- -
- 100%
- +
– Спасибо, девчата, – искренне поблагодарила я, когда зелёная машина в расцветке известного всему городу таксопарка подъехала к нам и рядом с нами остановилась. – Удачной свадьбы!
Они загалдели, вразнобой желая мне того же. Счастливые… Я пробралась на заднее сиденье, чтобы не слишком-то видно было, как я промокла. Вдруг везти ещё откажется, решит, пьяная. Обман? Угу. А куда деваться? Назвала адрес, машина тронулась с места. Девчонки, по всей видимости, сказали оператору включить опцию «молчаливый водитель». Так что водитель молчал. Только спросил, не помешает ли мне ретро-FM, я сказала – нет.
Под песни Сандры, Линды Карлайсл и Си-Си Кетч мелькал мимо ночной, умытый осенней влагой город. Слева – дома, фонари, мосты. Справа – величественная Нева и утонувший в прядях тумана противоположный её берег. Пока ехали, согрелась и немного даже обсохла.
Ноутбук при падении не пострадал, это порадовало. Воткнула в него смартфон – заряжаться. Просмотрела бегло почту – ничего существенного, один спам. Мне предлагали похудеть, заглянуть в книжный магазин на чёрную пятницу, поправить атлант по какой-то супернеземной экстрасенсорной методике, соблазняли крупным денежным переводом на мой электронный кошелёк, сообщали о внезапном наследстве от недавно почившего американского дядюшки и страстно зазывали увеличить в целых два раза мужское достоинство. Только проверенная клиника, только сейчас! Скидка по промокоду…
Кто вам поисковую нейросеть программировал, халявщики… Зачем Римме Зябликовой увеличивать то, чего у неё нет и в обозримом будущем не появится?!
А во дворе дома меня ждал сюрприз.
Это ещё машина встала чуть в стороне, по Республиканской. Я специально попросила во двор не заезжать, хотела обогнуть дом с той стороны, где магазин – прикупить себе на вечер хоть пельменей, что ли. И вот, с пакетом продуктов, в мокрой юбке выхожу из-за угла, а у моей парадной, – слава богу, спиной ко мне! – необъятная фигура тёти Аллы, два здоровенных чемодана, одна сумка, и тётиАллин дорогой сыночек, тридцатилетний пивнобрюхий Сенечка, за которого, по мнению тёти Аллы, я просто обязана выйти замуж и чем скорее, тем лучше. А то где такое видано, баба одна в пустой квартире в городе кукует! Так и до маньяков недалеко, и до, Боже упаси, неприличных оргий или просмотра срамных фильмов по этому вашему телевизору. Мужа ей надобно, хорошего мужа, вот наш Сенечка – в самый раз. Молчаливый, спокойный, маму слушает.
Попытки тёти Аллы нас поженить с каждым разом становились всё назойливее и изощрённее. Она изводила меня разговорами на тему, что старая дева и что тикают часики, надо рожать, а чтобы родить, замуж пора, ой, пора-а. Сенечка, может, и не был против женитьбы, ему что мама скажет, то и ладно. Возражала я, не понимающая собственного счастья.
Засада.
Что с ними теперь делать?
Я малодушно отступила за угол. В парадную можно ведь пройти и из внутреннего двора. Дом придётся обойти… с тяжёлым пакетом руке… ну да что не сделаешь, лишь бы роднёй «любимой» нос к носу не оказаться!
Хоть бы предупредили заранее! Я бы им номер в гостинице нашла. У меня квартира маленькая, однокомнатная – слишком громкое название. Еврооднушка это. Студия. Большая комната, кухонный блок, коридорчик и санузел. Ещё балкон, который я думала утеплить и превратить в продолжение квартиры. Но на это нужно было не меньше половины миллиона, их пока у меня не было, влезать в кредит не хотела, достаточно ипотеки. И пусть ежемесячные выплаты отъедают от моей зарплаты всего лишь десятую часть, всё равно…
Я старалась платить вперёд, больше, чем положено. На жизнь мне было надо не так уж и много, самая большая статья расходов была – каршеринг и такси, когда по каким-то причинам не могла или не хотела вести машину сама. По моим подсчётам, если я не потеряю работу внезапно или потеряю, но тут же найду другую с не меньшим уровнем зарплаты (а я найду, мой профиль сейчас очень востребован), при нынешнем графике платежей я полностью избавлялась от ипотеки года через четыре. Вот тогда и подумаем насчёт тёплого балкона. Кредиты – зло.
