Книжный странник

- Вроде того, - отвечал он уклончиво.

Он и сам не мог объяснить, почему медлит. Страх? Нет, не страх. Скорее, благоговение. Как перед дверью, за которой - слишком много. Слишком важное. В прошлый раз он ворвался туда случайно, не подготовленный, не понимающий. Теперь он знал, что там - целый мир. И, главное, там - Боня. Боня, который спит на печи у старухи. Боня, который открыл глаза и посмотрел на него. Боня, который потёрся о ногу.

- Глупости, - говорил себе Виктор Павлович. - Этого не может быть. Я выдумал. Мне показалось. Старость, переутомление, галлюцинация.

Но рыжий волосок, который он так и не выбросил, лежал в спичечном коробке на полке. И пахло в квартире иногда кошачьей шерстью - отчётливо, явственно, будто Боня только что вышел из комнаты.

На третий день, в пятницу вечером, Виктор Павлович решился. Он сел за кухонный стол, налил чай - на всякий случай, для храбрости. Поставил рядом фотографию Бонифация. Открыл книгу на том месте, где остановился в прошлый раз - там, где странник ночевал у старухи.

- Ну, с Богом, - сказал он и начал читать вслух.

Мир качнулся. Уши заложило. Запахло полынью. Он открыл глаза и стоял посреди той же дороги. Но теперь было утро. Солнце только вставало из-за леса, роса блестела на траве, где-то далеко мычала корова. Изба старухи стояла на месте, но из трубы не шёл дым - видимо, старуха ещё спала.

Виктор Павлович подошёл к двери, постучал. Тишина. Постучал ещё раз - громче.

- Кого там несёт в такую рань? - раздалось изнутри сердитое.

Дверь открылась. Старуха была в том же платке, но уже одетая, собранная. Увидев Виктора Павловича, она всплеснула руками:

- А, книжный! Вернулся. А я уж думала, побрезгуешь, не придёшь.

- Здравствуйте, - сказал Виктор Павлович, чувствуя, как глупо звучит это обычное городское приветствие здесь, в избе девятнадцатого века. - Я за котом.

- За котом, - усмехнулась старуха. - А кот-то того... ушёл.

- Как ушёл? - сердце у Виктора Павловича оборвалось. - Куда?

- Известно куда - по делам кошачьим. Он тут не всё время на печи сидит. Он гуляет. К вечеру вернётся, небось. Ты заходи, коли пришёл. Чай пить будешь?

Виктор Павлович зашёл. Чай пить не хотелось - хотелось немедленно бежать искать Боню, звать его, кричать. Но старуха права: кот есть кот. Если он ушёл гулять, то вернётся, когда захочет. Боня всегда был таким - мог уйти на три дня, а потом явиться как ни в чём не бывало, будто и не пропадал.

- Садись, - старуха кивнула на лавку. - Рассказывай, кто таков, откуда, чего ищешь.

Виктор Павлович сел. Рассказывать было трудно - слишком многое пришлось бы объяснять. Про двадцать первый век, про библиотеку, про книги, которые стали не нужны. Но старуха слушала внимательно, кивала, будто понимала.

- Чудно, - сказала она, когда он закончил. - У нас тоже книги читают, да не так. У нас книга - это жизнь. Без книги человек - пустой. Его и за человека не считают.

- Как это - пустой?

- А так. Ежели у тебя нету своей книги, значит, ты не настоящий. Пришлый, может, или того хуже - листорез.

- Листорез? - Виктор Павлович насторожился. Кто это?

Старуха перекрестилась:

- Типун тебе на язык. Не поминай нечистого. Листорезы - это которые буквы воруют. Из книг вырезают. У человека книгу украдут - и человек пропадает. Без букв он никто.

Виктор Павлович хотел расспросить подробнее, но старуха вдруг поднялась:

- Ты тут сиди, а мне по хозяйству надо. Кот придёт - сам тебя найдёт.

И ушла во двор, оставив его одного.

***

Виктор Павлович сидел в избе, пил травяной чай и думал о том, что́ она рассказала. Листорезы. Кража букв. Пропавшие люди. В прошлый раз он не придал значения её словам - слишком ошеломлён был встречей с Боней. Теперь же они звучали иначе.

Он вышел на крыльцо. Солнце поднялось выше, высушило росу. Дорога уходила вдаль, к виднеющейся вдалеке колокольне.

Виктор Павлович вернулся в избу, взял книгу (она каким-то образом снова оказалась у него в руках - стоило подумать о возвращении), закрыл глаза и сосредоточился. Когда он открыл их, он стоял на том же крыльце, но книга исчезла. Вернее, она стала частью его - он чувствовал её где-то внутри, как второе сердце.

- Интересно, - сказал он вслух. - Значит, можно здесь жить, не держа книгу в руках. Главное - помнить, что ты из неё пришёл.

Он зашагал по дороге к колокольне. Шёл долго - время здесь ощущалось иначе. Солнце поднялось высоко, стало жарко, хотя утром было прохладно.

Дорога привела его к городу. Город оказался именно таким, каким описывался в книге: деревянные дома с резными наличниками, пыльные улицы, лавки с вывесками, собор с золотыми куполами. Люди сновали туда-сюда, кто-то вёз телегу с сеном, кто-то нёс вязанку дров, торговки зазывали покупателей у лотков с пирожками. Виктор Павлович пошёл по главной улице, разглядывая прохожих. И тут он заметил странность: почти у каждого в руках была книга. Не газета, не свёрток - именно книга. Купец в дорогой шубе нёс толстый том в кожаном переплёте. Мальчишка-подмастерье сжимал потрёпанный томик. Даже нищий у церковной ограды держал на коленях раскрытую книгу, хотя, судя по его виду, читать он не умел.

- Это что же, у вас все с книгами ходят? - спросил Виктор Павлович у проходящей мимо женщины с корзиной.

Та посмотрела на него с подозрением:

- Ты что, чужой? Не знаешь разве? Кто без книги, тот пустой. Пустого любой обидеть может. Или листорезы утащат.

- А где можно книгу взять?

Женщина окинула взглядом его пальто, его городской вид, его пустые руки.

- Ты, я гляжу, издалека. Книгу в лавке купи, в церкви попроси, аль у станового. У него много, он раздаёт.

- Станового?

- Пристава Аполлона Григорьевича. Его все знают. Вон там, за собором, синий дом с мезонином.

Женщина ушла. Виктор Павлович задумался. Становой пристав - тот самый, что мерещился ему в первую встречу, когда он только попал в этот мир? Или это другой? Он тогда, встретил старика, а не пристава. Значит, пристав - новый человек. Надо идти. Он пошёл к синему дому.

***

Дом с мезонином оказался двухэтажным, крепким, с резными ставнями и крыльцом, на котором дремал рыжий пёс. Пёс открыл один глаз, посмотрел на Виктора Павловича, зевнул и снова закрыл - свой, не опасный.

Виктор Павлович постучал. Дверь открыл молодой парень в картузе - видимо, рассыльный или сторож.

- Чего надо?

- Мне бы станового пристава. Аполлона Григорьевича.

- А вы кто будете?

- Скажите, книжный странник. Может, поймёт.

Парень скрылся. Через минуту вернулся:

- Проходите.

Виктор Павлович вошёл. Внутри дом оказался обычным казённым помещением - столы, стулья, шкафы с папками. Пахло чернилами, табаком и ещё чем-то неуловимо знакомым - кошачьей мятой? Он пригляделся: на подоконнике сидел кот. Чёрный, не Боня. Но миска рядом была именно с кошачьей мятой.

- Проходите, проходите, не стесняйтесь!

Из кабинета вышел человек. Лет сорока пяти, плотный, с пышными усами и добрыми глазами. В руках он держал раскрытого Гоголя.

- Аполлон Григорьевич, - представился он. - А вы, стало быть, тот самый книжный странник, про которого мне Федот докладывал? Тот, что из ниоткуда появился и в никуда исчез?

Виктор Павлович растерялся:

- Какой Федот?

- Да старик, что лапти плетёт у дороги. Он вас встретил, когда вы в первый раз объявились. Рассказывал потом всем - мол, явился человек в странной одежде, с книгой, говорил непонятно, а потом исчез прямо на глазах.

- Исчез? - Виктор Павлович вспомнил: да, он тогда закрыл книгу и вернулся домой. Для старика это выглядело как исчезновение.

- Вот-вот. Я так и понял, что вы книжный. Такие раз в сто лет приходят. Садитесь, рассказывайте.

Они сели в кабинете, за большим дубовым столом. Аполлон Григорьевич налил чаю из самовара, пододвинул баранки.

- Давно у нас не было книжных, - сказал он задумчиво. - Последний, говорят, при царе Александре Втором появлялся. Пожил с месяц и ушёл. В книгу свою ушёл, как вы. А вы надолго?

- Не знаю, - честно ответил Виктор Павлович. - Я, собственно, кота ищу.

- Кота?

- Рыжего. Моего. Он у меня был, потом умер, а теперь, кажется, здесь живёт. У старухи одной, на краю города.

Аполлон Григорьевич улыбнулся:

- Коты здесь часто из книг приходят. Не вы первый ищете. А как звать кота?

