Куда ведет тропинка

***

Папа, пока дочь ходила за приключениями в магазин, основательно расчистил двор перед домом. Внушительная куча мусора, упакованного в специальные мешки, вызывала уважение. Мусор завтра уедет вместе с мусоровозом, объяснил папа. А сейчас не худо бы перекусить!

Маша кивнула, пошла к двери. У крыльца замялась: папа его вычистил до блеска, а она теперь… грязными подошвами… И слёзы хлынули. Она рыдала, рыдала и рыдала, не могла остановиться. Папа подошёл, положил горячую родную руку на плечо. Маша ткнулась ему лицом в плечо и зарыдала ещё сильнее.

– Ну, ну, ну, ну, – ворчливо выговорил родитель. – Кто обидел?

Икая и всхлипывая, девушка рассказала всё. Про магазин. Про невыносимого хама на мотоцикле. И про собаку…

– Собака, – задумчиво выговорил папа, благополучно пропустив мимо ушей дочкины жалобы на магазин, хама и грязь вместо асфальта. – Собака! Собака – это хорошо… Собаку надо бы приманить, пусть двор охраняет.

– Папа! – Самохвалова-младшая даже забыла рыдать. – Она же бродячая! Шелудивая! У неё наверняка блохи!

– Блох мы выведем, – радостно сообщил папа. – Отмоем, расчешем, накормим. И будет у нас сторож что надо!

– Да ты с ума сошёл! – возмутилась девушка. – Ты мне дома не позволял собаку! А тут!

– Ты же комнатную игрушку хотела, – невозмутимо объяснил папа. – Эту… чихуяшку, прости господи… Собачий дух на ножках вместо собаки. А выгуливать её по утрам через пару недель пришлось бы мне. Представляешь себе меня с такой мелочью на поводке?!

Да уж. Папа – крепкий, брутальный воин, не пренебрегающий утренней зарядкой с гирями. Ему именно чихуахуа как раз дополнила бы образ, зря он так рассуждает, ну, мужчина, что с него взять…

– Ну-ка, пошли. Пошли-пошли, покажешь мне собаку.

Если родитель вбил себе что-либо в голову, выбить это что-то оттуда уже невозможно. Проще подчиниться стихийному энтузиазму и дать ему иссякнуть самому. Маша искренне понадеялась, что бродячий пёс куда-нибудь ушёл уже за это время.

Умри надежда. Собака лежала на том же самом месте так неподвижно, будто всю жизнь отчаянно мечтала стать статуей, и процесс обращения в камень наконец-то уже пошёл.

– Ка-ка-я! – с восхищением протянул папа и уточнил: – Какая серая! Ну, что, – он запнулся, подыскивая подходящее название для большой собаки, мало что нашёл, потому что выдал совсем уже несусветное: – Ну, что, серая госпожа, пойдёте с нами?

Собака лениво, с королевским достоинством, повернула голову. Самохвалова-младшая поёжилась. Она давно забыла про слёзы, но общее нервное напряжение никуда не ушло, и теперь по спине текло едким холодом. Девушке показалось, будто собака оценивает их обоих и думает над предложением. Не по-собачьи думает, а…

Маша встряхнула головой, и наваждение исчезло. Перед ней стояла просто собака. Она просто смотрела простым собачьим взглядом с вопросом: а пожрать дадите?

– Обязательно, – ответил за обоих папа. – Мяса дадим!

– Мяса! – возмутилась Маша. – Папа, не посылай меня второй раз в то место!

– Сам схожу, – ответил папа. – Не помешает осмотреться, что здесь к чему.

– Нет уж, давай сначала перекусим! – возмутилась девушка. – А ей… ей можно молока дать. С хлебом. Слышишь, Серая! Хлеб с молоком будешь?

