Божественной тропой

ГЛАВА 2. ДЕВОЧКА СТАНОВИТСЯ БОГИНЕЙ

Свой первый настоящий подарок я получила вместе с мамой Кюрюко спустя пять лет. К тому времени наши дела пошли в гору, и наконец–то жители Драгоценного города – ближайшего к нашей гостинице крупного поселения – стали останавливаться в «Ветре в поле». Слишком долго находились мы среди них, чтобы продолжать игнорировать чужаков. Даже люди из деревни начали принимать нас гораздо приветливее: не было больше косых взглядов в спину, когда мы с папой Бундо ходили на ярмарку, не было осторожных разговоров с торговцами, будто те опасались, что мы принесем с собой беду. Так уж повелось в Рассветном Крае: к нововведениям относились с чрезвычайной осторожностью. Многолетний уклад и общественные устои – вот то, на чем зиждились мир и покой. Для меня, однако, это время стало началом затворнического периода.

Я знала, кто я такая и почему должна вести себя примерно. Человеку, наполненному энергией и демонов, и богов, следовало однажды выбрать свой путь, иначе он рисковал погибнуть во цвете лет, не сумев справиться с величием подаренной ему силы. Папа с мамой никогда не скрывали от меня, как именно я появилась у них, как не скрывали и того, что всю жизнь находиться на распутье я все равно не смогу. Однажды придет день, и в двери «Ветра в поле» зайдет тот, кто скажет: «Девочка, я пришел за тобой», – и я безропотно должна буду подчиниться его воле. Если к нам придет бог с добрыми помыслами, то после проведенной с ним ночи и я обернусь богиней. Но если заявится демон… мне не стоило объяснять, почему мама с папой были категорически против такого варианта развития событий: в их сердцах и мыслях все еще господствовали воспоминания более чем десятилетней давности. Воспоминания из того дня, когда я второй раз появилась на свет…

Вот почему папа все реже брал меня с собой на прогулки: деревенские мальчишки начали приглядываться ко мне, а те, кто постарше, или уже ставшие совершеннолетними, и вовсе оценивающе рассматривать. Мне, глупой девчонке, это внимание льстило – слишком мало посетителей с детьми останавливалось пока в «Ветре», а общения со сверстниками хотелось безумно – а вот папа каждый раз хмурился, глядя на то, как пытаются привлечь мое внимание подростки противоположного пола. Все было просто: человеческая природа. У таких полукровок, как я, первый мужчина не мог быть обычным человеком. Я ничего не могла с этим поделать: сейчас, пока моя сила заключена в смертном теле, я была лишена права голоса. А папа и мама очень хотели, чтобы оно у меня появилось.

Я злилась. Эта черта характера начала проявляться, когда из девочки я стала превращаться в девушку. И когда, соответственно, усилился родительский контроль. Нет, против слова взрослых я не смела пойти, все же растили меня в атмосфере любви и счастья, и отца с матерью я бесконечно уважала, но некоторые ограничения порой вызывали на глазах горькие слезы. И я закрывалась в своей комнате, и тогда моя печаль была видна только Касу: в такие моменты он с сочувствием смотрел своими большими серыми глазами и вздыхал, когда у меня случались особенно жалостливые всхлипы. Как же я любила маленького коттая: с годами он не менял своего воплощения, оставаясь все тем же небольшим снежно–белым комочком шерсти, беззаветно преданным своей молодой хозяйке. Я бережно обнимала маленькое чудо, пусть и было оно порождением злого мира духов, и всегда чувствовала себя лучше, стоило ему лизнуть меня в мокрую от слез щеку. Постепенно под влиянием Касу я всегда приходила к одному и тому же выводу: все, что ни делает отец, он делает в моих интересах. А значит, я должна тренировать свое смирение, поскольку с возрастом перестаю быть той восторженной девочкой, которая во все глаза смотрела на него.

Иногда мне казалось, что сам Риндо разговаривает со мной через Касу. Наверное, действительно лишь казалось, поскольку мужчина с тех пор, как подарил коттая, у нас больше не появлялся. Я видела, как порой с грустью смотрит на дорогу, ведущую к «Ветру в поле», отец, и знала: он ждет именно Риндо и в глубине души тоскует по лучшему другу. Мама Кюрюко лишь тяжело вздыхала, когда отец уходил в себя, но ничего не говорила. Она, в отличие от меня, постигла главную женскую истину – слушаться своего мужа – в совершенстве.

