- -
- 100%
- +
Трус не сможет выиграть в дуэли
Уже несколько дней в доме на Литейном вся прислуга ходила на цыпочках, чтобы не мешать молодому князю Неверовскому разбираться с записями в учётных книгах. В обычное время такими делами занимался Андрей Николаевич Неверовский, старый князь, но он уехал лечиться на воды поправить здоровье и бремя следить за хозяйством, легло на плечи сына. Управляющий же, словно почувствовав слабину, вознамерился пустить имение с молотка. Преступные намерения Счепана раскрылись, когда Неверовский младший, известный своими здоровыми мужскими влечениями оказался в постели молоденькой и пышнотелой Глафиры. После сладострастных минут блаженства девица словно на исповеди призналась в притязаниях Счепана и о его обещаниях увести её с собой на родину. И вот уже четвертые сутки Владимир Андреевич корпел над бумагами, пытаясь подсчитать убытки, нанесенные польским кровопийцей. Оторвать его от этого занятия могла только дуэль верного друга, Константина, и его просьба стать свидетелем того, как он продырявит сюртук графа Юрия Шувалова. Владимир с превеликим удовольствием проделал бы несколько дыр и в вороватом Счепане, но вызвать управляющего на дуэль было делом немыслимым, поэтому пришлось ограничиться кнутом и палками.
– Владимир Андреевич, барин! Вам коня подали. Вы предупредить велели, как подадут, – осторожно отворив двери, тихим голоском запела Гланя.
Отложив перо, Владимир оторвался от тетради, словно от пут, в которых барахтались его кровные деньги, утянутые пронырливым управляющим в тёмные омуты. Цифры плясали перед глазами, сплетаясь в нагло смеющуюся гримасу Счепана: тут недостача при продаже скота; там земля, отданная в аренду за бесценок; а вот и вовсе таинственная графа «прочее» – бездонная бочка, поглощающая львиную долю доходов и хранящая молчание, как сфинкс. Ярость вскипела в груди, но мужчина сдержал ее. Сейчас важнее было помочь Константину. Шувалов давно заслужил хорошей встряски, и если друг решил преподать ему урок с помощью пистолетов, то Владимир не мог отказать в поддержке.
– Хорошо, Глаша, я через минуту спускаюсь. Ступай, ступай, – нетерпеливо отмахнулся князь от служанки, отложив книгу и перо с чернилами.
Через несколько минут князь Неверовский скакал верхом на немолодой кобыле Бабочке – любимице Натальи Александровны, покойной матери князя. Пусть годы и оставили свой отпечаток на резвости лошади, но в сердце Владимира она оставалась символом светлого прошлого. Чуть менее трёх лет назад Бабочка ожеребилась, и Владимир возлагал большие надежды на молодого скакуна, Барса, который унаследовал от своей матери самые лучшие качества.
– Костя! – Владимир увидел вдали графа Сумарокова и, прищурив один глаз, весело цокнул языком: конь, пистолеты, верный друг и такое, щекочущее нервы развлечение, как дуэль – это всё, что требовалось для молодого офицера, чтобы стряхнуть с плеч бремя проблем.
– Здравствуй, Владимир! – хлопнул друга по плечу граф. – Про готовность оружия я не спрашиваю. Спросить, значит тебя обидеть. Лучше скажи, как Шувалов согласился на такую дистанцию? Он жаждет моей крови или ему не терпится умереть самому? – по губам Сумарокова скользнула фамильная плутовская ухмылка. – Не проиграл ли он случаем кругленькую сумму? Знаешь ли, умереть – не самый приятный способ избавиться от долгов.
– Мне думается, что известный нам обоим граф до некоторой степени труслив, но никак не может решить, что страшнее: жалкое бессмысленное существование, на которое он себя обрекает, или же страх смерти. Я даже не уверен в том, что ему когда-либо приходилось стрелять. Возможно, тебе сегодня придётся преподать урок графу. Но смотри, не продешеви, – Владимир от души посмеивался над графом Шуваловым и его нежной натуре, заботливо взращенной тетушками и кумушками.