- Бонифаций. Но он откликается просто на Боню.

- Бонифаций, - пристав покатал слово на языке. - Имя чудное, не наше. Ну да ладно. Помогу, чем смогу. Только вы мне сначала помогите.

- В чём?

Аполлон Григорьевич помрачнел. Встал, прошёлся по кабинету, остановился у окна.

- Люди пропадают, - сказал он тихо. - В уезде. Не просто так - исчезают те, у кого в карманах находят чистые листы. Без единой буквы. Понимаете?

Виктор Павлович насторожился:

- Это те, кто буквы ворует? Старуха мне говорила про листорезов.

- Да. Шайка, или наваждение - не пойму. Но факт: человек пропадает, а на месте, где он стоял, - чистый лист бумаги. Или в кармане у него такой лист оказывается. Будто кто-то вырезал из его жизни все буквы, все слова, всю память. И человек становится пустым. Исчезает.

- В смысле - умирает?

- В прямом. Не найти, не докопаться. Был человек - и нет. И никто не помнит, какой он был. Только имя в формуляре остаётся.

- В формуляре?

Аполлон Григорьевич подошёл к шкафу, достал толстую книгу в кожаном переплёте:

- У нас каждый человек приписан к книге. С рождения ему дают томик - сказки там, или псалтырь, или жития святых. Он с этой книгой живёт, читает, носит с собой. Когда умирает - книга в архив сдаётся. А если пропадает - формуляр остаётся, а книги нет. И человека нет.

Виктор Павлович смотрел на формуляр и не верил своим глазам. Это была точная копия библиотечных формуляров, с которыми он работал тридцать лет. Та же сетка, те же графы: фамилия, имя, дата выдачи, дата возврата. Только вместо книг - люди.

- И много пропало?

- Трое за последний месяц. Купец Скорняков, мещанин Бубнов, крестьянка Фёкла с хутора. Всех объединяет одно: перед исчезновением их видели с чистыми листами. То есть без книг. Пустые.

Аполлон Григорьевич сел напротив Виктора Павловича, посмотрел ему в глаза:

- Вы книжный странник. Вы из другого мира, из другой книги. Вы видите то, чего мы не видим. Помогите найти листорезов. А я помогу вам найти кота.

Виктор Павлович молчал. В голове крутились мысли: «Я библиотекарь, а не сыщик. Я книги выдаю, а не преступления раскрываю. Зачем мне это?» Но потом он вспомнил Боню. Его зелёные глаза. Его тёплую шерсть. И понял, что выбора нет.

- Хорошо, - сказал он. - Я попробую.

***

Начали они с осмотра места последнего исчезновения. Крестьянка Фёкла пропала три дня назад, по дороге с ярмарки. Аполлон Григорьевич выдал Виктору Павловичу лошадь - смешную мохнатую лошадку, на которой Виктор Павлович не ездил никогда в жизни, но делать нечего - пришлось, сел, кое-как удержался и поехал.

Дорога шла через поле, потом через лесок. Аполлон Григорьевич ехал рядом и рассказывал:

- Фёкла была женщина одинокая, лет сорока. Жила на хуторе, держала коз, продавала молоко на ярмарке. Книгу свою носила всегда при себе - «Жития святых», потрёпанная такая, ещё от матери досталась. В день исчезновения поехала на ярмарку, продала молоко, купила соли и спичек - и пропала на обратной дороге. Телегу нашли в лесу, козы разбежались, а в телеге - чистый лист.

- А книгу её нашли?

- Нет. Только лист. Чистый, без единой буквы.

Они доехали до леса. Телега стояла там же, где её нашли, - съехавшая в кювет, с переломанным колесом. Виктор Павлович слез с лошади, подошёл. Телега как телега - деревянная, старая, с мешком соли и пачкой спичек внутри.

- Можно посмотреть тот лист?

Аполлон Григорьевич достал из-за пазухи сложенный вчетверо лист бумаги. Обычная писчая бумага, чуть желтоватая, в клеточку. Чистая. Виктор Павлович взял её, повертел, поднёс к свету. Ничего.

- А на ощупь? - спросил он сам себя.

И провёл пальцем по бумаге. И замер. Под пальцами что-то было. Едва заметные выпуклости, как шрифт Брайля для слепых. Он закрыл глаза, провёл ещё раз - и вдруг понял, что читает. Не глазами - пальцами.

«...и пошла Фёкла дорогой, и встретила человека в чёрном, и спросил он: „Где книга твоя?“ А она ответила: „Вот она, при мне“. А он сказал: „Покажи“. И она показала. И тогда он...»

Дальше было пусто.

