Коэффициент трудности

Глава 1

Варя

Есть такой показатель в прыжках в воду, именуемый коэффициентом трудности. На самом деле, он существует не только в этом виде спорта, но да Бог с этим, я буду иметь в виду конкретно плавание. Так вот, Коэффициент трудности в прыжках в воду — это числовой множитель, отражающий сложность исполнения конкретного прыжка. Он зависит от разных элементов, ну, например, вида стойки, количества оборотов, винтов, а также позиции тела.

Короче говоря, много там всяких деталей.

Так как спорт мне напрямую больше не светит, я решила измерять таким образом уровень дерьмовости каждого дня.

Ведь о серьезном спорте Варваре Гуляевой, девятнадцати лет от роду, можно забыть. Эта фраза тренера, сказанная моим родителям, до сих пор отдается во мне глухим разочарованием. Просто как бы я не уставала и не выгорала, все равно трепетно и нежно любила и долбаные бассейны, и вышки, и всю эту спортивную, мать её, жизнь. Обожала запах мокрого бетона, эхо в раздевалке, момент перед прыжком, когда мир сжимается до размеров твоего тела и десятиметровой высоты. А теперь у меня есть только воспоминания и боли в шее при излишне резких движениях. Поэтому да — коэффициент трудности теперь только в формате дерьмовости дня.

Сегодняшнему, кстати, я бы дала семь из десяти.

Меня как бы погнали сраной метлой с работы.

Что-что? Я слышу вопрос «почему»?

А потому что, блин, я прямым текстом послала одного наглого мужика, по совместительству отца двух прекрасных дочек и замечательного (берем это в кавычки, естественно) мужа.

У меня все еще от злости горят щеки. Да, повторюсь ещё раз, что порекомендовала идиоту, который распускал руки, пойти на три буквы. Я. Это. Сделала. И пусть весь мир катится в жопу, но все было правильно. Не жалею. Как и о пощечине, которую вдогонку ему влепила. Печально только, что не дала ему по роже второй раз — для симметрии.

А что еще мне оставалось делать?! Такой вопрос я, кстати, и задала своей начальнице, на что получила максимально тупой ответ: «Ты уволена, как раз будет время порассуждать, как можно было иначе себя повести в подобном случае с уважаемым клиентом».

Ну здорово, чё. С учетом того, что я учусь на втором курсе НГУ им. П.Ф. Лесгафта, причем на очном отделении, хрен знает, куда мне податься теперь в плане трудоустройства. Просто работаю я, тьфу, работала (в прошедшем уже времени) помощником тренера по прыжкам в воду в огромном спортивном комплексе Питера. Мечта, а не работушка, на самом деле, потому что платили прилично, это было по специальности, недалеко от дома, плюс занимало вечернее время.

Вот сейчас сижу и перебираю в голове все «что если». Что если б я не сорвалась. Что если бы просто отошла успокоиться и отдышаться. Что если бы послала его по-тихому, а не при всем честном народе разоралась.

Нет. Не могу. Даже при большом желании не удержалась бы.

Когда вспоминаю его довольную рожу и ладонь на моей заднице, внутри все закипает с новой силой. Кровь приливает к лицу, ладони становятся горячими. Лучше буду мыть полы в «Пятерочке», чем позволю кому-то себя лапать и при этом улыбаться во весь рот, ибо клиент всегда прав.

Но объективно я хрен найду такую работу, потому что желающих на подобные места пруд пруди, да на моем факультете летних видов спорта любой готов убить за такую возможность. А я ее посрала. Но блин, этот мужик мало того, что окучивал меня недели три, так еще и руки свои распускать начал.

Ладно, пытаюсь я себя успокоить. Разберемся. Не маленькие. Нам в конце концов третий десяток. Ну-у-у, почти. Но ощущения такие, будто мне скоро на пенсию, серьезно.

По многим причинам.

Одна из которых: я живу самостоятельно в Питере уже получается больше года, учусь, работаю и пытаюсь не влезать в кредитные карты и какие-нибудь займы. Что, поверьте, в моем положении сложно. Я это на своей шкуре прочувствовала, когда в прошлом месяце чуть не сорвалась и не оформила кредитку, потому что подруга отмечала день рождения с масштабом, а подарок хотелось ей подарить приличный и соответствующий.

А еще со мной в квартире живет мой родной брат, который младше меня почти на пять лет и из замечательного мальчишки по имени Лёшка примерно полгода назад превратился в «Его мерзейшество», ибо пубертат вступил в свои права. Он дерзит, огрызается бесконечно, одевается как полный придурок-неформал во все темное, кошмарно широкое, как будто с чужого плеча. Ещё и волосы начал отращивать и в черный их покрасил. Как-то я вообще обнаружила, что он роется в моих вещах в поисках пудры. «Чтобы быть бледнее» — проворчал он на мои округлившиеся глаза. А у меня тогда челюсть отвисла так, что я, кажется, с минуту просто стояла и хлопала ресницами, не в силах выдать ни слова.

Эдвард Каллен, хренов.

В общем, это кошмар. Скажу банальщину, конечно, ноявот такой в его возрасте не была. Да мне и некогда было, я в свои пятнадцать бесконечно моталась по соревнованиям, а малейшее отсутствие дисциплины жестко каралось тренером. Каждый день начинался с подъема в пять утра, ледяного душа и чувства, что если ты сегодня не отпашешь на тренировке по полной, то завтра на твое место придет кто-то другой. И этот кто-то будет быстрее, выше, сильнее. Так что повзрослела я, как и все спортсмены, рано. Если не в физическом плане, то в моральном уж точно.

Когда позже, полуразбитая и разочаровавшаяся в жизни, заваливаюсь в квартиру, параллельно прикидывая, что наверняка еще придется переться в магаз, понимаю, что коэффициент трудности этого дня возрастает до восьмерки.

Ведь то, что я вижу, ни в какие ворота не лезет.

В прихожей разгром. Не просто легкий беспорядок, а именно треш с большой буквы. Моя обувь вперемешку с чужой разбросана по всей длине коридора. Чьи-то черные куртки навалены на полу. А из кухни пахнет чем-то горелым и одновременно сладким — непонятное сочетание, от которого у меня сводит желудок.

— Лёша! — разражаюсь почти диким ором и завожусь с полоборота. — Какого черта ты тут устроил?!

Глава 2

Варя

Лёшка, мой родной младший брат, выплывает, как черный лебедь, нет, скорее, гадкий утёнок, из комнаты с максимально недовольным видом: типа, систер, ты сама пришла раньше, а у меня своя жизнь, че ты хотела.Это его выражение лица я уже выучила наизусть за последние полгода — будто он не просто смотрит, а взвешивает, насколько ещё может себе позволить быть наглым, сколько я ещё вытерплю. Только вот «его жизнь», которая теперь наполнена идиотскими патлатыми приятелями, выглядящими ему под стать, бесконечными двойками по всем предметам и вечно недовольной миной, меня очень даже касается. Напрямую. Потому что, черт возьми, если он с этими дебилами на пару разнесёт квартиру, в которой мы живем по доброте душевной наших родственников, именно мнепотом расхлебывать проблемы. Если брат схватит очередную двойку, мнезвонит его классная и читает нотации.

Так что да, меня всё касается. Еще как.

— Выметаемся из квартиры, — говорю я дружкам, показывающимся из-за спины Лёши. — Быстро!

Мой звучит ровно, без крика, но в нем столько яда, что эта вонючая стайка подростков мигом начинает собираться. Прячут глаза за своими уродскими длинными челками.

Один из них, самый тощий, наступает на мои любимые кроссы, пытаясь протиснуться к выходу, и я едва сдерживаюсь, чтобы не дать ему поджопник для ускорения. Второй, в рваной футболке, что-то бормочет под нос, но я не разбираю слов и даже не хочу. Третий просто пулей вылетает в коридор, даже не обувшись нормально — натягивает кеды на босу ногу (это в конце марта-то!).

На самом деле, эти мальчишки меня побаиваются.

— А чё у нас тут вообще происходит? — сначала из комнаты Лёшки слышится противный, капризный голосок, а следом выплывает и его владелица.

Милана.Вот, кто передо мной не пасует.

Ой, я кажется опять забыла, что она просит она называть себя Ланой, а на полное свое имя не откликается. Какая жалость! «Лана»звучит загадочно и круто, а «Милана»— как кличка для коровы, так она считает.

