Тонкие материи и грубые обстоятельства. Часть 2

Тонкие материи и грубые обстоятельства

Часть 2

Глава 1

Москва встретила нас ледяным ливнем. Первые числа июля явно перепутали сезон, заливая асфальт так, что он мгновенно покрывался пузырями.

В терминале аэропорта на меня тут же навалился мегаполис. После густых лесов под Новосибирском, где мы с Агнессой провели несколько дней, плотность чужих энергий в зоне прилета казалась осязаемой. Липкая тревога опоздавших, пульсирующее раздражение туристов, тупая усталость тех, кто ждал багаж.

Раньше от этого хаоса начинало ломить виски. Приходилось постоянно тратить силы, чтобы не впитывать негатив.

Сейчас, после инициации, всё было иначе. Я просто сделала медленный вдох и мысленно задвинула заслонку. Щит встал на место ровно и без усилий. Шум никуда не делся, я по-прежнему считывала состояния людей, но теперь это была просто информация. Сухая статистика. Никакой эмпатии.

— Не зависай, Марго, твой чемодан, — голос Агнессы Эдуардовны вернул меня в реальность.

Бабушка выглядела так, будто только что вышла из спа-салона: ни капли усталости после долгого рейса, идеальное каре, легкий тренч. В одной руке она держала чемодан, в другой — массивную переноску, из которой с интонациями недовольного грузчика ворчал ее фамильяр Федька.

Я подхватила свой багаж и осторожно поправила тканевую сумку на плече. В отличие от общительного Федьки, Кара сидела абсолютно тихо. Перелеты она панически боялась. Я физически ощущала наш единый контур, по которому от кошки шли волны мелкой дрожи, и непрерывно транслировала в ответ ровное, тяжелое спокойствие, гася ее ужас.

Через полчаса мы сидели на заднем сиденье тонированного минивэна. В салоне пахло дорогой кожей и парфюмом водителя.

Агнесса элегантно закинула ногу на ногу и посмотрела на меня с профессиональной цепкостью старшей ведьмы.

— Ну? — негромко спросила она. — Как ощущения? После сибирских лесов здесь обычно душновато.

— Нормально, — я пожала плечами, глядя на размытые огни трассы. — Щиты держатся сами. Больше не нужно их контролировать.

Я перевела взгляд на лобовое стекло. Пространство теперь разворачивалось передо мной в виде четкой структуры вероятностей. Красная пульсирующая линия на Ленинградском шоссе. Если поедем там — потеряем полтора часа.

Я достала смартфон, сделав вид, что читаю уведомления.

— Водитель, уходите на платную трассу, — ровно произнесла я.

Мужчина бросил скептический взгляд в зеркало заднего вида.

— Девушка, навигатор показывает зеленую...

— В рабочих чатах пишут, там только что фуру развернуло, перекрыты три полосы, — не моргнув глазом, соврала я. Мой голос звучал спокойно, но с той металлической ноткой, которая заставляет людей подчиняться. — Поехали по платной, я компенсирую.

Водитель недовольно хмыкнул, но включил поворотник и перестроился. Агнесса едва заметно, одобрительно приподняла бровь и отвернулась к окну. Федька в своей клетке наконец-то перестал материться и заснул.

Высадив бабушку на Арбате, я поехала дальше, в центр.

Покровка встретила меня привычным архитектурным снобизмом. Я вытащила чемодан, расплатилась и толкнула тяжелую дубовую дверь старого фонда. Привычный запах сырой штукатурки и пыли ударил в нос.

Второй этаж. Гулкое эхо шагов по истертым каменным ступеням. Я свернула налево, к двенадцатой квартире, и провернула ключ в замке.

Внутри пахло старой бумагой и давно выдохшимся кофе. Оставив чемодан в прихожей, я скинула влажные кожаные лоферы и расстегнула переноску.

Кара торопливо выбралась наружу. Оказавшись в безопасности и на твердой земле, она нервно отряхнулась, сбрасывая остатки стресса, и благодарно потерлась о мою щиколотку.

Я стянула влажную легкую куртку, повесила ее на крючок и прикрыла глаза. Домашние обереги узнали хозяйку. Квартира мягко окутала меня знакомой энергией. Только сейчас я позволила щиту чуть-чуть ослабить хватку, переводя его в расслабленный домашний режим.