Толстый, как полено, пушистый хвост скупо качнулся из стороны сторону. Собака степенно, блюдя достоинство, подошла к Маше, деловито обнюхала, кончик чёрного носа забавно шевелился. Забавно до дрожи. Неплохо бы помнить, что под носом, вообще-то, зубы. Способные насквозь прокусить, скажем, руку. Или ногу. Или – чего мелочиться! – вырвать глотку.

Маша еле сдерживалась, чтобы не убежать с воплями. Но собака вдруг ткнулась лбом ей в руку, как-то… как-то совсем уже обреченно. Мол, согласна я на молоко и хлеб. Даже просто на хлеб. Наверное, она давно уже голодала, вон какая тощая, брюхо к спине прилипло. Девушка вздохнула и осторожно погладила собачью голову между острых ушей. Шерсть приятно щекотала кожу, и почему-то совсем не было запаха псины. Животное пахло лесом и талой водой, старым снегом, оплывшим на солнце, собственно, солнцем, злым, белым, весенним солнцем и почему-то цветами. Не теми, синими первоцветами, дерзко высунувшимися на ледяной ветер ранней весны, а цветами зрелого лета: повиликой, душистым горошком, аптекарской ромашкой, полынными травами глубокой степи. И снова девушка не поняла, откуда знает все эти названия вместе со всеми их запахами…

– Ну, пошли, – сказал папа.

И они пошли. Серая Госпожа – кличка, похоже, пристала намертво, – пошла рядом, периодически касаясь носом Машиной кисти. Девушка каждый раз здорово дёргалась, холодный же носяра, и мокрый. Ужас, если вдуматься. Собачень размером с доброго телёнка у них в доме…

В калитке гостья замялась. Встала в проёме, смотрела на людей.

– Что стоим? – весело осведомился папа.

Маша вспомнила утрешний туман и то, как тогда точно так же стояла в калитке большая собака. Может быть, это одна и та же собака?..

– Пойдём, – сказала Маша псине. – Пошли!

Ей вдруг показалось, будто от неё к калитке что-то метнулось. Краткое какое-то возмущение воздуха, как тень упала, что ли. Упала с тем, чтобы тут же испариться без остатка.

Собака осторожно перешагнула незримый порог и оказалась во дворе…

***

Ранним утром во двор снова пришёл туман. Маша проснулась толчком, будто кто-то громко крикнул ей в ухо: «Бу»!. Девушка и подхватилась с постели с бьющимся на разнос сердцем. В окнах снова стояла жемчужная пелена, сожравшая весь мир. Только Серая Госпожа, лежавшая на крыльце, оставалась реальной, да ещё часть этого самого крыльца. И всё. Всё остальное растворилось, перемешалось, превратилось в туман без остатка.

Девушка приникла к окну. Ей показалось в тумане некое движение… И разум стало и страшно, и радостно. Тоскливо и одновременно любопытно. Что может двигаться в тумане? Совсем ведь необязательно – монстры, как в повести «Мгла» Стивена нашего Кинга. «Мглу», кстати. Маша в своё время прочитала от корки до корки, а потом ещё и перечитывала. Нашла в интернете и просмотрела фильм. После фильма долго спала со включенным в коридоре плафоном. А что если и сюда добралась стивенкинговская «мгла»?!

Воображение рисовало картины одна другой страшнее. Во рту противно кислило. Неужели?..

Серая Госпожа вдруг встала на лапы одним мощным движением. Она смотрела в туман, готовая не то разорвать то, что в том тумане движется, не то прыгнуть туда и к нему присоединиться…

Через мгновение Маша увидела, что высматривала собака в тумане.

Вторую собаку.

Огромного пса невозможного, кудрявого, бело-золотистого окраса. Пёс шёл мимо, опустив нос, будто выслеживал добычу, и ничего вокруг не видел, и ничего вокруг не слышал. Мгновение, и туман заволок его, скрыл, погрёб под собой.

Серая Госпожа села на хвост, задрала голову к нему.

– Ааоуоаауууууу! – понёсся над двором её горестный крик.