Но как бы там ни было, а граф Юрий Иванович Шувалов, его секундант и врач оказались на условленном месте, раньше князя Неверовского и его друга. Владимир окинул их тяжелым взглядом.
– Теперь почти вся театральная труппа в сборе, – ухмыльнулся Сумароков, обратившись к Володе, – Взгляни на графа, это же готовый персонаж для Шекспира. Как там у него? «Словами раздраженья не унять, которое всегда ты возбуждаешь»? – громко продекламировал Сумароков, адресуя фразу Неверовскому, но при этом нагло глядя в глаза Шувалову.
– А мне вспоминается другое: «Cowards die many times before their deaths…»*, – так же обращаясь к Сумарокову, но достаточно громко, чтобы слова достигли ушей второго дуэлянта, ответил князь.
___________________________
* (англ.) – Трусы умирают многократно до своей смерти… (с) У.Шекспир
___________________________
– Вынужден с тобой не согласиться, друг мой, – улыбнулся Константин, – Шувалов кто угодно, но только не трус. – Граф не испытывал тёплых чувств к Юрию Ивановичу, но понимал, что не отдать должного противнику – всё равно, что самому забивать гвозди в крышку собственного гроба.
Шувалов действительно выглядел бледным и встревоженным, что-то в его осанке выдавало скрытое напряжение, но никак не панический ужас.
– Возможно, ты прав, – кивнул Неверовский другу. – Что ж тогда посмотрим, как этот «не трус» будет держать пистолет.
Владимир несколько раз хлопнул рукавицами, чтобы выгнать с них холод, который цепко хватал ледяными пальцами, пытаясь пробраться под кожу, в самое нутро, словно желая обратить кровь в студень. Холод порой бывает так же противен, как и некоторые личности, попадающиеся на пути. Граф Шувалов, конечно, не был из числа приятелей князя, но его общество можно было бы снести, если бы он порой не принимался рассуждать о любви, чести и дуэлях. Неверовский с трудом переносил людей, которые отвергали сей способ смыть позор свежей кровью, словно алой краской – для них честь была пустой звук, словно звон разбитого стекла. И сегодняшнее появление Юрия Ивановича князь воспринимал как появление шута на сцене уличного балагана – неуместное и жалкое зрелище. Порой в свои 25 мы бываем слишком не сдержаны к чужой мудрости, которая приобретается вместе с седыми висками. Костя, напротив, был серьезен, словно мраморный изваяние, и относился к сопернику с напускным уважением, что вызывало у Володи лишь презрительную усмешку, которую он, впрочем, старался скрыть под маской равнодушия.
– Господа, пора оставить разговоры о литературе и раз примирение невозможно, то следует приступить к делу, – вступил в разговор секундант Шувалова в котором Неверовский с удивлением узнал Феликса Юсупова.
«Что может быть общего у жаворонка с вороном?» – промелькнуло в голове Володи. Как этот юный, искрящийся жизнью князь Юсупов мог оказаться в друзьях чопорного и унылого Юрия Ивановича.
– Феликс, старина! Какими судьбами? Не думал, что у вас с графом Шуваловым найдутся общие интересы, кроме, разве что, музыки, – искренне удивился Владимир. Он всегда питал дружеские чувства к князю, который, казалось, излучал радость и позитив.
– Жизнь полна сюрпризов, князь, – ответил Юсупов с легким поклоном. – Юрий мой давний друг, и я не мог отказать ему в этой… затруднительной ситуации.