Я тоже грустила по мужчине с длинными белыми волосами. Сейчас, когда выросла, я стала воспринимать нашу первую – и, к сожалению, последнюю – встречу с Риндо совершенно по–другому. Тогда я во все глаза наблюдала его магию – сейчас думала о том, как бы еще раз почувствовать его прикосновение, тогда радовалась подарку в виде лисенка – сейчас…сейчас ловила себя на мысли, каково было бы оказаться рядом с моим знакомым незнакомцем. И пусть я пыталась, как могла, гнать от себя романтический образ мужчины, день ото дня желание вновь увидеть его лишь крепло во мне. Быть может, в какой–то степени именно воспоминания о белоснежном друге отца охраняли меня от чужих посягательств: как бы ни хотела я общаться с мальчиками, близкими по возрасту, в любом из них я пыталась разглядеть именно Риндо – и, конечно, не находила. Но это продолжалось до того момента, пока в деревне рядом с нами не появился новый сапожник.

О том, что приехал мастер по ремонту обуви, папа сообщил во время одного из возвращений домой. У меня как раз прохудилась одна пара сандалий, и ее необходимо было починить. Раньше мы как–то справлялись своими силами, теперь же появилась возможность заплатить за то, чтобы обувь привели в порядок еще и качественно. С этими мыслями мы с папой и отправились в деревню.

Мастер не произвел на меня никакого впечатления. Я просто с дежурной улыбкой передала ему требующую починки пару и вслед за папой отправилась к выходу из небольшого домика, отданного под мастерскую, как вдруг в дверях показалась белокурая голова, один вид которой заставил мое сердце пропустить удар и застыть на месте, как вкопанной. Конечно, это не был Риндо. Вошедшим к сапожнику оказался его сын, который, судя по внешнему виду, был на несколько лет старше меня. Приглядевшись к нему, я поняла, что ничего общего с терзающим мысли мужчиной он не имеет. Однако моя первая реакция не укрылась от юноши, и он ответил на нее заинтересованной улыбкой. Мы не проронили ни слова в тот раз, но отец строго отчитал меня по возвращении домой, обвинив в легкомысленности и желании стать доступной. Ох, и как же я рыдала тогда у себя, прижимая к груди Касу, и даже появившийся в моей комнате Кокки, священный доррон нашей гостиницы, не смог меня успокоить. Но итогом той, самой первой серьезной стычки с отцом, стало только то, что мальчика, сына сапожника, я запомнила до мельчайших подробностей: и то, что доходила я ему едва ли до плеча, и его интересные карие глаза, выделявшиеся на бледном лице, и добрая улыбка, в которой в ту пору я не заметила примеси самодовольства. Но с папой я не разговаривала неделю – ровно столько длился его урок послушания, во время которого все время, что не было посвящено обучению и приемам пищи, я была вынуждена провести у себя. По окончании же этого срока он и принес в дом мой первый подарок.

Я не решалась открыть маленький сверток, который протянул мне отец, возвратившись из Драгоценного города. Блуждающая по его лицу рассеянная улыбка нехорошо кольнула сердце, хоть он и старался держать себя в руках. А потому, чтобы не подливать масла в разгорающийся огонь собственного любопытства, я сделала вид, что хочу вначале насладиться реакцией старшей женщины в доме на подношение папы. Им оказалась юката, взяв в руки которую, мама залилась горючими слезами, упав в ноги папы Бундо. Я понимала ее: такая одежда была для нас на вес золота. В самом начале пути мы не смели и думать о том, чтобы иметь в запасе несколько комплектов платьев или домашних халатов, и до сих пор мама трепетно относилась ко всему, что лежало близко к ее коже. Я улыбнулась, глядя, с какой неловкостью папа поднимает с колен растроганную женщину, и в который раз порадовалась тому, насколько дружную они с мамой образовали семью.

Что–то царапнуло меня по плечу. Поежившись, я поняла, что это появился Касу и запустил в меня свои небольшие коготки, требуя внимания. Взглянув на лисенка, я узнала, что именно привлекло его внимание: мой сверток все еще лежал в ладонях нетронутым. Кажется, коттай во что бы то ни стало хотел увидеть содержимое. Погрозив ему пальцем, чтобы больше не оставлял на мне увечий, я со спокойной душой принялась открывать свой подарок. И застыла, рассматривая утонченную заколку в виде цветка на тонкой серебристой спице, предназначенную для прически с узлом из волос. От основания цветка вниз спускались три изящные нитки с прозрачными камнями, и я отчего–то не сомневалась в том: они настоящие.