В квартире стояло сухое тепло – по ночам уже начали протапливать; батарея радостно погрела озябшую руку горячим боком. Отлично! Я сняла мокрую одежду, сунула в стиральную машину. Поставила чайник, налила в кастрюлю воды под пельмени. Где-то в глубине души зашевелилась совесть: в тепле сидишь, а родня твоя под дождиком на лавочке мается…
Я держалась.
Такая это родня, что… Когда мама болела, где они были? Когда я ногу сломала, где их носило? И не в деньгах дело, а слово бы хоть доброе по телефону сказали. Нет, одни претензии, почему не приехала и не помогла им двор от снега расчистить. Со сломанной ногой, ага.
Эта святая простота, уверенная в том, что весь мир, включая ближнюю и дальнюю родню, живёт ради того, чтобы решать её проблемы…
Тётя Алла на самом деле мне не тётя. Это жена племянника жены деда, а дед – отец нашей с Олей мамы. Но так получилось, что наш дом стоял рядом с тётиАллиным с домом, соседи, так сказать. Дед её привечал, больно племяш непутёвый удался, сгинул однажды зимой, по пьяни заснув в сугробе, и не спасли. Ну как бы… осталась молодуха одна с маленьким сыном. Не бросишь, своя же кровь. А эта кровь на шею уселась, ножки свесила и болтала там ими до самой дедовой смерти.
В общем, я как уехала из того Всеволожска в Политех учиться, так назад и не возвращалась. Дом тётке достался, даром. Оля предлагала разные интересные варианты, мама запретила.
– Пусть её, – сказала она – Не хочу ввязываться в эти дикие дрязги.
Не хотела настолько, что подалась на юга, в Хосту. Там и живёт до сих пор, гостевой дом для приезжих держит, горя не знает. Оля к ней собиралась скоро наведаться. Звала меня, но я сомневалась. Это минимум недели две, на меньшее в Хосту выбираться – грех. А кто отпустит… Как я сама проект накануне дедлайна брошу…
А жаль. Бархатный сезон сейчас на Чёрном море.
Возвращаясь к тёте Алле: сначала Сенечку своего она хотела на Оле женить. Очень обиделась, когда Оля Алексея нашла. Специально, значит, в сердце ранила, в городе этом своём скурвившись, в самое нежное ударила безжалостно, неблагодарная. Теперь вся надежда была только на меня. Очень мне нужен был, по мнению тётки, маменькин сынок, рохля, слюнтяй, любитель пива и компьютерных игрушек. Пропаду я без него, одна. Детей, опять же, рожать мне надо, двадцать семь лет, перестарок страшный. Кто ещё возьмёт-то такую? Только наш Сенечка! И в конце этой тирады платочком глазки промокнуть свои заплывшие, мол, глядите, на какую жертву страшную единственного сына толкаю!
Что об этом думал сам Сенечка, я не знала и даже не догадывалась. Я в детстве, помню, в него лягушками швырялась, а он визжал, как девочка, боялся их очень. Мне же смешно было до колик – такой большой толстый мальчишка, старше меня на целую вечность, аж на три с половиною года, и – боится лягушек…
Я заваривала кофе, когда в дверь позвонили. И, не дождавшись немедленной реакции, позвонили снова. Потом вообще вжали кнопку звонка, чтобы звенело непрерывно. «Убью!» – мрачно подумала я, а потом подумала, может, у соседей что стряслось. Слева, балкон в балкон со мною, жила в однокомнатной, только полноценной, с отдельной кухней, квартире пожилая пара, очень интересные люди. С дедом я иногда играла в шахматы, с переменным успехом. Бабулечка пекла та-акие пирожки с вишней, – закачаешься… а в шахматы обставила меня в два счёта. Мастер спорта у человека, несмотря на возраст. До сих пор в клубе активно играет, заодно ведёт детскую секцию. Мало ли что там могло случиться… плохо стало… воду прорвало…
Я не посмотрела в глазок, открыла не глядя, за что и поплатилась немедленно же.
Вначале в коридор заехали два огромных мокрых чемодана, с их колёс сразу же потекло на белую, под доску, плитку грязным. Затем въехал необъятный живот, а уже за животом сама тётя Алла. После неё просочился и Сенечка. Сухо щёлкнул замок.
– Здравствуй, Римушка, здравствуй, родная! – полился мне в уши тёткин елей. – А как похудела-то, бедная, не болеешь ли? А мы вот приехали в гости к тебе, да тебя нет и нет всё… потом смотрим, в окнах свет зажёгся, ну и попросили впустить… к племяннице-то... в сто сорок вторую… Век не виделись. Сенечка, не стой, повесь шубку-то мою…
Шубку. ТётьАллина шубка – это какой-то слоновьих размеров тулуп, по другому не скажешь. И он сразу занял собой всё место на вешалках в прихожей, клешерукий Сенечка уронил мою куртку, когда вешал, поднял и приткнул её снизу.
Кто же вам адрес мой выдал, хорошие мои? Прямо вот до номера квартиры. Оля точно не могла, она мне не враг…
– Тётя Алла, – сказала я решительно, – ничего, что уже половина двенадцатого ночи? Вы позвонить не могли заранее?
– Зачем? – искренне изумилась она. – Сюрприз, Римушка, он куда веселее, когда без звонка, внезапно!
Да уж. Веселье из меня сейчас прямо пёрло, мегатоннами. Скорее, кирпичи, я б сказала.
– А мы вот вареньица тебе привезли, своего, родного, без этого вашего городского ГМО. И курочку я запекла по правильному рецепту. И…
Я представила себе эту курочку на своей кухне: правильный рецепт отчего-то включал в себя дикое количество чеснока. Чесноком, собственно, от одного из баулов и пахло. И не тонкой ноткой, способствующей разогреву аппетита, а прямо вот началом газовой атаки.
– Мне завтра на работу, – сказала я. – Рано. Так что, тётя Алла, никаких курочек. Вы сейчас поедете в гостиницу…
Про гостиницу не услышали. У тёти Аллы была поразительная способность фильтровать всё ненужное. Буквально: тут слышу, там не слышу.
Она буквально выдавила меня через дверь в комнату, встала, уперев руки в бока, огляделась.
– Да-а, – хоромы не царские, – заявила она. – В этой клетушке только крысе и жить. Но ничего, её продать ещё можно…
– Зачем мне продавать мою квартиру? – спросила я, сатанея с каждым словом.
– Ну, как зачем? Как же! Тут продать, мы добавим, купишь хорошую, нормальную двушку в Девяткино, поближе к Всеволожску…
– Зачем мне покупать двушку в Девяткино поближе к Всеволожску?
Вот со мной так всегда. Прыгать надо, а я туплю. Зашла ко мне в квартиру незваной, стоит и распоряжается, как мне продавать собственное жильё и где покупать другое… Оля бы уже озвучила направление на гору в Перу, а я стою, слушаю, как мне, непонятливой, растолковывают:
– Возраст берёт своё, не могу уже я на земле жить, нужно в город, поближе к современной медицине… и колено болит, и давление вот. Купим в Девяткино двушку, одна комната – с балконом! – мне, старой, вторая вам с Сенечкой, и…
– Тётя Алла, – сказала я, – уймитесь; никто ничего продавать не будет.
– Сразу после свадьбы-то и продадим, – она не услышала.