Я прислушалась к себе. Раньше после перелета я бы просто рухнула в кровать, но сейчас тело не чувствовало ни малейшей усталости. Энергия пространства ровно циркулировала по венам, требуя действия. Впереди была целая неделя выходных, и это было идеальное время, чтобы без спешки выяснить, на что способна обновленная я.

Июльское солнце жарило через окна, высушивая на крышах Покровки остатки ночного ливня.

Я допивала черный кофе на кухне. Никакой утренней вялости — после инициации тело работало иначе, вытягивая нужный ресурс напрямую из пространства, так что сон из жесткой необходимости плавно перешел в категорию приятных привычек.

Кара развалилась на подоконнике, подставив безволосый бок прямым лучам. Я мазнула ладонью по ее горячей спине, и мы на секунду разделили пополам короткую вспышку сытого кошачьего кайфа.

— Пора за работу, мелочь, — бросила я, отправляя чашку в раковину. — Клиентская застоялась.

Вышла на лестничную клетку, провернула ключ в замке напротив. Рабочая квартира встретила меня спертым, тяжелым воздухом.

Окна здесь были наглухо закрыты со среды. И дело было вовсе не в пыли. Клиенты редко приходят с букетом ромашек и хорошими новостями — каждый тащит за собой вагон личного дерьма: страхи, мелкую жадность, паранойю и бесконечное вранье самим себе. Скользнув по гостиной новым, обостренным зрением, я поморщилась. Эта чужая эмоциональная дрянь налипла на углы и мебель, свисая грязной серой паутиной.

Я сунула пластиковое ведро под кран в ванной, пустила холодную воду и пошла в бывшую спальню, переделанную под кладовку. Стеллажи, стеклянные банки с травами, картонные коробки. Пахло сушеной полынью и старой бумагой. Взяв с полки флакон с экстрактом чертополоха и мешочек четверговой соли, я вернулась в ванную. Выключила воду, щедро сыпанула соли и плеснула темный экстракт. Вода пошла мутными разводами. Запах ударил в нос так, что прочистило до самого затылка.

Вот тебе и высшая магия: тряпку в зубы — и пошла драить.

Раздвинув шторы в кабинете, я выжала мокрую тряпку и прошлась по массивному дубовому столу. В голове всё было кристально ясно. Я прямо видела, как с каждым движением липкие ошметки чужой тревоги распадаются от контакта с соленой водой.

Вот здесь на днях потел пухлый бизнесмен, трясся над своим тендером. Я с нажимом протерла край столешницы, стирая сгусток его липкой паники. Затем перешла на гостевые кресла. Тут в четверг рыдала девица, пытавшаяся приворожить женатого шефа, — кожаная обивка до сих пор фонила ее вязкой, истеричной обидой. Чудесно. Прямо санаторий для душевнобольных.

Сменив воду и бахнув туда еще порцию соли, я опустилась на колени. Шваброй, конечно, быстрее, но прямой физический контакт вытягивает грязь куда лучше. Я ползала по старому паркету, и с каждой вымытой половицей комната переставала «гудеть». Никаких вероятностей в пустых стенах, разумеется, не водилось — вероятности крутятся только вокруг живых людей. Зато здесь был фон, и сейчас он наконец-то становился ровным и нейтральным.

Закончив с полами, я вылила грязную воду в унитаз, вымыла руки с мылом и взяла с полки травяную скрутку. Можжевельник со зверобоем — самое то, чтобы выжечь остатки чужих соплей.

Чиркнула спичкой. Сухие ветки затрещали, пуская густой сизый дым.

Я медленно пошла по периметру кабинета. Дым щипал глаза правильной, рабочей горечью. Я задерживалась в углах — там, где этот невидимый мусор всегда скапливается гуще всего, и смотрела, как можжевельник буквально выедает застоявшуюся дрянь.

Кара брезгливо жалась у порога, аккуратно обернув лысый хвост вокруг лап. Я слегка приглушила нашу ментальную связь, чтобы кошку не мутило от едкого запаха.

Бросив дымящуюся скрутку в керамическую пепельницу, я распахнула окно настежь. С улицы моментально ворвался шум утренней Покровки: шелест шин по асфальту, гул голосов, отдаленный звон трамвая. Сквозняк подхватил дым и вытянул его наружу вместе с последней выжженной грязью.

Я прикрыла глаза. Воздух стал свежим, колким и пустым. Дышать снова можно было без отвращения. Рабочее место готово.

Вернувшись к себе, я с удовольствием захлопнула входную дверь. После вычищенной до звона рабочей квартиры моя собственная двенадцатая казалась уютно-живой. Здесь не нужно было жечь можжевельник и отмывать чужие истерики — только банально разобраться с бытом.

Я открыла холодильник. Полка с овощами встретила меня унылым зрелищем: половина лимона высохла до состояния мумии, а кусок сыра обзавелся благородной пушистой плесенью, хотя при жизни был обычным «Российским».

— Покойтесь с миром, — философски пробормотала я, отправляя остатки былой роскоши в мусорный пакет. Туда же полетел какой-то подозрительный пластиковый контейнер с забытым гарниром.

Стянув домашнюю одежду, я пошла в душ. Прохладная вода смыла пыль и остатки утренней рутины. Выйдя из ванной, я натянула легкий белый костюм из льна — свободные шорты и расстегнутую поверх топа рубашку. Сунула ноги в парусиновые эспадрильи. Ткань приятно холодила кожу, самое то для раскаленного июльского дня. Подхватив пухлый пакет с мусором и тканевую сумку, я вышла в подъезд.

На первом этаже меня ждала неизбежность.

Зинаида Петровна, наша консьержка и по совместительству соседка из дома напротив, обладала таинственным даром материализоваться ровно в тот момент, когда ты пытаешься незаметно проскользнуть мимо.

Воздух вокруг нее мелко вибрировал. Я буквально кожей ощутила эту плотную, пульсирующую структуру — так ощущается острая, почти физиологическая потребность вывалить на кого-то свежую информацию. Социальный зуд чистой воды.

— Маргоша, здравствуй! — Зинаида Петровна вынырнула из своей каморки, мастерски перекрывая траекторию к входной двери. Взгляд ее цепко прошелся по моему льняному костюму и остановился на лице. — А я смотрю, ты вчера днем с чемоданчиком возвращалась. Никак в отпуск летала? На море-то была?

«Ага, на море. В Новосибирск, — хмыкнула я про себя, вспоминая свою инициацию, где шансов не выжить было куда больше, чем загореть».

— На выездной семинар летала, Зинаида Петровна, — я изобразила вежливую, социально-одобряемую улыбку, перехватывая мусорный пакет. — Повышение квалификации, слет тарологов. Сплошные лекции и чужая энергетика, ничего интересного.

Консьержка слегка разочарованно цокнула языком, но тут же воспряла. Ей, по большому счету, было плевать на мой семинар. Мой приезд был просто удобным предлогом.

— Ой, ну работа есть работа, — легко отмахнулась она. — Зато у нас тут, пока тебя не было, такие страсти кипели! Ты ж ничего не знаешь!

Ее энергетический фон вспух, как дрожжевое тесто.

— С четвертого этажа-то наши квартиранты съехали! — Зина заговорщицки понизила голос, хотя в пустом холле нас слушали разве что почтовые ящики. — Дом купили. В Балашихе! Ипотеку, говорят, на тридцать лет взяли.

— Тридцать лет ездить из Балашихи — звучит как суровый приговор, — искренне посочувствовала я. — Героические люди.

— И не говори! — радостно подхватила Зина, воодушевленная тем, что я не пытаюсь сбежать. — Но это ладно. А Шевченко-то! Из соседнего дома! Разводятся со скандалом!

Консьержка всплеснула руками, предвкушая кульминацию.

— Коля ее с любовником поймал! Прямо в спальне, представляешь? Вещи с балкона летели, участкового вызывали. А ведь с виду такая приличная женщина была, в очках постоянно ходила, здоровалась всегда...

«Очки, безусловно, гарантируют железную верность и целибат», — язвительно подумала я. Внешне же выдала глубокий, сочувствующий вздох:

— Кошмар какой. Вот уж действительно, чужая семья — потемки. Никогда не знаешь, что у людей в голове.

Зинаида Петровна удовлетворенно закивала. Я видела, как пульсирующее напряжение вокруг нее стремительно опадает. Она успешно выгрузила в меня свой информационный контейнер и теперь испытывала искреннее, заслуженное облегчение.

— Ладно, побегу я, Зинаида Петровна, — пользуясь паузой, я качнула мусорным пакетом. — А то продукты сами себя не купят.

— Беги, беги, Маргоша! — благодушно махнула она рукой, отступая к своей каморке. — Хорошего дня!

Я толкнула тяжелую металлическую дверь и вышла на залитую солнцем улицу. В нос ударил запах нагретого асфальта, свежей выпечки из кофейни на углу и выхлопных газов. Мусорный бак ждал меня за углом, а впереди маячил поход за свежими овощами. Москва гудела, и я с удовольствием шагнула в этот гул.

***

Мусорный пакет с глухим стуком приземлился в недра зеленого бака за углом. Я отряхнула руки, поправила на плече лямку пустого шоппера и не спеша двинулась вдоль по Покровке.

Июльская Москва обрушилась на меня душным, плотным гулом. Пахло раскаленной пылью, сладковатым дымом электронных сигарет и пережаренным кофе из открытой двери ближайшей кофейни.

Раньше эта людская мясорубка в центре заставила бы меня инстинктивно сжаться. Чужие эмоции липли бы к коже. Но сейчас в моей голове стояла звенящая, монолитная тишина. Ментальный щит отсекал любой мусор. Я шла сквозь толпу, прекрасно видя людей, но они больше не могли меня задеть.

Идеальные условия для полевых испытаний.

Я чуть сбавила шаг и на ходу слегка расфокусировала зрение. Физический мир никуда не делся — те же фасады и потные лица, — но поверх него проступила схема чужих жизней. Обычные причинно-следственные связи. Кто что сделает и к чему это приведет. Никаких туманных предчувствий или голосов в голове — просто голые факты.

Навстречу, тяжело ступая в душных туфлях, шел грузный мужчина лет сорока пяти. Лицо красное, челюсти сжаты — классический гипертоник на взводе. Я присмотрелась к его вероятностям.

Ситуация решалась сегодня вечером. Дочь приведет знакомиться своего парня. Если мужик не сорвется и не выставит с порога неугодного студента, то ровно через год купит детскую коляску и станет дедом. Выгонит — получит многолетний бойкот от единственного ребенка.

«Держи себя в руках, дедуля, — мысленно посоветовала я ему, проходя мимо. — Студента можно и потерпеть».

Тренировка затягивала. Забавно наблюдать, как люди сами загоняют себя в тупики.

У светофора притормозила девчонка лет двадцати. Короткий топ, стакан с айс-латте в руке, взгляд в экране телефона. Я скользнула по ее будущему. Осенью она втрескается по уши. Вспышка влюбленности — яркая и абсолютно безнадежная. В декабре ее ждали сплошные слезы и, как следствие, заваленная зимняя сессия.

«Любовь, конечно, зла, но в деканат эту причину не принесешь, — без всякой жалости констатировала я. — Готовься к пересдачам».

Светофор загорелся зеленым.

Мое внимание привлек стильно одетый молодой человек. Светлые брюки, счастливая, расслабленная улыбка. Я посмотрела на развитие его ситуации и мысленно поморщилась. Он уже купил кольцо и собирался делать предложение. Но ровно через неделю узнает, что невеста спит с другим. Сценарий классический и грязный.

Я проводила парня взглядом. Симпатичный. Искренне жаль его потраченных денег.

«Надеюсь, ты сохранил чек от ювелирного, — сухо подумала я, отворачиваясь. — Хотя бы оформишь возврат».

Я моргнула, возвращая зрение в привычное русло. Схемы погасли, оставив только слепящее солнце и гудящую улицу. Голова оставалась ясной, никакой усталости или эмпатичного сочувствия.

Этот новый навык мне определенно нравился.

Поправив шоппер, я свернула к дверям супермаркета. Где-то там меня ждали свежие овощи, которые, в отличие от людей, не таили в себе никаких сюрпризов. По крайней мере, до тех пор, пока не превращались в мумии на полке моего холодильника.

***

Под потолком монотонно гудели кондиционеры. После раскаленного асфальта этот ровный искусственный холод казался благословением, приятно остужая мою от природы теплую кожу. Я методично толкала тележку между рядами, собирая базовый набор для выживания: свежие овощи, яйца, кусок приличного сыра и пузатое ведерко фисташкового мороженого, пластиковые бока которого уже покрылись бисером конденсата.

Бытовой дзен разбился о кассовую зону.

Очередь безнадежно увязла. Затором служила плотная дама лет пятидесяти в цветастой блузке. Сначала ей не угодил дедок впереди — слишком медленно складывал покупки. Дама выдала серию тяжелых, показательных вздохов, от которых мелко заколыхались рюши на ее плечах. Дед огрызнулся, торопливо скомкал пакет и ретировался.

Но маховик скандала уже раскрутился. Почувствовав вкус безнаказанности, женщина переключилась на кассира — молоденькую, зашуганную студентку. Поводом стал не пробившийся по акции майонез.