Маша встряхнула головой, отгоняя сон, сильно зажмурилась, стараясь прогнать некстати одолевшую сонливость. Но когда она раскрыла глаза, тумана уже не было. Никакого тумана не было, рассвет уже захватил почти всё небо, а на востоке наливались алым золотом облака, вот-вот появится горбатый диск солнца. Собака на крыльце тоскливо смотрела в небо.

«Ей очень хочется выть», – поняла Маша. – «Но она почему-то не может. Ну, не из-за нас же с папой, в конце-концов! Когда это спящих хозяев боялись будить собаки?!»

***

Старенькое радио, шипя и потрескивая, весёлыми голосами диджеев вело музыкальную передачу. Болтали, как всегда, всякую чушь в перерыве между песнями. «Радио Дача», что ли. Или «Эльдорадио». Песни шли непредсказуемо, самые разные. Иностранные и русские, новые, и не очень новые, а иногда так и вовсе очень старые. Ладно, за фон сойдёт.

Маша угрюмо чистила. И чистила. И чистила. Окна, стены. Натирала пол, из чёрного начавший превращаться в человечески-светлый. Деревенский дом – зло.

Тоска по потерянному городскому уюту не отпускала, прорывалась периодически злыми слезами. Только ведь не будешь же в грязи сидеть, как последняя свинья. Раз нельзя вернуться вотпрямщас, то лучше какой-то порядок организовать всё-таки. Не сидеть же в дерьме по самые уши. Маша замучилась выносить на улицу грязную воду.

Серая Госпожа величественно восседала на крыльце, усмехаясь во всю свою клыкастую пасть. Бегай, мол, с вёдрами, бегай. Тебе по должности положено, хозяйка. Маша эту, с позволения так сказать, собачень здорово побаивалась. Телёнок, самый настоящий. В холке – почти до пояса. Может, это не собака, а? Может, волк. Или этот… волкособ. Чистокровные волки, говорят, людей не уважают и стараются от поселений всё же держаться подальше. А волкособы – помеси волка и собаки – тем и опасны, что человека не боятся нисколько. Волчья ярость плюс собачье бесстрашие – гремучая смесь.

Девушка знала, что бояться нельзя. Псовые прекрасно себе чуют запах страха, и от него звереют ещё больше. Но ничего с собой поделать не могла. Страх зарождался где-то внутри, загоняя душу в самые пятки, и существовал сам по себе, отдельно от сознания.

Очередное ведро отправилось во двор. К полудню солнце пригрело хорошо, в затишье, под окнами, наступило прямо локальное лето. Приглядевшись, Маша увидела синие первоцветы, такие же, какие видела по дороге из магазина. Похоже, они здесь не редкость.

Не передать словами, какое это чудо, первый цветок! Снег уже сошёл, но зелени ещё нет и в ближайшие полмесяца не предвидится. Дни стоят холодные и ветреные, по ночам подтаявшую землю схватывает морозцем, и к утру лужи стеклянно поблёскивают тоненьким ледком. И в чёрном, сером, залитом белым весенним солнцем голом мире появляются маленькие, невзрачные, не имеющие запаха цветы на тоненьком стебельке. Им нипочём холодный ветер, их не берут заморозки, они упрямо тянутся к холодному небу, доверчиво раскрывая свои лепестки. Торжество жизни, вырвавшейся из зимнего смертельного сна…

Маша посмотрела на небо. По небу тянулись перистые облака, верный признак перемены погоды. Когда-то давно девушка услышала эту примету, наверное, рассказывала мама, а может быть, прочитала в книге. В доме была прекрасная книга про науку метеорологию, она есть и сейчас, кстати, лежит где-то в нераспакованных вещах. Маленькая Маша с огромным интересом читала про формы облаков, про их состав и расположение в атмосфере. Потом, став старше и забросив чересчур умную книжку, Самохвалова-младшая, поднимая голову к небу, продолжала легко узнавать, какие облака там есть, что от них следует ждать. Так вот, от этих, что протянулись сейчас от горизонта к горизонту, следовало ожидать неприятностей.