– Это…от нас с Риндо, – наконец проговорил отец, довольный моей реакцией и, тем не менее, продолжающий улыбаться с толикой грусти. – Я внезапно пересекся с ним в Драгоценном городе, и он просил передать привет малышке Мэй.

– Что же ты не пригласил его в гости, отец? – я не знала, смеяться или плакать: ведь тревожащий мысли мужчина, выходит, тоже не забывал обо мне все это время! Но и с отцом он не пришел…а значит, произошло что–то из ряда вон выходящее. Или…или это и была причина папиной грусти?

– Риндо…боюсь, мы теперь нескоро увидим его, милая, – заметно грустнея и склоняя голову набок, проговорил отец.

– Что–то случилось? – с тревогой спросила мама, и папа незаметно кивнул ей, не решаясь распространяться при свидетелях.

Мать жестом отослала меня на второй этаж, не проверяя, тем не менее, выполнение своей просьбы, и это позволило укрыться на той части лестницы, откуда тихий разговор родителей можно было подслушать.

– Что? – было единственным произнесенным ею словом.

– Алый демон, – то ли прошептал, то ли простонал папа, и я увидела, как мать в ужасе прикрывает рукой рот, а глаза ее, и без того большие, расширяются еще сильнее. – Его взял в услужение Алый демон…

Плечи отца после этих слов горестно поникли, и мать не стала усложнять момент словами: просто подошла ближе и со спины обняла папу Бундо, уткнувшись носом в его предплечье.

– Отдохни с долгой дороги, – наконец вымолвила она, будто и не было страшных, но совершенно непонятных мне слов об Алом демоне и службе на него. – Выйди на крыльцо и подыши свежим воздухом. Пусть аотама и не цветет уже, ее дух очистит твой собственный. Я принесу успокаивающего чая, дождись меня.

Отец молча кивнул и последовал маминому совету. Она же, бережно сложив юкату, отправилась сначала на второй этаж, чтобы устроить ее в их с папой комнате, и я постаралась благополучно оказаться у себя до того момента, как мама обнаружит мое присутствие на лестнице. Однако, аккуратно прикрывая дверь, я услышала ее тихий зов:

– Мэй, следуй за мной на кухню.

Я безропотно повиновалась, ибо подобные надтреснутые нотки в ее голосе слышала впервые. И не прогадала: мать собиралась приоткрыть мне часть своего прошлого.

– Было время, и эти двое мужчин – Алый демон и Риндо – слыли настоящими легендами в Рассветном Краю. Легендами, о которых не принято говорить в уважающих себя семьях и поселениях. Потому что эти двое, реализуя собственные забавы, уничтожали все на своем пути и оставляли после неисчислимые жертвы. И если Риндо однажды удалось поймать и обратить в услужение силам добра, то Алый демон не пожелал подобной участи и сбежал. Теперь же ему каким–то образом удалось взять над Риндо контроль…боюсь, моего любимого Бундо это может серьезно подкосить. Смотри и запоминай, Мэй: если вдруг меня не станет, эту настойку будешь давать отцу именно ты.

– Мама, что ты такое говоришь? – ужаснулась я.

– На всякий случай, стоит готовиться к худшему, – спокойствию матери я могла только позавидовать. – Смотри, Мэй: дважды я показывать не буду.

Обычный травяной чай от двух капелек тягучей жидкости из флакона темного дерева, который мама достала из рукава, приобрел еле уловимый цветочный аромат.

– Это успокоит отца и заставит притупиться тяжелым мыслям, – пояснила мама, ставя чашку с напитком на маленький поднос и готовясь нести ее на крыльцо. – Как бы ни относилась я к Риндо, дружбы с отцом это никогда не должно касаться, Мэй. Помни это, когда в следующий раз повстречаешься с белым смерчем.

Она впервые так называла Риндо. Я постаралась запомнить это прозвище, хотя оно ни о чем мне и не говорило. Но я, романтическая наивная девчонка, хотела знать обо всем, что, так или иначе, было связано с этим человеком. Хотя человеком ли? То, как говорила о нем мама, совершено не вязалось с отпущенным людям сроком жизни.

Я помогала маме, открывая двери, ровно до того момента, как она не ступила на крыльцо. Но и затем не смогла побороть желания услышать продолжение их разговора.