Виктор Павлович открыл глаза. Аполлон Григорьевич смотрел на него с удивлением:

- Вы что, читаете?

- Кажется, да, - ответил Виктор Павлович. - Здесь написано, что она встретила человека в чёрном. Он спросил про книгу, она показала, и дальше - пусто.

- Человек в чёрном, - повторил пристав. - Это уже кое-что. Никто из свидетелей его не видел.

- А кто был на ярмарке? Кто мог видеть Фёклу?

- Да полгорода. Ярмарка - дело людное. Но никто не запомнил ничего особенного. Фёкла продала молоко, купила соль, поговорила с торговкой пирожками и поехала обратно.

- С торговкой? - Виктор Павлович оживился. - Где она?

- Так на ярмарке. Марфа, пирожками торгует. Она каждый день там.

- Едем к ней.

***

Марфа оказалась полной румяной бабой лет пятидесяти, с цепким взглядом и быстрыми руками. Она лепила пирожки прямо на глазах у покупателей - ловко, споро, без остановки.

- Фёклу? - переспросила она, когда Аполлон Григорьевич задал вопрос. - Как же, помню. Хорошая баба, правильная. Всегда у меня пирожок брала. В тот день тоже взяла, с капустой. И говорит: «Марфа, пирожки у тебя нынче особенно вкусные». А я ей: «Тесто нынче удалось, на козьем молоке». Она посмеялась и пошла.

- А с ней никто не разговаривал? Человек в чёрном?

Марфа задумалась:

- Человек... Был один. Я ещё подумала: чудной какой-то. Вроде и одет прилично, сюртук, шляпа, а лица не видать. Так, в тени держался. Он к Фёкле подходил, когда она от меня отошла. Поговорили о чём-то недолго, и она дальше пошла.

- И что за человек?

- А кто ж его знает. Не здешний, это точно. У нас таких нет. Может, из губернского приехал.

Виктор Павлович слушал и чувствовал, как внутри закипает странное волнение. Человек в чёрном, лица не видать, спрашивает про книгу... Это было слишком похоже на то, что он читал на листе пальцами.

- А вы не заметили, у него книга была?

Марфа удивилась:

- Книга? У всех книга. А у него... не помню. Вроде была. Или нет. Запамятовала.

Они поблагодарили Марфу и отошли. Аполлон Григорьевич был мрачен:

- Мало. Слишком мало. Человек в чёрном - это может быть кто угодно. А лицо не разглядели - так это осенью всегда тени.

- Осенью? - переспросил Виктор Павлович и только тут заметил, что на деревьях жёлтые листья. В его мире был ноябрь, здесь - тоже осень, но какая-то другая, более яркая, золотая. Время здесь шло по своим законам.

- Осень, - подтвердил пристав. - Середина сентября. А что?

- Ничего. Время года совпадает. Это хорошо.

Виктор Павлович задумался. Если человек в чёрном появляется на ярмарке, значит, он местный или часто здесь бывает. Если он спрашивает про книгу, значит, ему нужны именно книги, а не люди. А если люди пропадают после встречи с ним...

- Слушайте, - сказал он вдруг. - А где сейчас тот лист, который нашли у Фёклы? Чистый.

- У меня, - Аполлон Григорьевич похлопал себя по карману. - Вот он.

- Дайте ещё раз.

Пристав протянул лист. Виктор Павлович снова провёл пальцем. На этот раз он читал внимательнее, стараясь не пропустить ни одной выпуклости:

«...и встретила человека в чёрном, и спросил он: „Где книга твоя?“ А она ответила: „Вот она, при мне“. А он сказал: „Покажи“. И она показала. И тогда он взял книгу и вырвал из неё страницу. И Фёкла закричала, и голос её стал тише, и она сама стала меньше, и потом исчезла совсем. А страница осталась у него в руках, и он положил её в карман, а на место Фёклы положил чистый лист...»

- Он вырывает страницы, - сказал Виктор Павлович вслух. - Понимаете? Он не просто крадёт книги. Он вырывает из них страницы. И человек исчезает. А страница остаётся у него.

- Зачем? - Аполлон Григорьевич был потрясён.

- Не знаю. Может, собирает коллекцию. Может, делает что-то с этими страницами. Нам нужно найти, где он живёт. Или где останавливается.

Пристав покачал головой:

- Легко сказать - найти. У нас уезд большой. А он, может, уже в другом городе.

- Нет, - Виктор Павлович вдруг понял это с какой-то странной уверенностью. - Он здесь. Он не уйдёт, пока не соберёт все книги, которые ему нужны. А ему нужны не простые книги. Ему нужны книги людей. Личные. Те, с которыми человек живёт всю жизнь. В них сила.