– Пап! – позвала Маша.

– Папа на проводе, – отозвался тот с крыши сарая.

Энтузиазм, с которым Самохвалов-старший взялся за облагораживание двора, пугал. Всего пара дней прошла, а домовладение было уже не узнать. Расчистка шла полным ходом. Сегодня папа взялся за прохудившуюся крышу сарая. Впрочем, сараем назвать это добротное каменное строение с шиферной крышей было нельзя. Пристройка, полноценная. Машину, например, ставить можно, есть и ворота со стороны улицы. А во второй половине хранить всякий полезный инвентарь, мешки с… с зерном, наверное, не с золотом же, откуда золото. Зачем с зерном? Ну… куры же будут… курятник, пристроенный к боковой стенке забора, имелся, хоть и требовал капитального ремонта.

Куры.

О господи, куры!

У Маши задрожала нижняя губа. Она стиснула зубы и сдержалась.

– Пап, ты скоро там закончишь?

– Нет. А что? обедать пора?

– Нууу… обедать… ещё не приготовила… А вот облака не очень, посмотри. Дождь пойдёт к вечеру. Может, даже и со снегом.

Конец марта. Снег вполне вероятен, тут вам не юг. И морозы могут вернуться. Всё, что угодно, по вашим письмам.

– Понял, – отозвался с крыши папа и усерднее застучал молотком.

Самохвалова-младшая вернулась к дому. Серая Госпожа так и сидела на крыльце, и получилось, смотрела сверху вниз. Внимательно так смотрела, с вопросом.

А у неё и будки-то пока ещё нет, подумалось девушке. В дом же впускать такую грязную псину…

Ещё утром папа притащил откуда-то из сарайных завалов здоровенную плиту, радостно называя её «козлом». Этого «козла» родитель подключил к электричеству, и получилась печка что надо. Во-первых, она ощутимо грела дом. Во-вторых, на ней можно было прекрасно греть воду в каких угодно объёмах, главное было, найти тару с целым дном. Тары, кстати, в виде алюминиевых тазиков, тазов и тазищ в том же сарае валялось немерено.

Маша с громадным трудом сдерживала себя: очень уж хотелось проехаться насчёт экологически чистых дров и ЛАЭС, поставлявшей электричество в сети. Может быть, электросеть Гадюкина и питалась от другого источника, кто знает, но сам факт был примечательным! Дрова не выдержали конкуренцию с потоком свободных электронов, так-то.

В большой двадцатилитровой кастрюле, где когда-то годами варили варенье, о чём ясно говорили не оттираемые в принципе потёки по бокам (самое интересное, что внутренняя поверхность ёмкости была чистой, пыль и грязь не считаем), Самохвалова-младшая вскипятила воду. Потом раздобыла длинный таз-ванну, набрала в него горячей воды, разбавила холодной. Получилось ничего себе так. Комфортно. Жаль, выросла давным-давно, и улечься в воду не сможет.

– Эй, Серая, – окликнула девушка собаку.

Животное не повернуло головы. Можно подумать, и не услышало. Вот мы, значит, какие гордые. И смешно, и немного обидно.

– Серая Госпожа, – позвала собаку правильно Самохвалова-младшая, – извольте ванну принять.

Собака с достоинством поднялась, прошла к тазику и, Маша глазам не поверила, чинно встала в воду всеми четырьмя лапами. Полуобернулась: и чего стоим? Будем мыться или как?

– Ну, ты, блин, даёшь, – качая головой, выговорила девушка.

Отмыть грязь с живого тела оказалось не так-то просто. Распутать все колтуны, какие не получается распутать – срезать. Вымыть, вычесать… хоть блох нет, странно. Бродячая собака, и без блох… Серая Госпожа принимала водные процедуры с отменным достоинством.