– Прости меня, Кюрюко, что заставляю так много и не по делу нервничать, – голос у отца был все таким же грустным. – Я знаю, что в этот чай ты добавляешь специальные травы, чтобы я меньше думал о Риндо. Прости, что лишний раз напоминаю тебе о нем…

– Тебе не за что извиняться, Бундо, – в ответ возразила мама, и в ее интонациях мне почудилась успокаивающая морская прохлада. Неужели решила применить влияние дара суккубы? – Мы были там вместе, просто ты видел немного больше. Оттого–то я и не смогу принять твоего друга таким, каким видишь его ты. Но твои печали – это мои печали, ты ведь знаешь, я готова разделять их с того момента, как мы решили жить одной судьбой на двоих. Так позволь немного сгладить их тем способом, который мне известен.

Они замолчали, и я покинула свой опорный пункт. Сердце тревожно билось. Мне обязательно нужно было узнать историю Алого демона…но для посещения библиотеки я все еще не подходила по возрасту. Собственное бессилие так выжигало изнутри, что бороться с этим я не могла совершенно. И лишь оставшаяся в руке заколка приятно холодила кожу, хоть немного приводя меня в состояние покоя. Подарок Риндо…второй жест внимания, который я никогда не смогу позабыть!

Прогнозам не суждено было сбыться: Риндо объявился у нас спустя год, когда папа был в отъезде. Хотя, не встречай я его раньше, никогда не признала бы в оборванном окровавленном мужчине, заползшем в дом с черного хода, того самого человека, что занимал все мои свободные мысли. За Риндо словно гналась сама смерть. И начать спасать его из лап неминуемой гибели было суждено именно мне.

Справиться с наплывом эмоций не получилось – я испуганно закричала, стоило обессиленному мужчине в лохмотьях вместо одежды завалиться на пол рядом с порогом. На вопль сбежались все обитатели гостиницы, и вперед выступила мама. Оглядев раненого критическим взглядом, она оттащила меня назад, подальше от темноты коридора, и, приняв серьезный вид, обратилась к девочкам:

– Кто готов заняться исцелением дорогого друга семьи? Двойная оплата – и это помимо моей бесконечной благодарности.

– Откуда такая щедрость? – недоверчиво протянула Сеюрин, одна из маминых суккуб.

– Это необычный гость, – ответила мама. – И обслуживать его придется по высшему разряду.

Смысл ее слов дошел до меня не сразу. В том, что придется обмывать абсолютно все раны Риндо – а их было немало, судя по тому количеству крови, что медленно заливала пол – я не сомневалась, но у слов мамы был дополнительный подтекст. И то, что предложение было высказано именно женщинам…нет, я не хотела верить в то, что неминуемо должно было последовать далее. Из толпы девушек выделилась Маюко – высокая и статная огненноволосая красавица, одна из лучших в маминой свите:

– Я займусь им. Даже раненый он неожиданно вкусно пахнет. Несите его в мою комнату.

Подошел повар и, совершенно не боясь того, что окажется испачканным в крови Риндо, подхватил истерзанное тело мужчины. Сложения наш демон был плотного, так что ноша не доставляла особого труда. Вскоре, сопровождаемый Маюко, он скрылся на лестнице, ведущей на второй этаж.

– Сеюрин, приберись здесь, как следует, – велела мама, словно не замечая, как поморщилась от ее слов суккуба. Затем схватила меня за руку и потащила прочь из коридора.

– В комнату Маюко – ни ногой! – зашипела на меня она, словно опасаясь того, что я пренебрежительно отнесусь к запрету. – Сиди, закрывшись, пока этот… – она не договорила, брезгливо поморщившись. – Не придет в себя!

Кто знает, как на самом деле относилась к Риндо мама, но в отсутствие отца она не считала нужным скрывать неприязни. Она лично проследила за тем, чтобы я вошла к себе в комнату и закрыла за собой дверь. И пусть порог Маюко находился от моего достаточно далеко, я все равно припала к стене жилища в надежде услышать хоть какой–нибудь звук, доносящийся из ее комнаты.

Вскоре сидеть и ждать у моря погоды мне откровенно надоело, к тому же сильно захотелось пить, и я вышла наружу, чтобы дойти до конца коридора и налить из стоящего на небольшом столике кувшина воды. Путь мой пролегал мимо комнаты Маюко, я, памятуя запрет мамы и ее строгий вид, не решилась остановиться и прислушаться. Судьба сама распорядилась моей жизненной дорогой. Из комнаты показалась огненная голова суккубы, а потом ее тонкий пальчик поманил меня к себе: