Смерть ей к лицу. И по работе

Глава 1

Утро судмедэксперта редко начинается с пения птиц. Мое началось с того, что я едва не вывихнула запястье, пытаясь прихлопнуть надрывающийся будильник на телефоне.

Откинув одеяло, я свесила ноги с кровати и потерла лицо руками. Хотелось спать, кофе и чтобы люди перестали убивать друг друга хотя бы по вторникам, но городские новости моих желаний не учитывали.

В ванной прохладный кафель под босыми ногами немного привел в чувство. Я нащупала расческу и попыталась продрать то, что за ночь образовалось на затылке. Мой природный светлый волос, вьющийся мелким бесом, снова свалялся в глухой войлок. Пластиковые зубья с омерзительным хрустом застряли где-то над правым ухом.

— Да чтоб тебя, — прошипела я.

Либо стричься налысо, либо ходить как одуванчик под кайфом. Я с раздражением выдрала щетку вместе с клоком волос и кое-как стянула этот хаос резинкой на макушке. В морге под хирургической шапочкой всё равно никто не оценит, а покойникам моя укладка тем более до лампочки.

Умывшись ледяной водой — спасибо коммунальщикам за очередную аварию на теплотрассе, — я пошла одеваться. Натянула плотные черные джинсы и любимую кашемировую водолазку. В питерской весне в ней самое то, а на работе всё равно переодеваться в глухую х/б броню. Если сунуться в кашемире в секционную, въедливый запах формалина и прочего потом не выведет ни одна химчистка, даже с заговором.

Из шкатулки я вытащила серебряную лунницу. Холодный металл скользнул по ключицам и тут же ощутимо нагрелся, приветствуя хозяйку. Мелкие бесы и левые призраки сегодня могут идти лесом, защита активна.

На кухне приятно грел пятки теплый пол, а возле кофемашины суетился Филя. Мой домовой, как обычно, щеголял в крошечных белых найках, купленных в «Детском мире», и деловито протирал столешницу.

— Доброе утречко, хозяюшка! — пискнул он и гордо похлопал по матовому боку кофемашины. — Извольте созерцать! Я ей алгоритмы через умный дом переписал. Теперь она давление помпы под твой любимый сорт зерен сама регулирует, ровно к моменту твоего выхода из ванной.

Машина утробно заурчала и выдала в подставленную кружку идеальный капучино с густой пенкой.

— Филя, цены тебе нет, — выдохнула я, забирая кружку. Первый глоток сработал как дефибриллятор для нервной системы.

Я плюхнулась на стул и открыла в телефоне любимый телеграм-канал с городскими происшествиями. Разборки у баров, кражи самокатов, пьяные ДТП... Скука. Пролистываем. Меня интересовали только жмурики, к которым мне через час ехать. О, а вот и потенциальные клиенты на Обводный: подписчики в комментариях уже накидали фоток с мигалками у парадной.

В соседнее кресло опустился Геннадий, принеся с собой легкий запах старой пыльной бумаги и сургуча. Его темный сюртук был застегнут на все пуговицы, осанка прямая, как шомпол, а бакенбарды тщательно расчесаны. Я искоса глянула на него, делая очередной глоток кофе.

Для человека, чья собственная смерть была до смешного нелепой выпал из экипажа, пытаясь изящно раскланяться с дамой, Гена мнил себя криминалистом невероятного масштаба.

— Добрейшего вам утречка, Василиса Михайловна, — произнес он бархатным, чуть грассирующим баритоном, бесцеремонно заглядывая мне через плечо. — Снова изучаете сии пошлые хроники?

— Привет, Гена. Ищу, кого нам сегодня привезут, — я ткнула пальцем в экран, не отрываясь от кофе. — «Бытовуха на проспекте Ветеранов. Сорок два ножевых ранения кухонным тесаком для мяса. Сосед по коммуналке задержан». Красота. Работы на полдня, пока каждый раневой канал опишешь.

Геннадий брезгливо поморщился, поправляя несуществующий монокль.

— Помилуйте, сударыня, что за вульгарность! Сорок два удара тесаком! Какая невообразимая пошлость и полное отсутствие полета мысли. В мое время злодеи имели такт! Ежели изволили избавляться от неприятеля, так непременно редким ядом в бокале хереса. Или пулей на дуэли из-за чести дамы! А сие... — он презрительно фыркнул. — Плебейская грязь захмелевших простолюдинов. Измельчал нынче душегуб, ох измельчал. Мне, право слово, премного жаль, что вашему блестящему уму приходится ковыряться в столь низменных последствиях.

— Моему уму за эти ковыряния зарплату платят, Гена, — хмыкнула я. — А яд в хересе хрен найдешь без развернутой токсикологии, и потом следователь мозг чайной ложечкой выест. Так что тесак меня вполне устраивает. Там всё наглядно.

Оставив Геннадия сокрушаться о падении нравов криминального мира, я отправилась в коридор шнуровать свои массивные ботинки. Трупы сами себя не вскроют. Обычный вторник набирал обороты.

Допив капучино, я ополоснула кружку и сунула её в посудомойку. Филя тут же радостно пискнул, подскочил к сенсорной панели на стене и деловито запустил эко-режим.

Кто бы мог подумать, что древний дух, веками привыкший к березовым веникам и пыльным углам, окажется латентным техногиком. Стоило мне после смерти прабабки сделать тут капитальный ремонт и воткнуть систему «умный дом», как домового подменили. Теперь он писал макросы для климат-контроля и чувствовал себя властелином Кремниевой долины в масштабах отдельно взятой Петроградки.

Я пошла по длинному коридору, на ходу стягивая с волос резинку и переделывая растрепавшийся пучок на более тугой. Пять комнат в старом фонде — звучит как мечта, но на деле для одной меня это прорва квадратных метров. Огромная гостиная, переходящая в просторную кухню, моя спальня, гостевая, пустующий светлый кабинет... Вся эта роскошь досталась мне от прабабки Марфы, к которой меня сослали в двенадцать лет. Именно тогда мой дар медиума решил, что пора просыпаться.

Мой отец, обычный архитектор, честно пытался воспитывать меня сам после того, как мама — сильная ведьма — умерла в родах. Банальная акушерская патология, перед которой любая магия бессильна. Папа любил меня, но когда в нашей квартире от подростковых истерик начали летать его чертежи и искрить розетки, он сдался и отвез меня к бабке.

При жизни Марфы эти комнаты напоминали филиал краеведческого музея: темно-бордовые обои, громоздкая дубовая мебель, тяжелые портьеры, вечный запах воска и сушеной пижмы. Едва став полноправной хозяйкой пять лет назад, я безжалостно выдрала все это великолепие с корнем. Впустила свет, закатала стены в белую краску и купила мебель из металла и стекла.

Скучала ли я по бабке? Ни капли. Эта вредная старая карга, в отличие от Гены, умудрилась благополучно отчалить за Грань, но решила, что смерть — совершенно не повод оставлять нерадивую правнучку в покое. Она регулярно просачивалась в мои сны, усаживалась на край кровати, стучала призрачной клюкой по полу и пропесочивала за каждый косяк. То защиту на окна криво поставила, то зелье не по лунному календарю варю.

Я остановилась у пятой двери. Самой дальней. Из тяжелого мореного дуба с врезным замком. Единственная комната, которую ремонт не тронул. Там остался алтарь Макоши и пудовые гримуары. Я заходила туда только по необходимости, предпочитая жить в XXI веке, а не в Средневековье.

В прихожей я стянула с вешалки любимую косуху. Кожа привычно и тяжело скрипнула, когда я влезла в рукава. Присела на пуфик, чтобы как следует зашнуровать свои массивные рабочие ботинки.

— Я ушла, Филя! — крикнула я, затягивая шнурок. — Робота-пылесоса не мучай!

— Скажете тоже, хозяюшка! — донесся с кухни возмущенный голос. — Я ему карту уборки оптимизирую! Легкой смены!

Геннадий уже ждал у входной двери. Призрак стоял ровно, заложив руки за спину, всем своим видом выражая готовность нести свет просвещения в мрачные залы петербургских моргов.

— Ну что, Василиса Михайловна, — глубокомысленно изрек он, когда я выпрямилась и сунула ключи в карман куртки. — Пойдемте взглянем на вашу поножовщину. Надеюсь, лезвие тесака хотя бы не заржавело, иначе я окончательно разочаруюсь в современниках.

— Идем, критик, — усмехнулась я, нажимая на ручку двери.

Питер за порогом парадной дышал сыростью и выхлопными газами. Обычное утро. Идеальная погода для вскрытия.

Здание морга на Обводном встретило меня привычным угрюмым фасадом из красного кирпича и тяжелой металлической дверью. Стоило переступить порог, как на меня обрушился родной, ни с чем не сравнимый букет ароматов: хлорка, озон от бактерицидных ламп и едва уловимая, сладковатая нотка формалина. Для нормального человека — тошнотворно, для меня — запах стабильности.