Это самая кошмарная и мерзкая девка, которую я когда-либо встречала. Бессовестная, наглая малявка, считающая, что ей все должны. Брат познакомился с ней больше полугода назад, когда перешел в новую школу. Тогда-то и появилась эта... блин, у меня слов нет, чтобы обозвать ее как-то цензурно. Отвратительная хамка, считающая, что она пуп земли. У меня аж зубы скрипят каждый раз, когда я ее вижу. Собрала вокруг себя компанию из трёх мальчишек, брат мой теперь четвертый, и крутит ими как хочет. И это в пятнадцать лет! Выглядит она как альтушка: странный макияж, жирно подведенные глаза, рваные колготки, цепочки везде, где можно и нельзя, волосы нечесаные и, естественно, черные. Вся худая и нескладная, крайне несимпатичная, но гонор, льющийся из всех щелей, перекрывает этот факт.

— А-а-а, поня-я-я-ятно, — снова тянет она, заметив мою персону. Глаза ее прищуриваются, и балбеска медленно оглядывает меня с головы до ног, морщится. — Цербер пришёл, — хихикает и смотрит на своих прихвостней, ища привычного одобрения глупой шутке.

Раздается гогот не до конца сломавшихся голосов. Этот смех царапает слух — противный, каркающий. И у меня внутри все закипает. Я медленно закрываю глаза, считая до десяти. Раз. Два. Я чувствую, как напрягаются плечи. Три. Четыре. Как пульсирует кровь в висках. Пять. Шесть. Как горят щеки от сдерживаемой злости. Семь. Восемь. Девять. Десять. Открываю глаза.

Я — взрослый человек. Не буду ввязываться в перепалку с пятнадцатилетней девицей, у которой мозгов меньше, чем прыщей на лице.

— Лёшик, выпроводи свою сестру отсюда, это и твоя квартира тоже! — начинает канючить девка. Она надувает губы и смотрит на брата таким взглядом, будто он должен встать на колени и умолять ее о прощении за то, что я вообще существую. — Она должна уважать твои личные границы.

Тут я мысленно вскидываю кулак вверх, потому что знаю, что произойдет дальше. И хоть мне до ужаса хочется Миланочке втащить — так, чтобы она запомнила на всю оставшуюся жизнь, что её место у параши, — я сдерживаюсь.

— Да, Лёшик, — делаю акцент на дебильной форме имени брата, которая, уверена, претит и ему самому. — Ну же, давай, скажи мне! — изображаю писклявый голосок ушлой девицы.

Смотрю на Лёшку, и он отводит взгляд. Щеки у него краснеют — то ли от стыда, то ли от злости. Он мнет в руках край своей широкой футболки.

Милана моментально начинает полыхать и пыхтеть. Ее лицо, бледное от тонны пудры или излишне светлого тональника, кто ж ее разберет, искажается.

— Милан... — начинает мой брат осторожно.

Ха! Выкуси, буренка! Твой Лёшик, который по совместительству мой родной младший брат, в этой квартире живет на птичьих правах, ему ой как невыгодно сейчас защищать идиотскую подружку.

Та свирепеет. Гордо проходит мимо парня, специально задевая меня плечом. Обувает свои уродские ботинки на толстой платформе и хватает куртку.

— Высунешься из сестринской юбки — пиши, — нагло заявляет она, обращаясь к Лёшке, а потом продолжает, уже глядя на меня. — Жаль, что никто походу на тебя не клюет, может, хоть было бы чем заняться тебе вместо того, чтобы портить жизнь брату.

Смешно. Я не особо реагирую на слова этой мелкой. Меня они не задевают, потому что я-то как раз себя оцениваю объективно и здраво. У меня есть зеркало. Я знаю, как выгляжу. И мне пофиг на мнение пятнадцатилетней девицы, которая наносит тоналку слоем в полсантиметра, чтобы скрыть свои прыщи.

— Милка, да ты б лучше о себе подумала... заранее, так сказать, тебе ж с такими прыщами вообще тяжело по жизни дальше будет. На прыщавых, знаешь ли, не особо, как ты там выразилась, клюют. Ой, погоди, а вот на подбородке это у тебя новый что ли? Предлагаю дать ему имя Геннадий.

Милана надувает губы. Оглядывается на Лёшку, явно ожидая, что он за нее заступится. Но тот он молчит, уставившись в пол. Она фыркает, дергает плечом и быстро ретируется с остальными своими прихвостнями. Дверь за ней хлопает так, что соседи наверняка слышат.

Знаю... меня не красит то, что я ввязываюсь в словесные баталии с малышней, но удержаться просто невозможно.

— Как ты меня достала! — рычит Лёшка. Он сжимает кулаки так, что костяшки белеют. — Что ты к ней прицепилась? Она же ничего не сделала!

— Да ну? — я вскидываю брови и смотрю на него в упор. — Она назвала меня цербером, требовала выгнать, толкнула, а потом еще и ляпнула про мою личную жизнь. Ничего не сделала? Лёш, очнись.

— Ты начала первая! — орет он, отворачиваясь.

— И раз я такая доставучая, отец тебя ждет не дождется, милости прошу, — указываю ему на дверь. — Милка твоя своими кривыми ножками, наверное, еще от подъезда не успела отойти. Заодно её догонишь.

— Я же просил не называть ее так!

— Да? Ну я тебя тоже много чего просила, Лёш! Например, не тащить своих чудиков в чужую квартиру, но тебе же по херам.

— Они мои друзья! — продолжает беситься брат, поворачиваясь ко мне.

Не видит и следа раскаяния или покладистости на моем лице, и плечи его опускаются.

— Да пошла ты! — не находит он больше слов и хлопает дверью своей комнаты.

Я стою в коридоре, и у меня внутри все дрожит. Тоже так хочу — хлопнуть чем-нибудь, выплеснуть эту злость и обиду. Но только вот так не выйдет, потому что сплю я в зале, а там даже двери нет, просто арка.

А еще я знаю, что Лёшка никуда отсюда не денется, поэтому так бурно реагирует и вместо того, чтобы убежать за своей кривоногой Миланочкой, теперь восседает букой в комнате. Потому что ему некуда идти.

Опускаюсь на пол в коридоре, прислоняюсь спиной к стене и закрываю глаза. Мне хочется заорать в голос. Или заплакать. Может, разбить что-нибудь.

Почти два года назад жизнь перевернулась так, что врагу не пожелаешь. Я помню этот день до мельчайших подробностей — будто кто-то впечатал его в мою память раскаленным железом. Всю жизнь мы с братом и родителями прожили в Самаре в хорошей квартире, имея дачу, кучу родственников и все блага этого мира, так скажем. Я поступила в наш универ после школы, спортивная карьера шла в гору, а моя двоюродная сестра разрешила мне пожить в ее квартире в Самаре же, и я нежно лелеяла мысль о грядущей самостоятельности. У меня был план: спорт, учеба, новая самостоятельная жизнь. Все шло как по маслу.

Пока не разрушилось буквально в два дня. Сначала отец огорошил нас тем, что у него давным-давно есть другая женщина, у них будет ребенок и он переезжает в Сестрорецк. С матерью, естественно, их ожидает развод. Я хорошо запомнила выражение облегчения на его лице после, будто он не разрушил семью, а сбросил тяжкий груз.

В общем, скандал был такой, что стены трещали, несмотря на то, что наша мама, оказывается, давно была в курсе наличия у отца любовницы. Просто, как оказалось, они ждали, пока Лёшке исполнится восемнадцать, тогда бы наш папочка свалил в закат официально. А тут неожиданная беременность, планы пришлось поменять. Лёшка в тот день был на сборах, он всерьез занимается футболом, точнее уже занимался (опять прошедшее время), поэтому о ситуации узнал гораздо позже.

Я вся на нервах на следующий день после новостей поехала на соревнования, потому что выбора не было: спорт есть спорт. Только вот прыжки в воду — это необходимость высочайшей концентрации, очевидно, ее на тот момент времени мне недоставало. Я помню ту вышку, помню, как ноги тряслись, как в голове билась только одна мысль: «Все равно, все равно, делай свое дело». Но тело меня не слушалось. Оно было переполнено липким страхом за будущее и обидой на отца.

В общем, прыгнула я неудачно, получила тяжелую травму шеи и головы. Как сейчас помню вспышку адской боли и темень перед глазами.

Восстанавливалась практически полгода. Путь в большой спорт был мне заказан. Врачи говорили прямо: «Любой следующий прыжок может закончится инвалидностью или летальным исходом».

Точка. Баста. Финита ля комедия.

Прошел уже год, за который я успела переехать в Питер, перевестись тут в универ, начать условно новую жизнь. Мать наша ударилась во все тяжкие и теперь скачет по курортам с подружками, изредка возвращаясь к обычной жизни. С нами, своими родными детьми, она общается мало, потому что считает, что мы заняли сторону отца. Хотя это далеко не так.

Я вот, например, вообще ничью сторону не занимала.

А Лёшка действительно первое время жил с отцом — он ему всегда был ближе матери. Которая разобиделась, но считала, что уж я-то останусь с ней. А я выбрала умотать в северную столицу, потому что об этом встайне мечтала с тех пор, как приезжала сюда в гости к сестре и сделала здесь свою первую татушку.

Просто раньше меня держал спорт, тренер в Самаре, контролирующие родители.

Больше ничего из этого не было актуально.

Моя сестра Катя и ее муж Макар помогли мне устроиться, поселили в квартиру, которую до этого сдавали. Для меня была одна обязанность — исправно платить коммуналку, и то на этом настояла я сама. Знаю, Макар с Катей — люде не бедные, им вообще пофиг на те деньги, которые уходили бы на оплату коммуналку этой двушки, но я так не могла. Жить за чужой счет — не про меня.

У отца деньги я не брала принципиально. Когда он позвонил впервые после развода и предложил помощь, я сказала: «Спасибо, но мне от тебя ничего не надо». Он удивился, пытался ещё помочь какое-то время. Потом перестал предлагать.

Полгода назад ко мне переехал брат, который чуть позже бросил футбол и ударился во все тяжкие в плане имиджа и вечно хренового настроения. Не вытерпел нового счастья отца, его жены и их общего ребенка. Но никогда не говорил о подробностях своего решения.

Как-то так.

В общем, без денег оставаться нам нельзя, ибо надо платить за квартиру и чем-то питаться нам с братом. Знаю, что Макар с Катей помогут в любую минуту, но у них своя жизнь, и брать на себя ответственность за меня и Лёшку уж точно лишнее. Я не хочу быть обузой.

Ладно, подумаю о поиске работы завтра. Сейчас хочется просто лежать и ничего не делать. Ах, если бы! Поднимаюсь с пола, чувствуя, как затекли ноги, и захожу на кухню. Игнорирую бардак, включаю чайник и смотрю на стену перед собой. Жаль, что у меня почти на иждивении пятнадцатилетний лоб, который не понимает даже, насколько мне сейчас хреново.

— Лёш, выходи из сумрака, будем ужинать, — кричу я ему в закрытую дверь.

Жду. Слышу, как он гремит чем-то в своей комнате. И гадаю: выйдет ли сегодня эта патлатая принцесса-несмеяна из комнаты или устроит очередной бойкот-голодовку.

Глава 3

Варя

— Хочешь, я с ним поговорю? Ну по-мужски, — произносит с абсолютно серьезным выражением лица Платон.

Парень сидит напротив меня в нашей студенческой столовке, сжимает в руках пластиковый стаканчик с полуостывшим чаем с решительным взглядом, будто собирается идти на дуэль. У него даже брови сдвинуты к переносице, и я вижу, как он пытается придать своему лицу максимально суровое выражение. Выглядит это, конечно, комично, что просто пипец.

Оглядываю друга с ног до головы и очень сильно стараюсь сдержать смешок. Да скорее Лёшка ему наваляет, если честно. Брат в свои пятнадцать, кажется, и повыше, и покрепче будет. Платон же выглядит так, будто его ветром сдует при первом же порыве.

— Нет, Тош, ни с кем разговаривать не нужно, — вздыхаю я, пробуя сомнительный столовский пирожок. Тесто какое-то резиновое, а начинки кот наплакал. Мда, ну и говно, конечно.

— А что такого? Я могу! — начинает заводиться мой хилый друг. Он даже привстает на стуле, словно собираясь прямо сейчас сорваться с места и бежать воспитывать моего брата. Глаза его горят энтузиазмом, которого у него в избытке, хотя на физическую силу это никак не влияет.

И этот порыв одновременно трогательный и до глупого смешной.

— Не сомневаюсь, — безбожно вру я, стараясь, чтобы голос звучал убедительно. — Только для Лёши в принципе никто не авторитет. Разве что Макар, муж моей двоюродной сестры.

Платон поджимает губы и откидывается на спинку стула. Он вообще у нас очень обидчивый, и иногда подобное его поведение раздражает.

Платон Крашенинников — старше меня на год и является моим одногруппником. Достаточно тощий, выше меня ну сантиметров на шесть, наверное. Если встану на цыпочки, мы будем примерно одного роста. Что он вообще делает на факультете, где готовят тренеров и спортсменов? Каким таким ветром его сюда занесло? Хотя с комплекцией Тоши, скорее уж, правильнее использовать слово «сдуло».

Тоша тупо никуда не поступил после одиннадцатого, взял годик, чтобы подумать. На деле же ничем не занимался, играл в комп и тратил мамкины деньги. На следующий год ситуация чуть было не повторилась, но его мать уже такого варианта развития событий не приняла. Поэтому засунула сыночка в единственный универ, где у нее были хорошие связи. Да-да, на факультет летних видов спорта. Человека, который физической активности боится как огня.

Блат всемогущий, короче.

К сожалению, особо на нашем факультете друзьями и приятелями не обзаведешься: все вечно на соревнованиях, в разъездах, со свободным посещением. В нашем потоке есть пара ребят, которые более или менее доступны и ходят на пары, в их числе я из-за травмы и Платон по понятным причинам. У нас еще есть Лёля, двоюродная сестра Крашенинникова, с которой мы достаточно быстро сдружились. Она тоже с нами учится, но как раз часто бывает в разъездах. Например, сейчас она где-то на сборах в Сочи, и приедет только через неделю. Без нее грустно, конечно. Она хорошо так разбавляет духоту своего братца.

Внезапно мой дружочек щелкает пальцами прямо перед моим носом. Я моргаю, выплывая из моря мыслей.

— Эй, Варьете, ты тут вообще? — говорит Платон с легкой укоризной.

Опять он меня назвал очередным своим дурацким прозвищем! За это я со всей силы пинаю его под столом. Нога попадает точно в голень.

— Ай! — вскрикивает Тоша. — За что-о-о?!

— Достал со своими прозвищами, — бурчу я, окончательно откладывая в сторону пирожок.

Этот человек, полностью лишенный мозгов и физической силы, каждый раз называет меня непонятными производными от моего имени. Бывают у него, конечно, просветления, когда он обращается ко мне нормально. Но, зуб ставлю, что сегодня он точно будет использовать... как уж там он сказал... прозвище Варьете. Скорее всего, его запала хватит и на завтра. Очень уж Тоша выглядит довольным своей дебилизменной придумкой.

Болван, блин.

Чуть позже мы вместе идем на пару. Там я почти не слушаю преподавателя, потому что в голове прокручиваю миллиард своих проблем. Особенно с работой... Надо бы что-то решать. Кстати, Платону я о своих траблах с увольнением не сообщила. Парень тут же начал бы мельтешить, искать решения, но эти больше шуму бы наведел, чем помог. Тоша любит много говорить и создавать видимость активности, но без толку.

Конечно, рано или поздно он узнает о том, что меня турнули, хотя бы от Лёли, потому что подруге я уже сообщила. Но с Тошей... короче, просто лучше позже. Или вообще никогда.

Надеюсь, что за ближайшую неделю мне удастся что-то найти.

На телефон падает сообщение в мессенджере.

Лёша ходит в драных одёжках:я у Костяна сегодня.

Смотрю на эти несколько слов от брата и чувствую, как внутри разливается раздражение. Многословно, мать его. Обидно, что я даже повлиять ни на что не смогу, сказать, чтобы он как штык был дома. Напишу брату — он не ответит. Позвоню — та же херня. Отцу его не сдам, потому что слишком Лёшку люблю. Брат это знает и пользуется активно. А я снова и снова все это дерьмо от него проглатываю.

В общем, на ругань Леша почти не реагирует, на угрозы тоже, посадить на домашний арест я его не могу. Как-то обмолвилась ему в порыве ярости и безнадеги, что лишу компьютера, — так он ржал над моей угрозой потом недели две.

Замкнутый круг.

Убираю телефон в карман и пытаюсь сосредоточиться на голосе преподавателя, но мысли о Лёшке не отпускают. Костян вообще-то — нормальный пацан, друг Лёшки из футбольной секции, в которой брат уже , правда, почти пять месяцев не занимается. Это вообще, конечно, отдельная история.

Проблема в том, что брат может шляться со своей новой дебильной компашкой во главе с тупой буренкой Милкой. А не быть, как он мне пишет, у своего друга. И как тут проверишь? Если Косте звонить, он в любом случае жопу Лешкину прикроет. Я это уже проходила.

После пар, когда выхожу из универа, телефон снова оживает. Опа, систер. Я принимаю вызов.

— Привет, Кать, уже рожаешь?