Я оперлась локтями на ручку тележки, поглядывая на часы. Прошла минута, потом три. Черная транспортерная лента замерла. Воздух позади меня начал ощутимо тяжелеть.

— Девушка, ну позовите вы второго кассира! Долго мы тут стоять будем? — крикнули откуда-то с задних рядов.

— Женщина, оплатите вы уже этот майонез! У меня автобус через десять минут, пропустите! — взмолился худой парень, пытаясь протиснуться вперед с одной бутылкой воды.

— Безобразие, вечно у них одна касса из пяти работает, — загудели басом от стеллажей с шоколадками.

Но даму этот хор недовольных голосов лишь подстегивал. Она буквально расцветала в эпицентре скандала. Ее голос набирал силу, срывался на визгливые, режущие слух ноты, заполняя собой весь магазин. Девочка-кассир пошла неровными красными пятнами, путалась в кнопках отмены, сканер в ее руках мелко дрожал. А вот дама, напротив, расправила плечи, словно наливаясь свежей кровью.

Я чуть расфокусировала зрение, вглядываясь в изнанку этой сцены.

Так и есть. Классический бытовой паразит, энергетический вампир, завсегдатай районных поликлиник и утренних автобусов. Только теперь я видела это не как смутную эзотерическую метафору, а предельно ясно — как дурно написанный текст с торчащими наружу гнилыми нитками.

От плеч женщины во все стороны тянулись полупрозрачные, мутно-серые жгуты, похожие на слепых прожорливых пиявок. Один намертво присосался к съежившейся кассирше, ритмично пульсируя и жадно глотая чужую панику. Второй жгут пока лениво шарил по воздуху, вылавливая из толпы острые занозы чужого раздражения.

Тут женщина резко обернулась ко мне, ища поддержки зала.

— Вы посмотрите, что делается! — выдохнула она, театрально всплеснув руками. — Набрали по объявлению, ни ценников, ни мозгов! Мы из-за нее тут до вечера стоять будем!

Свободный серый жгут радостно метнулся в мою сторону, целясь в солнечное сплетение. Он с размаху ударился о мой ментальный щит — и бессильно соскользнул с его сияющей гладкой поверхности. В моей голове не дрогнула ни одна мысль, осталась лишь глухая, кристальная тишина.

Слепая, наглая прожорливость этой тетки вызвала у меня исследовательский азарт, густо замешанный на раздражении. Одно дело — привычная грызня людей в очереди, и совсем другое, когда эта базарная пиявка лезет ко мне, затягивая время, пока в моей тележке тает мороженое.

Еще год назад я бы просто надела наушники, отгородившись от визга. Но сейчас, после инициации, проснулась память крови. Я просто увидела уязвимые места этих жгутов и поняла, как их выжечь. Знание всплыло из глубины само, требуя выхода.

Я сделала полшага вперед, вторгаясь в личное пространство женщины, и склонилась к самому ее уху.

Она приоткрыла рот для новой порции визга, но не успела.

— Свое жри, — произнесла я ровно. Голос прозвучал пугающе обыденно, но я намеренно вложила в него такую ледяную, спрессованную плотность, от которой дама инстинктивно вжала голову в плечи. — Чужим давись. Узлы рублю, корни сушу. Отсекаю.

Для окружающих это был лишь хамский шепот вполголоса. Но на тонком плане мои слова ударили тяжело и точно.

Хрясь.

Воздух между нами коротко, беззвучно лопнул. Я с удовлетворением увидела, как серые жгуты мгновенно ссохлись, оторвались от кассирши и осыпались грязным пеплом, не долетев до пола. Я оставила паразитке лишь один тонюсенький капилляр на спине — исключительно из гуманизма, чтобы она прямо тут, у кассы, не рухнула в обморок от истощения.

Женщина поперхнулась воздухом. Здоровый румянец мигом стек с ее щек, оставив серую, дряблую кожу. Она часто-часто заморгала, опустила взгляд на банку майонеза в своих руках с каким-то искренним недоумением, словно начисто забыв, как здесь оказалась и из-за чего кричала.

Вся ее боевая спесь испарилась. Не сказав больше ни слова, она дрожащими пальцами приложила карту к терминалу, сгребла покупки в охапку и медленно, шаркая ногами, побрела к выходу. Спина ссутулилась, вновь превратив ее в обычную уставшую тетку.

Очередь облегченно выдохнула, сбросив оцепенение. Я придвинула свою тележку к ленте. Кассирша, все еще сжимая в побелевших пальцах сканер, смотрела на меня огромными, блестящими от невыплаканных слез глазами.

— Ну вот, а вы расстраивались, — сухо, но беззлобно хмыкнула я, выставляя на черную резину мокрое ведерко. — Пакет нужен. И давайте побыстрее, пожалуйста. У меня мороженое тает.

Глава 2

Я тасовала колоду, неторопливо перебирая пальцами тяжелый глянцевый картон. Карты ложились в ладони с сухим, шелестящим звуком, напоминающим шорох палой листвы по асфальту. Изящные, пугающе-завораживающие иллюстрации Кроули, затейливая вязь символов. Безупречная полиграфия. Театральный реквизит. Но людям необходимы плотные бархатные портьеры и полумрак, за которыми якобы прячется тайна. Иначе они не поверят в чудо. И, что куда важнее, не заплатят за него.

Колода послушно разделилась надвое, и я на секунду замерла, прислушиваясь к себе. К этой новой, звенящей тишине внутри, от которой все еще немного кружилась голова.

До инициации кровь давила на меня так тяжело, что я инстинктивно сутулилась, пряталась в бесформенные, глухие свитера и не поднимала взгляда от тротуара. Чужие страхи, зависть и липкая тоска лились в меня несмолкающим потоком, заставляя запираться в своей квартире-раковине, лишь бы хоть на час отгородиться от гула мегаполиса.

А теперь мой разум напоминал темную, глубокую воду. Абсолютно гладкое зеркало. Чужие эмоции просто скользили по этой поверхности, не оставляя на ней ни единой ряби.

Всю эту неделю я заново пробовала город на вкус.

Во вторник на Патриарших Лера, с восторгом неофита заказав матчу на миндальном, щебетала о ретроградном Меркурии. Она гордо демонстрировала кулон с розовым кварцем, который непременно должен был очистить ее жизнь от присутствия бывшего парня. Я смотрела на гладкий, безжизненный камень, в котором подлинной магии было не больше, чем в бумажной салфетке на нашем столике, и мягко улыбалась. Раньше меня бы накрыло удушливой волной Лериной паники перед одиночеством. Сейчас же ее звонкий голос просто вплетался в звон посуды и фоновый гул кофейни, а я неторопливо пила свой эспрессо, наслаждаясь густой ореховой горечью на языке.

Пальцы привычно сдвинули старшие арканы.

В четверг был Парк Горького, вечно голодные утки у пруда и старик на соседней скамейке. Обычные прохожие огибали его по плавной дуге, сами того не замечая — невидимые нити вероятностей мягко искажались, уводя людей в сторону. Старый колдун. Редкая порода. Мужчины с даром всегда тяжеловесны, в них слишком много сырой земли, они не выносят неона и асфальта, предпочитая оседать в тихих пригородах. Этот, видимо, оказался в центре по нужде. Выцветшая, не по-летнему плотная штормовка, лицо, испещренное глубокими морщинами, словно древесная кора, и потертый брезентовый рюкзак у ног. Он поднял голову, безошибочно вычленил меня из толпы, скользнул по глазам тяжелым взглядом — и коротко, веско кивнул. Я ответила таким же едва заметным наклоном головы.

А в пятницу на «Чистых прудах» я застала кикимору. Вертлявая сухонькая старушка в сером пуховом платке шныряла в толпе, мелко перебирая узловатыми пальцами. И там, где она проходила, ткань обыденности давала трещины: у курьера внезапно рвался бумажный пакет с едой, студентка безнадежно путалась в проводах наушников, а респектабельный мужчина спотыкался на ровном граните и ронял телефон. Старушка жадно втягивала носом крошечные, колючие вспышки чужого раздражения и довольно шамкала тонкими губами.

Я просто стояла у колонны и смотрела. Они всегда были здесь, жили по своим негласным законам, делили с нами одни улицы и скверы. Но лишь теперь я могла позволить себе роскошь наблюдать за этой игрой, не рискуя стать ее частью.

Резкая трель дверного звонка вспорола тишину прихожей.

Я медленно выдохнула, отпуская воспоминания, и отложила карты на глубокий черный бархат скатерти. Привычным движением скользнула ладонями по бедрам, разглаживая прохладный изумрудный шелк брюк, хотя на нем не было ни единой складки.

Декорации расставлены. Зритель пришел.