Я кивнула Галине — наша лаборантка, как всегда, сидела за своей стеклянной перегородкой, яростно стуча по клавишам и заполняя бесконечные справки. В коридоре было на удивление тихо, только откуда-то из глубины секционной приглушенно доносились хиты «Ретро FM».

Первым делом я направилась в раздевалку. Стянула косуху, переоделась в свободный хирургический костюм темно-синего цвета, а непослушные светлые кудри намертво спрятала под одноразовую шапочку. Лунница на груди привычно грела кожу под хлопковой тканью.

Выйдя в коридор, я подошла к маркерной доске, где Галина выписывала расписание на смену. Утро выдалось откровенно ленивым. Всего пара жмуриков на очереди — дедушка с инфарктом и какой-то несчастный случай на стройке. А вот напротив вчерашнего «героя» с сорока двумя ножевыми от кухонного тесака красовалась фамилия Ильи Петровича.

Я не сдержала мстительной и абсолютно искренней улыбки. Слава богу! Описывать сорок два раневых канала, измерять их глубину, ширину и углы погружения лезвия — это адская, нудная работа на полдня. Илья Петрович, наш судмедэксперт старой закалки, будет ковыряться с ним до самого обеда под песни Юры Шатунова.

— Выглядите так, словно выиграли в лотерею, Василиса Михайловна, — раздался укоризненный баритон Геннадия. Призрак материализовался у доски, скрестив руки на груди. — А я-то надеялся оценить, как вы будете распутывать сие варварское преступление.

— Пусть Петрович распутывает, ему до пенсии спешить некуда, — шепнула я, направляясь к ординаторской.

В дверях я едва не столкнулась с Толиком. Наш молодой санитар, вечный студент-медик, катил каталку с накрытым телом, ритмично жуя жвачку. В ушах у него торчали белые наушники, из-за чего он был абсолютно оторван от реальности. На каталке поверх простыни сидел полупрозрачный, растерянный мужичок в строительной каске и грустно смотрел на свои ноги. Я сделала вид, что ничего не замечаю.

— Толик! Бирки проверь, мать твою! — рявкнул из глубины коридора дядя Миша. Наш старший санитар, суровый мужик под шестьдесят с армейской выправкой, нес в руках стопку чистых простыней. — Опять перепутаешь, я тебя самого на секционный стол положу!

Толик испуганно дернулся, вытащил один наушник и полез сверять номерок на ноге покойного с картой.

Я хмыкнула и зашла в ординаторскую. На диване, свернувшись в клубок и обхватив обеими руками кружку со сладким чаем, сидела наша новенькая ординатор. Светик была бледна, как свежевымытый кафель, и смотрела в стену невидящим взглядом. Рядом с ней на диване пристроился призрак сухонького дедушки в пижаме, который с интересом заглядывал ей в кружку.

— Что, Светлана, первый раз мясную лавку увидела? — сочувственно, но с легкой иронией спросила я, открывая свой шкафчик, чтобы достать чистые перчатки и фартук.

— Т-там... — она сглотнула, не отрывая взгляда от стены. — Илья Петрович вскрывать начал. Человека, с ножевыми. Там столько крови... и это месиво. Так… неэстетично.

— Эстетика, милая моя, осталась в девятнадцатом веке, — я покосилась на Геннадия, который согласно и очень важно кивнул. — А у нас тут проза жизни. Допивай чай, надевай двойные перчатки и пошли к нашему дедушке с инфарктом. Буду учить тебя работать реберными ножницами так, чтобы не отчекрыжить себе пальцы, когда хрящи хрустят.

Я методично диктовала параметры. Светик послушно строчила в планшет, стараясь дышать через рот и не смотреть на то, что находилось под яркими лампами секционного стола.

А я тем временем краем глаза наблюдала за полупрозрачным старичком в застиранной майке и трениках с вытянутыми коленками. Призрак нашего «клиента» сидел прямо на металлической раковине в углу и мрачно матерился себе под нос, ни к кому конкретно не обращаясь. Из-за лунницы он видел во мне лишь обычного патологоанатома, поэтому даже не пытался привлечь внимание.

— Инфаркт, блин... Ага, щас, — глухо ворчал дед, болтая босой ногой. — Участковый пришел, посмотрел одним глазом: «Ну а что вы хотели, восемьдесят два года, сердце не казенное». Тьфу! Да я до аптеки быстрее него ходил!

Терпеть эту фоновую шарманку было неудобно, к тому же дед явно знал о своей смерти больше, чем ленивый участковый.

— Светлана, — я стянула окровавленные перчатки и бросила их в лоток. — Сделай одолжение, сбегай к Галине, забери бланки на гистологию. И кофе себе заодно возьми, а то ты сейчас в обморок рухнешь.

Светика дважды просить не пришлось. Она пулей вылетела из ординаторской, радуясь возможности глотнуть воздуха без примеси формалина. Как только тяжелая дверь за ней закрылась, я повернулась к раковине, скрестила руки на груди и посмотрела прямо в выцветшие глаза призрака.

— Ну и чего бубним? — спокойно спросила я, сбрасывая невидимую «тонировку» оберега. — Какой здоровый мотор, дед? У тебя сосуды забиты, как трубы в хрущевке.

Старик чуть в раковину не свалился. Эктоплазма пошла рябью, он испуганно вцепился в край кафеля.

— Т-ты... ты меня видишь?! — он ткнул в меня полупрозрачным дрожащим пальцем. — И слышишь?!

— И вижу, и слышу, и вскрываю, — я вздохнула. — У тебя три минуты, пока ординатор не вернулась. Выкладывай, от чего ты помер, иначе так и напишу: «острая сердечная недостаточность».

Дед тут же подобрался. Испуг на его полупрозрачном лице сменился тяжелой, горькой обидой.

— Племянница моя, Риточка, — голос старика дрогнул. — Вчера вечером пришла. Снова дарственную на квартиру требовала подписать. Я сказал, что хрен ей, а не моя двушка, пока я жив. Отворотился к стенке и велел уходить. А она...

Он замолчал, нервно дернув кадыком.

— Подушку взяла? — тихо подсказала я, уже догадываясь, к чему идет этот классический квартирный сюжет.

— На лицо мне положила и навалилась всем весом, — кивнул дед, опустив голову. — Я и дернуться не успел. Старый стал, слабый. Задохнулся. А она, стерва, посидела рядом, скорую вызвала и плакать начала. Мол, зашла проведать, а дедушка уже остыл.

— Понятно, — я процедила сквозь зубы ругательство и снова подошла к секционному столу. — Извини, дед. Придется еще немного покопаться.

Если я просто позвоню следаку и скажу, что мне всё рассказала душа убитого — меня отправят в дурдом. Значит, нужны железные, неопровержимые медицинские доказательства. Для неопытного опера мертвый старик в постели — это всегда «сердце». Но если знать, где искать...

Я взяла пинцет, аккуратно приподняла веки покойного и включила бестеневую лампу на максимум.

— Бинго, — прошептала я.

На слизистой оболочке глаз, под конъюнктивой, виднелись крошечные, едва заметные красные точки. Петехиальные кровоизлияния — лопнувшие капилляры, верный признак удушения.

Затем я взяла лупу и осторожно оттянула верхнюю губу старика. Так и есть. На внутренней стороне губы красовался свежий кровоподтек, а тонкая уздечка была надорвана — когда племянница давила подушкой, она с силой вжала губы старика в его же собственные зубы.

Дверь скрипнула, и в секционную вплыла немного порозовевшая Светик со стопкой бланков.

— Василиса Михайловна, я принесла... — начала она, но осеклась, увидев мое лицо.

— Светлана, стирай инфаркт, — жестко сказала я, стягивая маску на подбородок. — У нас тут сто пятая статья. Убийство.

— Как убийство? — ахнула ординаторша. — Но участковый же написал...

— Участковый — идиот, которому лень работать, — отрезала я. — Пиши: выявлены точечные кровоизлияния под конъюнктиву глаз и надрыв уздечки верхней губы, характерные для механической асфиксии. Насмерть его задавили, Светик. Звони в дежурную часть, пусть срочно берут за жабры родственников, которые его нашли.

Я бросила взгляд в угол. Призрак деда больше не причитал. Он удовлетворенно крякнул, мстительно потер полупрозрачные руки и довольно оскалился.

— Так ей, стерве, — радостно возвестил он. — Будет знать, как на чужой каравай роток разевать! Уважила, доктор. Пойду я, пожалуй. Посмотрю, как за этой змеюкой наряд приедет.

Дед залихватски подмигнул мне и, насвистывая какой-то бодрый советский мотивчик, шагнул прямо в стену, растворившись в белом кафеле.

Остаток смены пролетел в суете. За нашим заключением примчался взмыленный опер из районного. Долго и витиевато матерился — не на участкового, с того взятки гладки, — а на свою загубленную смену и на меня заодно.

— Ну Василиса Михайловна, ну не могла ты глаза закрыть? — ныл он, подписывая бумаги. — Был же нормальный инфаркт! А теперь мне эту племянницу, которая скорую вызывала, дергать, колоть, мотив доказывать... Всю статистику мне портишь своей дотошностью.

Но бумажки забрал как миленький и умчался работать. Потом мы со Светиком быстро описали строителя — там обошлось без сюрпризов и бесед с потусторонним: банальное нарушение техники безопасности и полет с третьего этажа прямо на арматуру.

К трем часам дня я наконец-то стянула одноразовую шапочку и швырнула ее в мусорное ведро. Волосы тут же рассыпались по плечам спутанным гнездом, но мне было плевать. Хотелось на воздух.

В раздевалке меня уже поджидал Геннадий. Призрак висел у моего шкафчика и выглядел так, словно его заставили жевать лимон.

— Это невыносимо, Василиса, — трагично сообщил он, стоило мне переступить порог. — Ваш Илья Петрович не только мясник, обделенный малейшим чувством эстетики, но и музыкальный садист. Три часа слушать вопли этого сироты Шатунова! Я едва не развоплотился от душевных мук! И главное — он даже не обратил внимания, что последние пять ударов тесаком наносил левша, хотя первые были сделаны правой рукой! Какая небрежность!

— Завтра расскажешь, Гена, — отмахнулась я, вдевая руки в рукава любимой косухи и закидывая рюкзак на плечо. Зацепка про левшу была интересной, но мой рабочий день официально завершился. — Пусть Петрович сам со своими левшами разбирается.

Я вышла на крыльцо морга, толкнув тяжелую дверь, и с наслаждением вдохнула сырой, пахнущий Невой, выхлопными газами и мокрым асфальтом питерский воздух. Никакой хлорки и формалина.

В кармане завибрировал телефон. Филя прислал смс. Да, у моего домового был личный смартфон, и не абы какой — этот прохвост выпросил себе тот самый, с надкусанным яблоком.

«Робот-пылесос намотал носок на щетку, застрял под диваном и жалобно просит спасения», — гласило сообщение.

Я усмехнулась. Застегнула куртку, выудила из кармана электронную сигарету и с удовольствием затянулась густым фруктовым паром. Обычный вторник подходил к концу. И, слава богу, на сегодня жмуриков с меня точно хватит.

Глава 2

До Гороховой улицы я тащилась минут сорок — вечерний Петербург традиционно стоял в глухих пробках. Я лениво переключала радиостанции, слушая, как мелкий дождь барабанит по лобовому стеклу моей старенькой, но надежной «Вольво», и наслаждалась тем, что никто вокруг не пытается умереть прямо сейчас. На пассажирском сиденье тихо страдал Геннадий, возмущаясь засильем бездушных железных повозок и низкопробной попсой из динамиков.

Припарковавшись в тесном дворе-колодце, я прошла через арку. Вывеска «Лавка чудес» мягко светилась в сумерках теплым неоном. Это заведение, как и квартира на Петроградке, досталось мне в наследство от прабабки. Для обычных прохожих — стильный эзотерический магазинчик, где туристам впаривают ловцы снов и ароматические свечи за сумасшедшие деньги. Для Иных — точка сбыта настоящих артефактов и редких ингредиентов.

Дверной колокольчик мелодично звякнул. Внутри пахло сушеной полынью, дорогим воском и свежезаваренным травяным чаем.

В зале никого не было, кроме Зои. Моя продавщица и по совместительству потомственная ведьма-травница сидела за массивным деревянным прилавком. Ее разноцветные дреды были скручены в небрежный узел на затылке, а на шее болталась связка рун. Зоя сосредоточенно что-то перетирала в каменной ступке, тихо напевая себе под нос.

— Привет, босс, — не отрываясь от занятия, мурлыкнула она. — Как жмурики?

— Лежат. Никуда не торопятся, — я скинула куртку на спинку стула и прошла за прилавок. — Как торговля? Туристы сегодня покупали «заряженные на богатство» камни с Алиэкспресса?

— А как же, — Зоя улыбнулась, отложив пестик. — Три розовых кварца ушли москвичкам как магниты для любви. А вот из наших заходил только упырь с Лиговки. Взял настойку кровохлебки, жаловался на несварение от магазинной свинины. Я ему чай заварила... Будешь? Ромашка с чабрецом, нервы успокаивает.

