Книжный странник

Пролог: Тихий человек на улице Вязов

Посвящается Бонифацию, прожившему семнадцать лет и ни разу не поймавшему мышь, потому что был занят более важными делами - например, лежанием на свежих газетах

Улица Вязов начиналась от старой водонапорной башни и заканчивалась тупиком, упираясь в железнодорожную насыпь. В этом тупике, в самом его конце, где уже не росли вязы - одни только тощие тополя, пережившие все мыслимые и немыслимые ураганы, - стояло здание городской библиотеки имени Салтыкова-Щедрина. Здание было дореволюционной постройки, с толстыми стенами, высокими потолками и такими глубокими подоконниками, что на них можно было лежать, свернувшись калачиком, если ты, конечно, кот. Или библиотекарь, решивший вздремнуть в обеденный перерыв.

Библиотекаря звали Виктор Павлович. Было ему шестьдесят три года, из которых тридцать пять он проработал здесь, в библиотеке. Начинал ещё при Советском Союзе, когда книги выдавали по формулярам, а читатели писали требования на специальных бланках. Пережил девяностые, когда библиотеку топили два раза, а книги из подвала спасали всем миром - носили ведрами, сушили на верёвках во дворе, как бельё. Пережил нулевые с их компьютерами и интернетом, когда все вдруг решили, что бумажная книга умрёт. Не умерла. И он не умер. И библиотека не умерла - выстояла, как те тополя за окном, корявая, облупившаяся, но живая.

В то утро, с которого начинается эта история, Виктор Павлович проснулся в половине седьмого, как всегда. Посидел на кровати, привыкая к новому дню. За окном было серо - то ли поздняя осень, то ли ранняя зима, середина ноября, когда уже выпал снег, но ещё не замёрз, и всё вокруг было мокрым, хлюпающим, неопределённым. Он надел халат, вышел на кухню, поставил чайник. На столе, стояла фотография в деревянной рамке. Рыжий кот сидел на стопке книг и смотрел в объектив с тем выражением, какое бывает у котов, которым надоело позировать, но они терпят ради хозяина. Бонифаций. Боня. Семнадцать лет - по кошачьим меркам почти век. Он умер пять лет назад, тихо, во сне, как и положено праведнику. Виктор Павлович не заводил другого кота. Не потому, что не мог - просто казалось, что это будет предательством. Боня был не просто котом. Боня был частью жизни, частью квартиры, частью вечеров, когда Виктор Павлович читал вслух, а кот лежал у него на коленях и щурился на лампу.

- Доброе утро, - сказал Виктор Павлович фотографии по привычке.

Чайник закипел. Он заварил чай - обычный, чёрный, без сахара, потому что сахар врач запретил ещё пять лет назад, а Боне было всё равно, с сахаром или без. Сел за стол, отхлебнул. За окном прошла женщина с собакой - пудель в смешном комбинезоне. Потом проехала машина, разбрызгивая слякоть. Потом начался мелкий дождь со снегом. Обычное утро обычного человека в обычном городе, каких тысячи по этой стране.

Библиотека встречала его запахом. Это был особенный запах, который Виктор Павлович перестал замечать лет через пять работы, а потом, когда однажды уехал в отпуск к сестре в другой город, вдруг понял, что скучает именно по нему. Запах старой бумаги, библиотечной пыли, типографской краски и ещё чего-то неуловимого - то ли клея, которым когда-то подклеивали книги, то ли дерева, из которого сделаны стеллажи, то ли просто времени, остановившегося здесь много лет назад и так и не решившего, куда двигаться дальше.

- Виктор Павлович, здравствуйте!

Из-за стойки высунулась голова Леночки - молодой библиотекарши, которая работала здесь всего три года и всё ещё удивлялась, что люди читают книги. Леночка была хорошей девушкой, но, по мнению Виктора Павловича, слишком шумной. Она носила яркие свитера, громко разговаривала по телефону и постоянно что-то жевала.

- Здравствуй, Лена.

- А у нас пополнение! Из района привезли. Целых пять коробок. Я в подсобку поставила. Там такое... - Она закатила глаза, что должно было означать либо восторг, либо ужас. С Леночкой никогда нельзя было понять сразу.

- Что именно?

- Книги. Старые. Из какой-то школы, которую закрыли. Там и учебники, и художественная литература, и вообще... В общем, вы посмотрите. Может, что-то оставим, а что-то сразу на списание.

Виктор Павлович вздохнул. Разбор новых поступлений был его любимым делом и одновременно самым грустным. Любимым - потому что можно было перебирать книги, листать их, чувствовать под пальцами шершавые страницы. Грустным - потому что половина привезённого отправлялась в макулатуру. Не потому, что книги были плохими, а потому что их никто не читал. Школьные библиотеки закрывались по всей области, и книги, простоявшие на полках по сорок лет, оказывались никому не нужны.

Он прошёл в подсобку. Пять картонных коробок, заклеенных скотчем, стояли у стены. Виктор Павлович снял пальто, повесил на крючок, достал канцелярский нож и вскрыл первую коробку.

Сверху лежали учебники. Физика за восьмой класс, 1978 год. Алгебра за шестой, 1982-й. «Родная речь» за третий, с портретами Ленина и Сталина на форзаце - видимо, очень старая, ещё сталинских времён. Он отложил учебники в сторону - это сразу в макулатуру, кому сейчас нужна физика сорокалетней давности. Под учебниками оказались книги. Тонкие брошюры из серии «Библиотека приключений», собрания сочинений забытых писателей, несколько детективов Донцовой в мягких обложках - это уже девяностые, видимо, школа докупала что-то для старшеклассников.

Виктор Павлович работал медленно, вдумчиво. Каждую книгу он осматривал, проверял состояние переплёта, заглядывал на последнюю страницу - не вырезан ли штамп. Некоторые он откладывал в стопку «на подумать» - может, и возьмёт кто-нибудь. Большинство отправлял во вторую стопку - «в макулатуру».

Третья коробка оказалась самой интересной. Здесь лежали книги явно из чьего-то личного собрания - их подклеили, прежде чем отдать в школу, а может, и в школе подклеивали. Виктор Павлович нашёл дореволюционное издание стихов Некрасова с ятями, «Историю государства Российского» в трёх томах, сильно потрёпанную, и несколько книг на иностранных языках - немецком, французском. Это, пожалуй, стоило оставить. Может, краеведческий музей заинтересуется.

Он уже почти закончил, когда на дне коробки, под слоем газет, которыми когда-то перекладывали книги, обнаружил последнюю. Она была в тёмном переплёте - коленкоровом, как говорили раньше, тёмно-зелёном, почти чёрном. Без названия на корешке. Без каких-либо опознавательных знаков вообще. Виктор Павлович взял её в руки - книга была тяжёлой, плотной, с хорошей бумагой. Открыл титульный лист - пусто. Ни названия, ни автора, ни года издания. Только внизу, едва заметно, выцветший библиотечный штамп: «Списано».

- Странно, - сказал он вслух.

Леночка заглянула в подсобку:

- Что там?

- Да вот, книга без названия. Откуда она?

- А я откуда знаю? Я ж говорю, из школы привезли. Может, из каких-то спецхранов. Там же в советское время много чего было.

Виктор Павлович полистал книгу. Страницы были исписаны мелким шрифтом, без иллюстраций, сплошной текст. Он пробежал глазами по первой странице: «И был тот вечер тих, и шёл странник по дороге, и встретил старика, который сидел у обочины и плел лапти. И сказал старик: „Откуда ты, человече? Не из нашего ли уезда?“ А странник ответил...»

- Похоже на что-то дореволюционное, - сказал Виктор Павлович. - Стилизация под девятнадцатый век.

- Оставляем?

- Оставляем. Надо будет в каталог внести. Пусть хоть под условным названием числится.

Он положил книгу на стол, поверх других «сомнительных», и продолжил разбор. Но книга не отпускала. Каждые несколько минут он ловил себя на том, что смотрит на неё, на этот тёмный переплёт, на потёртые уголки. Было в ней что-то... Он не мог подобрать слова. Что-то знакомое. Будто он уже держал её в руках, хотя точно видел впервые.

Обедал Виктор Павлович всегда в одно и то же время - с часу до двух. Леночка подменяла его на выдаче, а он уходил в подсобку, где стояли старенький диван, холодильник и электрический чайник. Обед был скромным: бутерброд с сыром, яблоко и чай. Он ел медленно, думая о своём. О том, что надо бы позвонить сестре, давно не звонил. О том, что крыша в библиотеке опять течёт, когда тает снег, - надо писать заявление в городскую управу. О том, что молодёжь перестала читать, а те, кто читает, читают всё больше электронное, и библиотеки скоро станут никому не нужны, как те школьные книжки из коробок.

После обеда он вернулся к разбору. Книга без названия по-прежнему лежала на столе. Он взял её, открыл наугад, прочитал несколько абзацев. Речь шла о каком-то уездном городе, о купцах, о ярмарке. Написано было живо, сочно, с деталями - чувствовалось, что автор знал, о чём пишет. Или очень хорошо изучил материал.

Виктор Павлович зачитался. Он не заметил, как стрелка часов перевалила за три, как Леночка заглядывала в подсобку и махала рукой - мол, я пошла, закрывайте сами. Он сидел за столом, перелистывал страницы и не мог оторваться. История была простая: странник идёт по губернии, встречает разных людей, слушает их истории, записывает в тетрадку. Но написано было так, что хотелось читать ещё и ещё.

- Надо же, - пробормотал он. - А ведь хорошая книга. Почему её не издавали?

Он дошёл до места, где странник останавливается на ночлег у старухи в избе. Старуха рассказывает ему про свою жизнь, про мужа, который утонул в реке, про детей, которые разъехались по городам, про кота, который у неё был - рыжий, ленивый, любил спать на печи. Виктор Павлович улыбнулся - про кота было написано тепло, с любовью. Он провёл пальцем по строке: «И был у неё кот, рыжий, как осенний лист, и глаза у него были зелёные, как незрелый крыжовник...» Мир вокруг дрогнул.

Виктор Павлович замер. Ему показалось, или комната действительно качнулась? Он поднял голову - подсобка была на месте: стол, диван, холодильник, стеллажи с книгами. Всё обычно. Но в ушах заложило, как в самолёте при взлёте. Он сглотнул - не прошло. Заложило сильнее. И тут он понял, что пахнет иначе. Раньше пахло библиотекой - бумагой, пылью, чуть-чуть кофе от Леночкиной кружки. Теперь пахло иначе. Сыростью, деревом, дымом - не сигаретным, а печным, берёзовым. И ещё чем-то, от чего защипало в носу: полынью. Так пахнет полынь в поле, если растереть листья между пальцами. Виктор Павлович моргнул. Он стоял на дороге. Не на асфальтовой дороге перед библиотекой, а на просёлочной, глинистой, размытой дождями. По краям росли берёзы - не тополя, а именно берёзы, белые, с облупившейся корой. Вдали виднелась колокольня - деревянная, старая, с покосившимся крестом. Солнце садилось, и было оно совсем не таким, как в ноябре в его городе: большое, красное, летнее. Виктор Павлович посмотрел на свои руки. В руках была книга. Та самая, без названия. Он открыл её - пальцы дрожали - и прочитал: «И был тот вечер тих, и шёл странник по дороге, и встретил старика, который сидел у обочины и плел лапти». Он поднял голову. В двадцати шагах от него, на обочине, сидел старик. Настоящий, в лаптях, в домотканой рубахе, с седой бородой. Старик плел лапти - ловко так, быстро, пальцы мелькали. И смотрел на Виктора Павловича.

- Ты откуда такой взялся, мил-человек? - спросил старик. Голос у него был скрипучий, но добрый. - Не из нашего ли уезда?

Виктор Павлович открыл рот и закрыл. Открыл снова. Ни одного слова не пришло в голову. Он стоял посреди просёлочной дороги с книгой в руках, и смотрел на старика, плетущего лапти, и не мог понять - то ли он сошёл с ума, то ли уснул, то ли случилось что-то такое, чего не может быть, потому что не может быть никогда.

- Эй, - сказал старик. - Ты чего молчишь? Аль язык проглотил?

- Я... - голос Виктора Павловича прозвучал хрипло, чуждо. - Я из города.

- Из какого города? - старик прищурился. - Из губернского, что ли?

- Из... - Виктор Павлович понял, что не знает, как называется город, в котором он живёт, в терминах этого мира. - Из областного центра.

- Центра? - старик покачал головой. - Чудно говоришь. Центр... У нас центр - это уездный город, значит. А ты, я гляжу, одет чудно. И книжка в руках. Ты из книжных странников, что ли?

- Из каких?

- Из книжных. Есть такие, говорят, ходят по земле, книги читают. Не глазами читают, а кожей, значит. Кожей чувствуют, что в книге написано. Ты такой?

Виктор Павлович посмотрел на книгу. Потом на старика. Потом на дорогу, на берёзы, на колокольню вдалеке. Сердце колотилось где-то в горле.

- Я не знаю, - честно сказал он. - Я просто открыл книгу.

- Открыл книгу, - повторил старик. - И попал сюда? Бывает. Редко, но бывает. Я за свою жизнь только одного такого видел, лет сорок назад. Тоже книжный странник был. Пожил у нас с месяц, потом ушёл. В книгу свою и ушёл, говорят.

Виктор Павлович сделал шаг вперёд. Ноги слушались плохо - казалось, что земля под ними зыбкая, ненастоящая. Он подошёл ближе к старику, присел на корточки.

- Скажите... это сон?

- А ты щипни себя, - усмехнулся старик. - Коли проснёшься - значит сон. А коли нет - значит явь.

Виктор Павлович ущипнул себя за руку. Было больно. Очень больно. Он не проснулся.

- Не сон, - сказал он растерянно.

- Стало быть, не сон. Ты книгу-то закрой.

Виктор Павлович послушно закрыл книгу. Мир вокруг дрогнул снова - и он стоял в подсобке, за столом, среди коробок с макулатурой. За окном было темно - ноябрьские сумерки. Часы показывали половину шестого. Он сидел, тяжело дыша, и смотрел на книгу в своих руках. На тёмно-зелёном переплёте, там, где раньше ничего не было, проступили буквы. Золотым тиснением, чуть потускневшим от времени, было выведено: «Хроники забытых губерний».

- Ничего себе, - сказал Виктор Павлович в пустоту подсобки.

Он не помнил, как закрыл библиотеку, как шёл домой, как открывал дверь. Очнулся уже на кухне, с чашкой остывшего чая в руках. Книга лежала на столе, рядом с фотографией Бонифация. Виктор Павлович смотрел то на книгу, то на кота, и в голове у него был полный хаос.

- Этого не может быть, - сказал он вслух. - Этого просто не может быть.

Но может или не может - оно было. Он был там. Он видел старика, дорогу, берёзы. Он чувствовал запах полыни. Он слышал, как скрипит телега где-то вдалеке. Всё это было слишком реальным для сна, слишком подробным, слишком... живым. Он открыл книгу на первой странице. Текст начинался именно с тех слов, которые он прочитал: «И был тот вечер тих, и шёл странник по дороге...» Он пролистал дальше. История странника продолжалась. Тот ночевал у старухи, слушал про кота, потом пошёл дальше. Никакого старика, плетущего лапти, на обочине в книге не было. Старик появился только сейчас? Или Виктор Павлович просто пропустил эту сцену, читая?

- Если я закрываю книгу, я возвращаюсь, - проговорил он, пытаясь систематизировать. - Если открываю - попадаю туда. Но не на ту же страницу, а в начало? Или куда?

Он сидел так долго, пока чай совсем не остыл. Потом встал, налил новый, сел обратно. За окном стемнело окончательно. Соседи сверху топали - видимо, дети бегали. Где-то лаяла собака. Обычный вечер обычного города. И на столе - книга, открывающая двери в другие миры.

- Боня, - сказал Виктор Павлович, глядя на фотографию. - Ты бы что сказал?

Кот на фотографии молчал. Он всегда молчал, сколько Виктор Павлович его помнил. Даже когда был живым, он больше мурлыкал, чем мяукал. Говорливый кот из него был никакой. Зато понимающий - да. Боня понимал всё. Когда Виктор Павлович приходил с работы уставший, Боня ложился ему на колени и грел. Когда Виктор Павлович болел, Боня сидел рядом и не отходил ни на шаг. Когда Виктор Павлович читал вслух - а он любил читать вслух, особенно по вечерам, - Боня слушал. Щурился на лампу, слушал. И Виктору Павловичу казалось, что кот действительно понимает. Не слова, конечно, а что-то другое. Настроение. Тепло. Саму суть чтения.

- Что же мне делать, Боня? - спросил Виктор Павлович.

Боня молчал. Но Виктору Павловичу вдруг показалось - на одно мгновение, на грани восприятия, - что в комнате пахнет кошачьей шерстью. Тем самым запахом, который он забыл пять лет назад, но который помнил всю жизнь. Тёплым, чуть сладковатым, уютным. Он резко обернулся. Никого.

- Померещилось, - сказал он себе. - Перенервничал.

Но рука сама потянулась к книге. Он открыл её снова - на этот раз осторожно, как будто боясь, что она обожжёт. Перелистнул несколько страниц. Текст был тот же, что и днём. Ничего нового не появилось.

- Интересно, а если я сейчас... - пробормотал он и провёл пальцем по строке. Ничего не произошло. Он провёл ещё раз - опять ничего. Тогда он закрыл глаза и представил ту дорогу. Берёзы, колокольню, запах полыни. Открыл глаза - комната. Книга раскрыта.

- Значит, просто так не получается, - сказал он. - Нужно что-то ещё. Может, читать? Я же читал, когда попал туда в первый раз.

Он начал читать вслух. Тихо, почти шёпотом: «И шёл странник по дороге, и встретил старика...» Комната качнулась. Уши заложило. Запахло полынью. Виктор Павлович зажмурился и открыл глаза. Он стоял на той же дороге. Но старика на обочине не было. Вместо него стояла изба - та самая, где странник ночевал у старухи. Из трубы шёл дым. За избой начиналось поле, а за полем темнел лес.

- Сработало, - выдохнул Виктор Павлович.

Он сделал шаг, другой. Под ногами хлюпала глина - недавно прошёл дождь. В воздухе пахло мокрой травой и тем самым дымом. Из избы доносился женский голос - старуха, видимо, пела. Старуха пела старую песню, какую-то совсем древнюю, про речку, про горькую рябину, про тоску. Виктор Павлович подошёл ближе. Окно было открыто - застеклённое, но без рам, просто дыра в стене, затянутая чем-то прозрачным. Он заглянул внутрь. В избе было темно, только лампадка горела перед иконой. За столом сидела старуха - та самая, про которую он читал. Седая, сгорбленная, в платке. Она не пряла, не ткала, не готовила. Она просто сидела и смотрела на печь. А на печи, на тёплых кирпичах, свернувшись калачиком, спал рыжий кот. У Виктора Павловича перехватило дыхание. Кот был точно таким же, как Бонифаций. Тот же окрас - рыжий, с белыми пятнами на грудке и лапах. Те же уши - одно чуть надломленное, потому что в детстве его покусали котята. Та же манера спать - поджав задние лапы и положив голову на передние.

- Не может быть, - прошептал он.

Старуха в избе обернулась на звук. Посмотрела прямо на него - сквозь окно, сквозь темноту, сквозь время. И улыбнулась беззубым ртом.

- Заходи, книжный человек, - сказала она. - Заходи, коли пришёл. Чай, не чужие.

Виктор Павлович вошёл в избу. Дверь была низкой, пришлось нагибаться. Внутри пахло хлебом, сушёными травами и ещё чем-то, отчего защипало в носу - то ли ладаном, то ли просто старушечьим домом, где живут долго и ничего не выбрасывают. Старуха сидела за столом и смотрела на него. Глаза у неё были светлые, почти белые - выцветшие от старости, но живые, цепкие.

- Садись, - сказала она, кивая на лавку. - Не бойся.

Виктор Павлович сел. Кот на печи пошевелился, но не проснулся. Только уши дёрнулись во сне.

- Это... - голос Виктора Павловича сорвался. - Это мой кот?

Старуха усмехнулась.

- Твой, не твой. Кто ж разберёт? Кот он и есть кот. Был у меня один, давно, ещё при муже. Рыжий, как этот. Потом помер. А этот, - она кивнула на печь, - этот сам пришёл. Года три назад. Явился, как из ниоткуда. Сидел на крыльце, ждал, пока впустят. Я и впустила. Думала, чей-то, потерялся. Ан нет, ничей. Так и живёт.

- Три года назад, - повторил Виктор Павлович. - А у меня он умер пять лет назад.

Старуха помолчала.

- Время здесь другое, - сказала она наконец. - Ты не ровняй. У нас год за два идёт, а то и за три. А по-вашему - пять.

- Он... он знает меня?

- А ты подойди, спроси.

Виктор Павлович встал. Ноги не слушались. Он сделал шаг к печи, другой. Кот не просыпался. Он подошёл совсем близко - и вдруг кот открыл глаза. Зелёные, как незрелый крыжовник. Те самые.

- Боня, - сказал Виктор Павлович шёпотом.

Кот смотрел на него. Не испуганно, не удивлённо. Спокойно. Так, как смотрел всегда, когда Виктор Павлович возвращался с работы и садился в кресло. Будто говорил: «Ну, пришёл? Давно пора».

- Боня, это ты?

Кот медленно поднялся, потянулся, спрыгнул с печи. Подошёл к Виктору Павловичу, потёрся о ногу. Замурлыкал. Тем самым мурлыканьем, которое Виктор Павлович помнил все пять лет - низким, чуть хрипловатым, утробным. Виктор Павлович присел на корточки. Протянул руку. Кот ткнулся носом в ладонь, лизнул палец. Шерсть была тёплой, живой, настоящей.

- Боня, - сказал Виктор Павлович, и голос его дрогнул. - Боня, мальчик мой...

Кот замурлыкал громче. И Виктор Павлович, пожилой библиотекарь, никогда не плакавший даже на похоронах, вдруг почувствовал, как по щеке течёт слеза. Он не стеснялся её. Здесь, в этой избе, в этом странном мире, среди запахов хлеба и полыни, можно было всё.

- Ну будет, будет, - сказала старуха сзади. - Нашли друг друга - и ладно. Садитесь чай пить.

Они сидели за столом втроём: старуха, Виктор Павлович и Бонифаций, устроившийся у него на коленях. Чай был травяной, пах мятой и ещё чем-то незнакомым. Хлеб - чёрный, настоящий, такого в городе давно не пекли. Старуха рассказывала про свою жизнь, про мужа-рыбака, утонувшего в реке, про детей, уехавших в город и забывших мать, про войну, которую она помнила девочкой. Виктор Павлович слушал вполуха. Он гладил кота, и кот мурлыкал, и это было главным.

- Ты забирать его будешь? - спросила старуха под конец.

Виктор Павлович замер.

- Можно?

- А кто ж запретит? Кот не крепостной. Захочет - пойдёт, захочет - останется.

Виктор Павлович посмотрел на Бонифация. Тот спал у него на коленях - совершенно счастливый, расслабленный, домашний.

- Боня, - сказал он тихо. - Пойдёшь со мной?

Кот открыл один глаз. Посмотрел на Виктора Павловича. И снова закрыл.

- Это что значит? - растерялся Виктор Павлович.

- То и значит, - усмехнулась старуха. - Подумает пока. Кот - существо обстоятельное. Сразу не решает.

Виктор Павлович вздохнул. Посидел ещё немного, допил чай. Пора было возвращаться - уже поздно, да и неизвестно, сколько времени прошло в его мире. Он встал, бережно переложил кота на лавку. Тот не проснулся.

- Я приду ещё, - сказал Виктор Павлович. - Можно?

- Место не заказано, - ответила старуха. - Приходи. Книгу только не забывай.

Он вышел из избы, отошёл на несколько шагов, открыл книгу - и через мгновение стоял на своей кухне. Часы показывали половину одиннадцатого. Прошло всего четыре часа, хотя в том мире казалось, что прошёл целый день. На столе лежала книга. На фотографии сидел Бонифаций. А в комнате пахло кошачьей шерстью. Виктор Павлович улыбнулся и пошёл ставить чайник.

Ночью он не спал. Лежал на диване, смотрел в потолок и думал. Мысли путались, наскакивали одна на другую. Книга. Мир. Кот. Живой кот. Бонифаций, которого он похоронил пять лет назад под старой яблоней на даче у сестры. Бонифаций, который сейчас спал на печи у какой-то старухи в мире, куда можно войти через книгу без названия.

- С ума сойти, - сказал он в потолок.

Потолок молчал. Соседи сверху тоже наконец угомонились - было уже за полночь. За окном шуршал снег с дождём. Обычная ночь обычного человека. Но Виктор Павлович уже не был обычным человеком. Он был человеком, который входил в книги. Который нашёл своего кота, умершего пять лет назад.

- Боня, - прошептал он. - Ты правда там? Ты правда меня помнишь?

Ответа не было. Но Виктор Павлович вдруг явственно ощутил на груди тяжесть - будто кот свернулся калачиком и греет. Так бывало раньше, когда Боня забирался на него ночью и мурлыкал, урчал, как маленький моторчик. Он протянул руку. Никого. Но тепло осталось.

- Я приду за тобой, - пообещал он. - Я обязательно приду.

И сам не заметил, как уснул. Впервые за долгие годы - без снов, спокойно, глубоко. С ощущением, что всё будет хорошо.

Утром он проснулся от будильника. Семь часов. За окном - серое небо, мокрый снег, слякоть. На столе - книга «Хроники забытых губерний» и фотография рыжего кота. Всё как обычно. Но когда Виктор Павлович пошёл умываться, он заметил на полу в прихожей маленький рыжий волосок. Один-единственный. Он наклонился, поднял его, поднёс к свету. Рыжий. Того самого оттенка.

- Здравствуй, Боня, - сказал он.

Глава 1: Хроники забытых губерний

Три дня Виктор Павлович не прикасался к книге. Он носил её с собой на работу и обратно, клал на тумбочку у кровати, брал за столом во время еды - но не открывал. Смотрел на тёмно-зелёный переплёт, на золотое тиснение «Хроники забытых губерний», на потёртые уголки - и не открывал.

Леночка удивлялась:

- Виктор Павлович, вы чего с этой книжкой как с писаной торбой? Влюбились, что ли?