Самохвалова-младшая облила её в последний раз чистой водой и вдруг увидела, какая на самом деле собака тощая и измождённая. Собачий скелет, облепленный мокрой шерстью, каждую косточку видно, прямо готовый экспонат в кабинет биологии. Учебное пособие, скелет canis domesticus в натуре.

«А лапы у неё мощные, крупные, – подумала Маша. – Отъестся, совсем закабанеет»

Серая Госпожа вдруг повернула голову и лизнула девушку в щёку, та не успела отдёрнуться. Потом отряхнулась – по всей комнате полетели брызги. И вдруг совершенно по-щенячьи подпрыгнула, один раз, другой. Затем взялась носиться кругами, как заведённая. Каждое движение горело таким неподдельным счастьем, такой запредельной радостью, – ещё бы, впервые в жизни отмыли дочиста. Да ещё под музыку из радио – «»Гангнам стайл», старьё, но в тему попало – убиться. Маша ржала до тех пор, пока слёзы не выступили.

Но девушка отметила, что собачья радость оставалась молчаливой. Никакого тебе лая, визга и прочего. Ну, точно, волк. То есть, волкособ. Они не лают никогда…

Серая Госпожа напрыгнула на хозяйку, повалила её на пол и от души протёрла шершавым языком лоб и щёки.

– Ну-ну-ну, ну тебя, – сказать, как Маша испугалась, значило, ничего не сказать. Когда тебя здоровенный, едва знакомый, зверь без предупреждения валит на пол, радости мало. – Нечего, нечего. Хватит лизаться…

Но девушку от души облизали ещё раз, и только потом отпустили.

– Сиди дома, в грязь не лезь, – сказала Маша собаке, и взялась вычёрпывать грязную воду из тазика в вёдра.

Сам таз ей не поднять никогда, а вёдрами – можно. Надо что-то делать с санузлом. А то папа не тем страдает, крыша ему в сарае важнее элементарных удобств оказалась.

По радио передавали штормовое предупреждение.

***

Непогода навалилась всей своей тушей на деревню и погребла мир под пеленой яростного снега. Клубилось, вертелось, выло грязно-белое марево, ахали в крышу ветви старого полузасохшего дуба, вымахавшего во дворе на приличную высоту. В трёх шагах от крыльца не разглядишь ничего; зима вернулась и с плеча выдавала ледяных люлей без разбору любому, кто высовывался за порог.

Самохваловы сидели в доме и тихо радовались тому, что успели закупить продукты. Пока не утихнет ветер, нечего было даже думать куда-то выходить. Самохвалова младшая вынесла старшему мозг на тему нормального санузла, и тот сдался, начал думать в правильном направлении, как-то: организовать рабочее пространство, заказать и завести кирпичи, песок, трубы, собственно унитаз и мойку…

Инженерная мысль раскрутилась и заработала на полную катушку, подстёгнутый вынужденным бездельем родитель выдал на-гора штук десять планов от самого простого до сногсшибательного, и все они оказались нереализуемыми в принципе. Потому что нет машины. А машины нет потому, что машина – зло. Но отсутствие тёплого ватерклозета тоже зло, причём зло ощутимо немаленькое!

Маша от расстройства чувств бросила папу думать над выявившимся противоречием и ушла на так называемые полати. Серая Госпожа подняла голову, глаза сверкнули на всю комнату колдовской хищной зеленью. Поднялась со старого коврика, пониженного в статусе до собачьей лежанки, подошла к печке и вдруг очень легко вспрыгнула наверх, прямо как кошка. Маша не успела испугаться, как её лизнули в нос и с размахом привалились горячим боком, с наслаждением вытягивая лапы.

Девушка судорожно вздохнула и сдалась, обняла здоровенную собачень рукой, вдохнула полынный запах шампуни с травами, на берёзовом дёгте (что делать, в магазине ака сельпо нашёлся по приемлемой цене только такой). Вместе теплее. И не так страшно. Хотя кого могла бояться Серая Госпожа? На этой мысли сознание отрубилось, погружаясь в спасительный сон.