— Давай. Только без твоих этих мавочьих добавок для астральных путешествий, мне еще домой ехать, — попросила я, опускаясь на стул.

Геннадий плавно выплыл из-за стеллажа с книгами по таро, брезгливо покосился на пучок сушеной жабы под потолком и тяжело вздохнул. Рабочий день судмедэксперта закончился, начинались будни питерской ведьмы.

— Допивай чаек, босс, — Зоя посмотрела на настенные часы, стилизованные под кельтский компас. — У тебя через пятнадцать минут вип-клиентка.

Я со вздохом допила ромашку и поплелась в заднюю комнату, которую мы гордо именовали «Залом Контакта». Здесь царил полумрак, пахло сандалом, а мебель состояла из круглого стола, застеленного бархатом, и пары тяжелых кресел. Бабкино наследство в чистом виде, но клиентам нравилось.

Первым делом я открыла шкаф и начала облачаться в рабочую униформу. Никакой кашемировой водолазки и джинсов. Я натянула длинный, глухой черный балахон, а на голову водрузила пепельный парик с густой челкой, поверх которого накинула капюшон с полупрозрачной вуалью.

Конспирация была вопросом выживания. Петербург — город маленький, а Питер криминальный — еще меньше. Не хватало только, чтобы родственник жмурика, которому я утром выдавала справку о смерти в морге, вечером пришел ко мне на сеанс и узнал в таинственном медиуме Василису Михайловну.

Правила загробного мира работали четко: после смерти душа тусуется рядом с телом или местом гибели ровно три дня. Потом — чемодан, вокзал, и уход за Грань. Застревают в нашем мире только те, кого убили, а обидчика не наказали — таких бедолаг я регулярно видела на работе. Или те, у кого остались какие-либо долги.

Но в Лавку чудес приходили не за ними. Клиентам нужно было поболтать с мужьями, почившими полгода назад, или бабушками, не успевшими переписать завещание. И чтобы достать их оттуда, мне приходилось погружаться в транс, приоткрывать Грань и выуживать нужную душу «со дна». Работа энергозатратная, но и тариф у меня был соответствующий, коммуналка нынче дорогая.

В дверь Зала Контакта деликатно постучали.

— Входите, — произнесла я глубоким, специально поставленным грудным голосом.

На пороге появилась дама. Вся в соболях, несмотря на плюсовую температуру на улице, с идеальной укладкой и лицом, перетянутым филлерами до состояния легкого удивления. От нее разило духами «Баккара» так, что у меня заслезились глаза.

Гена, вплывший в комнату следом за ней, брезгливо зажал нос платком и демонстративно отодвинулся в угол.

— Мадам Элеонора? — трепетно спросила клиентка, присаживаясь в кресло напротив. — Мне вас порекомендовали... Мой муж, Борис Эдуардович, скоропостижно скончался месяц назад. Инфаркт.

— Я чувствую вашу боль, — загробным тоном отозвалась я, плавно раскладывая на столе карты Таро исключительно для визуального эффекта. — Что вы хотите передать ушедшему?

— Понимаете... Боренька ушел так внезапно, — дама картинно промокнула сухой глаз платочком. — А у него остался криптокошелек и сейф в загородном доме. Он не успел сказать мне пароли! Вы можете спросить у него? Я заплачу двойной тариф!

Я кивнула, зажгла черную свечу по центру стола и прикрыла глаза. Глубокий вдох. Выдох. Я потянулась сознанием туда, где было холодно, пусто и тихо. Грань поддалась неохотно, словно тугая резина. Я нащупала энергетический след, привязанный к дамочке, и с силой дернула на себя.

Воздух в комнате резко остыл. Пламя свечи дернулось и посинело.

— Борис Эдуардович, — замогильным голосом произнесла я, открывая глаза. — Он здесь.

Над столом, прямо между мной и вдовой, повис полупрозрачный, тучный лысоватый мужик. Судя по всему, инфаркт настиг его в бане — из одежды на Борисе было только сползающее полотенце. Мужик ошалело заморгал, огляделся, увидел свою жену, потом перевел взгляд на меня.

Я коротко кивнула ему: да, я тебя вижу.

— О, дух усопшего, — заунывно, растягивая гласные, заговорила я для клиентки. — Твоя скорбящая вдова пришла просить о последней милости. Она ищет ключи от земного... Пароль от твоего криптокошелька и код от сейфа в загородном доме.