ближе.

На шепот нет времени, выкрикиваю первое, что приходит в голову:

— Все хорошо. Они тебя любят.

Лакированные туфли переступают порог комнаты. Его черный костюм слишком гладкий, без единой складки. Сквозь тишину слышится его ровное дыхание.

Глаза мечутся по комнате, стараясь выловить хоть какие-то детали, которые могут помочь.

Ничего нет.

Чувствую, как воздух за спиной становится плотнее. Руки дрожат. С силой сжимаю кулаки, ногти впиваются в кожу.

Ненавижу это проклятое место. Но еще больше — Его.

В голове раздается щелчок, словно ключ повернулся в замочной скважине.

Я смотрю на руки ребенка.

Кулаки.

Все встает на свои места.

Слова вырываются из губ сами:

— Ты имеешь право злиться.

Шаги за спиной останавливаются. Мальчик оживает. Он резко пинает осколки вазы, расталкивает родителей в стороны и убегает к выходу. Серая пыль поднимается в воздухе. Кашель вырывается из легких.

Я оборачиваюсь. Фигура ребенка медленно растворяется в воздухе. Лицо мальчика расслабляется. Он беззаботно улыбается, будто пару минут назад его не отчитывали за разбитую вазу. Я начинаю улыбаться вместе с ним. Через секунду ребенок исчез.

Взгляд перемещается в сторону. Галстук стоит в паре метров от меня. Его тусклые темные глаза смотрят почти безжизненно. Я застываю, не в силах отвести взгляд. В груди сдавливает. Темнота вокруг становится плотной, осязаемой. Она схлопывается в его зрачках и мир погружается во тьму.

Тело отбрасывает назад — в пустоту. Плечи расправляются, ноги выпрямляются. Ладонь касается мягкой плотной ткани. Ощущаю твердую поверхность под спиной.

Открываю глаза.

Лампа над головой горит холодным ярким светом. Резкая боль отдает где-то за затылком. Я лежу на узкой медицинской кушетке, кто-то заботливо накрыл меня одеялом. Песок колет кожу между пальцами ног. Или мне кажется?

— Успела.

— Извините? — женский голос раздается из глубины комнаты.

Я поворачиваю голову. Женщина в белом халате стоит у стеклянного шкафа. У нее в руках небольшая бутылочка и ватка. Поднимаюсь на пол. Тут же жалею об этом. Ноги подкашиваются, тело отдает назад на кушетку. Сажусь, чтобы прийти в норму.

— Аккуратно!

Врач подлетает ко мне. На ее груди закреплен бейдж: «Гинеколог».

— Я уже хотела приводить вас в чувства, — ее голос дрожит, глаза осматривают мое лицо, — Вы свалились у кофейного автомата. Как себя чувствуете?

Она тараторит слишком быстро. Я не вслушиваюсь. Ищу глазами часы.

— Сколько я спала?

Ее глаза расширяются. Губы беззвучно открываются и закрываются, будто не может подобрать нужных слов.

— Четыре часа, — Она смотрит в окно. В нем почти ничего не видно, кроме тусклого фонаря где-то вдалеке — Как себя чувствуете?

— Не делайте вид, что вам не все равно.

Женщина вздыхает. Ее взгляд принимает безразличный вид.

— Мой рабочий день окончен. Можете, пожалуйста, покинуть кабинет?

Я встаю, хватаю куртку с вешалки и направляюсь к двери. Ее голос останавливает меня у выхода:

— Если себя не жалко. Пожалейте близких.

— У меня их нет, — говорю я и переступаю порог.

Слышу тихое «Ой» за спиной.

Если она пристанет со словами сожалений — день испортится окончательно.

Ускоряю шаг. Переступаю порог больницы.

На улице пахнет морозной свежестью. Свет поблескивает в сугробах; многоэтажки безжизненно возвышаются над землей. Ни намека на песок. Наконец-то.

Я вызываю такси по телефону. Желтая машина подъезжает на парковку через несколько минут. Сажусь в нее и выдыхаю, расползаясь по сиденью. Дорога домой кажется самым приятным событием за долгое время.

— Включите погромче.

Таксист смотрит на меня в зеркало, а потом крутит ползунок. Салон наполняется басами. В ногах вибрирует от незамысловатой «кальянной» музыки.

Вкус у него так себе. Но я готова слушать все, лишь бы не сидеть в тишине.

Первый день.

Надеюсь в этот раз продержусь дольше.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.