Сенечка молчал, смотрел в пол. Взрослый шкафообразный мужик с пивным брюшком и небритой помятостью на лице…
– Не будет свадьбы, – заявила я ледяным голосом. – Не будет никакой квартиры в Девяткино. И вообще, я вам сейчас такси вызову, обратно в ваш Всеволожск!
– Как?! Ты выгонишь старую больную тётю в ночь? Римма!
Вопли, крики, слёзы, ор.
Тётя Алла выставила на продажу – или уже продала?! – оба дома во Всеволожске. И приехала жить в Петербург к обожаемой племяннице. С тем, чтобы выдать оную племянницу за сынульку. И пора уже к свадьбе готовиться, а эта неблагодарная племянница чего-то там кочевряжится, как говно на лопате.
Клиника!
– Сеня, – сказала я бешено. – Это правда? Вы продали жильё?!
Он пожал плечами. Смотрел в пол, в глаза мне смотреть остерегался, и правильно делал, моим взглядом можно было крошить бетонные стены.
– Там что, деньги в этих ваших чемоданах?!
Из невнятного Сениного мычания я поняла так, что всё-таки не продали ещё. Пока не продали. Уже легче. И в баулах не деньги, а одежда, надувной матрас и еда. Надувной матрас – это чтоб на первое время я с Сеней спала бы на полу, а тётя Алла на моём диване, у неё спина больная, ей на полу нельзя.
– Вон, – сказала я страшно. – Вон отсюда к чертям собачьим!
– Ах! – вскинулась тётя Алла, очень точно падая на мой диван. – Мне плохо! Умираю!
Коронный её номер, на деда действовало безотказно. Но я не дед!
Дальше было мерзко, противно и тошно. Я вызвала скорую, скорая не нашла у тёти Аллы ничего страшного, даже давление было 120/80, как у пионерки. Штраф за ложный вызов само собой. Я вызвала такси – оплатила через сайт до Всеволожска: ночной вызов, поездка за пределы КАД…
Баулы выпнула из квартиры сама, откуда только силы взялись. Лично проследила за погрузкой рыдающей тёти в машину, попутно лопнув от злости несколько раз. Слов не было. Были только эмоции и обсценное их отображение, вертевшееся на языке. Но привычка в принципе не материться брала своё: с кончика языка я не сняла ни слова. Может, и зря.
На улице снова сгустился туман, и светящийся зелёным «гребешок» рекламного опознавательного таксо-знака на крыше машины размывался в скользкой мороси в нечёткое пятно.
– Что ты терпишь её, тюфяк?! – в сердцах высказала я Сенечке, угрюмо грузившем баулы в багажник. – Ты мужчина в доме или кто?
– Прости, Римма, – тихо ответил Сеня, внезапно поднимая голову. В глубине его глаз я увидела глухую тоску... – Мать она мне…
Тут-то злость моя и схлынула, как половодье в конце весны. Мы не выбираем себе родителей, не выбираем и место, где родиться. Мы можем взять в руки только свою собственную судьбу, и то, лишь до определённого предела. Но мать действительно ведь не бросишь. Какой бы глупой или вовсе придурочной она бы ни была…
– Не дай ей дом продать, Арсений, – тихо сказала я. – Как-нибудь пусть на тебя перепишет, хотя бы один. Со вторым что хочет пусть делает, но один – тебе, понял? Олю попроси, может, поможет. Ты ведь понимаешь, что вариант припереться посреди ночи и устроить цирк в надежде, что никто не даст пинка под зад старой больной выжившей из ума женщине, – дохлый номер?
Он только кивнул. Сел в машину, машина поехала. Я смотрела вслед до тех пор, пока туман не съел зелёный свет такси полностью. Замёрзла: не лето.
Но когда я подошла к двери парадной, я поняла, что не взяла с собою ключи.
Кра-со-та!
Середина ночи, ключей нет, дверь в квартиру, скорее всего, захлопнулась. Я б сама на месте той двери непременно захлопнулась бы!
Что за невезуха такая…
***
В кармане мягких домашних брюк я нащупала смартфон, вытащила его, – Оля, прости! – но вместо живого яркого экрана увидела злобную батарейку: разрядился!
Да нет же, не может быть, утром заряд был ещё полный, не мог он за день… я им почти не пользовалась, некогда было…
Я обхватила себя руками за плечи. Оглянулась, и пробрало меня ужасом от макушки до самых пяток: одна, ночь, туман, смартфон разряжен, ключа нет. Соседям в домофон позвонить? Пожилым людям, в середине ночи, умная мысль, ничего не скажешь. Больше я никого тут не знала толком, разве что владельца чёрной кошки, проживающего этажом выше. Но с ним у нас вышел конфликт из-за всё той же кошки, и на звонок я получу грубость, к гадалке не ходи. Кому понравится… в три часа ночи…
Туман сгущался. Уже не видно было дороги, растворился в сером, подсвеченным ближними фонарями изнутри, бок соседнего дома. Дохнуло речной сыростью, ударило в уши далёкое эхо. Как будто совсем рядом, стоит лишь сделать пару шагов в туманную муть, нёсся, выдирая со дна камни, свирепый горный поток. Слуховые галлюцинации, обречённо подумала я. Дожили…
А потом в тумане собрался тёмный силуэт. Уплотнился. Пошёл ко мне. Приближался медленно, словно выходил из какого-то длинного туннеля. Ещё шаг. Ещё один. Сгусток мрака принял отчётливые очертания высокой мужской фигуры, плащ вздувался за его спиной как диковинные крылья, и ужас летел впереди беззвучным щитом. Я почувствовала, как встают дыбом волосы. И убежать бы, да ноги словно окаменели. Ни вдохнуть, ни стронуться с места, как в страшном сне.
Туман расходился, стелился чужаку под ноги. Вот он уже совсем рядом. Рядом, в пяти шагах, у лавочки, на которой не так давно сидели злосчастная тётка со своим сынулькой. И опять!
То же самое лицо, тот же самый взгляд. Кто это, что это такое, за что?!..
Он протянул руку, разжал ладонь. Я упёрлась лопатками в закрытую дверь парадной и не почувствовала этого. Кривая усмешка. Всё он понимал, и мой страх ему был смешон, но вслух не сказал ни слова. Перевернул ладонь, и по лавочке глухо брякнуло металлом. Взгляд в самую душу напоследок. Разворот на каблуках, по-военному чёткий. Два шага обратно, и туман съедает его полностью, расходится тёмными волнами, колеблется, как потревоженная камнем озёрная гладь.
Я оторопело посмотрела на лавочку. Там лежали мои ключи. Именно мои, ничьи больше: брелок от ворот, таблетка домофона, маленький ключик от почтового ящика, короткий от замка «Abloy», длинный – от сувальдного, взломостойкого «Барьера». Футбольный мячик в цветах «Зенита». Влага оседала на металле мелкими каплями...
Не скоро я отважилась подойти и взять ключи. Это были именно мои ключи, ничьи больше. Как?!
Всё ещё в ступоре я поднялась к себе. Согрела чайник. Три часа ночи, да. Надо лечь и попытаться уснуть, а то ведь завтра, то есть, уже сегодня, четверг. И поездку на рабочее место, в офис, под начальственный пригляд ненавистного Лаврентия Павловича никто не отменял.
Я взяла в заледеневшие руки горячую кружку, вдохнула кофейный аромат и поняла, что сейчас отрублюсь: сон накатывал чудовищной лавиной, от которой не было спасения. Я оставила кружку и кое-как дотащилась до дивана, упала прямо так, в чём была, – во влажной от тумана домашней одежде. Еле успела натянуть плед на озябшие ноги.
И провалилась в глубокий сон как в чёрный колодец.
***
Я рисовала.
Карандашом по листам А4, в оттенках серого. В школе ходила в художественную; математические способности связаны со способностями к рисованию, поэтому обе науки давались мне легко. Но выбрала я в итоге математику… не пожалела. Хорошим, востребованным, с приличным гонораром художником в наше время стать очень сложно. Хорошим программистом – куда проще… а я, без сложной скромности, была чуть лучше, чем просто хорошей. Не всем это нравилось, но из всех людей мира меня волновало всего два мнения: мамы и сестры. А они ничего плохого обо мне не говорили никогда, ни в глаза, ни за глаза…
Я рисовала. Проступало на белом листе, как снимок на полароиде, лицо таинственного незнакомца, трижды встреченного мною в тумане.
Один раз – случайность, два – закономерность, три – система. Странный загадочный незнакомец даже и сейчас был где-то рядом, почему-то я знала это очень чётко и ясно. Чувствовала его… запах? След? Холод тёмной ледяной воды, отзвук бурного потока, бьющего в скалы, пылающий ледяной взгляд ярких глаз. Анфас, профиль, снова анфас. Нос древней лодки, высунувшийся из тумана. Каменные шары Васильевского острова. Ключи – в руке, ключи на скамье, ключи с капельками влаги на выкрашенных оранжево-красным скамеечных досках. Моё собственное отражение в оконном стекле…
Руку дёргало по бумаге как заведённую. Давно уже я не рисовала вот так, запоём, забыв обо всём в окружающем мире, сам мир отодвинув куда-то в чулан на задворки. Чистая, как в далёком детстве, радость творчества. Просто удивительно, как я столько лет жила без неё…
«Кто же ты такой», – мучительно размышляла я, рассматривая рисунки. – «Маньяк? Добрый человек? Добрый маньяк? Ключи-то ты мне отдал, я запомнила...»
Тогда, ночью, после того, как туман пожрал высокую фигуру моего добродетеля, а потом вместе с нею и рассеялся – так не бывает! – я почти убедила себя в том, что ключи выронила сама. А всё остальное – плод моего перепуганного возражения. А ну-ка, куковать добрый час, пока не подъедет за мною Ольга! Но теперь, вспоминая, я осознавала, что нет . Мужик был, и это был вполне реальный мужик. В плаще, в ботинках со стилизованным деревцем в круге, эмблемой обувного бренда «Timberland»… вот примерно такой…
– Так-так-так, Римма Анатольевна! Снова на рабочем месте в рабочее время бездельничаем?
Как я ненавидела мерзкий голос нашего Берии в этот момент! Опять явился незваным, снова сунул нос не в своё дело! Загружаем внутреннюю Алису… загружаем Алису…
– Я думаю, Лаврентий Петрович, – снова споткнулась на начальной букве отчества.
Судя по налившимся кровью бычьим глазам, угодила в больное. Знал он всё про своё милое прозвание среди коллектива. И ему не радовался.
– Это – думаешь? – приподнял один лист. – Чёрт знает, чем занимаешься! Мазнёй какой-то…
На «мазне» голос дрогнул, всё-таки явной мазнёй мои рисунки наспех не являлись.
– Я с вами на ты не пила, Лаврентий Петрович, – внутренняя Алиса пока держалась.
Сколько под моим внешним спокойствием кипело лавы! Хватило бы залить огненным адом половину города.
– Выкинуть сейчас же!
Я проворно схватила кипу изрисованной бумаги, сдвинула за пределы досягаемости хозяйской руки:
– Там код зашифрован, Лаврентий Петрович. Нельзя трогать.
– Код? – немо вытаращился он на меня.
– Код, – кивнула я, меня понесло по кочкам, остановиться я уже не могла при всём желании. – Я всегда рисую, когда думаю, и вы тоже, я видела, – на самом деле, наш Берия рисовал на бумаге кружки и стрелочки, не всегда ровные, но я последняя посмеялась бы над этим.
Я знала, как помогает сосредоточиться карандаш в пальцах. Что бы ни рисуется при этом, внятный портрет или кружок со стрелочкой. Да, сейчас у меня был не тот случай, я действительно бездельничала, рисуя вчерашнего знакомца, но то, о чём начальство не знает, никак ему не повредит. Умолкни, совесть, и не выползай: я не деньги ворую, а всего лишь время, да и то – у себя самой.
– Потом я возьму эти листки, – продолжала объяснять внутренняя Алиса, – и по ним легко напишу нужный код. Проект будет готов вовремя, Лаврентий Петрович.
– Всё это прекрасно, но вы опоздали сегодня на двадцать две минуты! – сварливо заявил Берия. – Потрудитесь заглянуть в договор: рабочий день начинается в девять-ноль-ноль, а не в девять-двадцать-две.
– Это так, – держала позиции Алиса, наученная Ольгой, – но в договоре написано, что рабочий день заканчивается в восемндацать-ноль-ноль, а вчера я ушла в двадцать один сорок.
– Меня не волнует, во сколько вы ушли, Римма Анатольевна, – выставив губу, бросил он. – Это ваши обязанности, и вы должны их выполнять!
– Я, – ответила я, – свои обязанности выполняю, просто вы уволили Сергея, и я теперь делаю и его работу тоже. Платите мне за переработку тогда, в трудовом договоре этот пункт есть.
– Хочешь… – наткнулся блёклыми своими глазёнками на взгляд удава, – эх, и хороша же моя внутренняя Алиса, прелесть просто, – Хотите добрый совет, Римма Анатольевна?
Где-то внутри замигал тревожным алым светом датчик неприятностей. Довыпендривалась, Римус? Сейчас он скажет. Что бы он ни сказал, он сделает это сейчас.
– Если хотите жить и работать спокойно, не опережайте своё начальство – а начальство это я! – в развитии. Вам понятно?
Я двинула головой, жест расценить можно было как угодно: и как согласие, и как протест. Лаврентий наш свет Павлович предпочёл первое. Встал и с гордо поднятой головой вышел из моего кабинета. Скатертью дорога, давно пора!
После работы я снова пошла пешком, но тумана на этот раз не было, не было и лодки, Васильевский снова звенел чьим-то весельем, – не то туристы, не то снова свадьба, хотя два в одном тоже могло быть: и туристы и свадьба сразу. И даже дождливая осень не помеха…
Асфальт ещё помнил сырость дневной мороси. Но тучи разошлись рваными рыжими клоками, и на западе, возле башни Лахта-Центра, догорала багровая заря, в которой тонул и никак не мог утонуть старый, побуревший от злости месяц.
– Римус, тётя Алла звонила тебе? – голос Ольги странно напряжён, хоть она и прячет свои эмоции, а всё равно чувствую: растерянность, тревогу, даже страх.
– Не только звонила, но и приезжала!
– Когда?
– Да дней… дней пять тому назад. На прошлой неделе, в среду. Да, в среду. А что?
– Зачем приезжала?
– Как всегда – Сенечку своего сватала, – от нахлынувшего гнева праведного на руле дёргаются руки, машину качает влево, сзади злобно сигналят, матерное слово колом встаёт поперёк глотки. – Отправила их обоих обратно, на такси во Всеволожск…
– Ты за рулём?
– Да. Оля, что случилось?
– Приезжай ко мне. Разворачивайся, и приезжай.
– Настолько срочно?
– Да.
– Ладно…
– Жду.
Эх, а почти до Малоохтинского моста доехала…
Первое, что вижу, прямо от порога Ольгиной квартиры – громадный чемоданище ака баул дорожный пластиковый. О-очень знакомый мне баул. Учесть время – почти одиннадцать вечера, – тётя Алла в своём репертуаре. Припереться в ночь и давить на жалость: ты же не выгонишь старую больную женщину в темноту навстречу холоду и боли? Тем более, как раз начал накрапывать дождик, из мелко-моросящего грозящий перейти в нечто покрупнее и неприятнее.