Сумароков фыркнул, но промолчал, демонстративно отвернувшись. Секунданты приступили к своим обязанностям. Наконец, дистанция была измерена, пистолеты заряжены, дуэлянты стояли на исходных позициях. Шувалов стоял, сжав губы в тонкую линию, его взгляд был устремлен в землю. Сумароков, напротив, выглядел расслабленным и уверенным, его взгляд сверкал озорством. Владимир наблюдал за происходящим с холодной отстраненностью. В воздухе повисло напряжение, которое можно было резать ножом. Даже Бабочка, обычно спокойная и флегматичная, занервничала, переступая с ноги на ногу.
Прозвучала команда, и оба дуэлянта подняли оружие. Прозвучал выстрел. И почти одновременно второй. Пуля Сумарокова лишь слегка задела рукав противника. Шувалов же был более точен – Костя вскрикнул и схватился за плечо, кровь быстро пропитывала камзол. Неверовский бросился к другу, пытаясь остановить кровотечение. Вслед за ним, спотыкаясь, бежал доктор.
– Я хоть попал? – побледневшие губы Константина сложились в едкую усмешку.
– Попал, Костя, попал, – хмуро ответил Владимир, под пальцами ощущалась горячая, липкая кровь. – Доктор, живо!
Врач принялся осматривать ранение. Лицо его было серьезным, но без паники:
– Рана не смертельная, но глубокая, – констатировал эскулап, прикладывая к ране тряпицу. – Пуля прошла навылет. Повезло, вам, граф. Но пару дней покоя вам не помешают. И никаких дуэлей в ближайшее время!
Владимир помог другу подняться и, придерживая его под руку, повел к коляске, которую предусмотрительно привёз доктор. Сумарокова усадили, а Неверовский вскочил на Бабочку.
– Я думаю, что все удовлетворены результатом? – Володя посмотрел на Шувалова. Лицо графа выражало облегчение и… испуг. Он всё еще держал пистолет в руке, словно не веря, что всё закончилось. – Поздравляю, граф, вы сегодня родились во второй раз, – процедил Неверовский сквозь зубы и, попрощавшись с Юсуповым, поскакал вслед за коляской с другом.
В голове князя роились мысли. С одной стороны, дуэль закончилась благополучно – Костя остался жив. С другой стороны, сам факт, что Шувалов попал, говорил о многом. Возможно, граф не так уж и труслив, как казалось. В груди мужчины зарождалось нехорошее предчувствие.
Мне так нужна твоя любовь
Владимир любил театр. Ещё при матушке, Наталье Александровне, у них был свой, небольшой крепостной театр, где на подмостках порой блистала и сама хозяйка. Наталья Александровна, одаренная музыкальностью, обладала приятным голосом, пусть и не отличавшимся особой силой. Со смертью матери любовь к театру только окрепла. Владимир, с сыновьей нежностью, хранил и оберегал всё, что напоминало о ней. Особую слабость князь питал к событийной драме с её терзаниями, исканиями и душевными муками. Она не обманывала, подобно комедии, не обещала, не манила, она была открыта, чиста и ранима, как младенец или девичья невинность…
– Прошу вас, Александра Андреевна, располагайтесь поудобнее, – князь помог молодой, если не сказать совсем юной, девушке войти в ложу. Вслед за ней, словно тень, вошла полная пожилая дама, с обрюзгшим серым лицом, давно потерявшем былую свежесть и привлекательность, приставленная к девице ради её благополучия и спасения.
– Князь, вы уж не забудьте, что обещали. Я непременно буду помнить и не позволю вам отступиться от обещанного, – прозвучал голос камеристки, недостаточно тихий, отчего на вытянутом личике Александры, напоминающем мордочку белки, вспыхнул румянец. Испугавшись, что её смущение будет замечено, она принялась торопливо обмахиваться веером, чем и выдала себя.
– Всенепременно, мисс Хартман, – с преувеличенным усердием заверил её Владимир и подмигнул Константину, которому на свою голову выпало счастье познакомиться с дальними родственниками князя Неверовского, настолько дальними, что они всем сердцем желали исправить эту досадную оплошность. Преследуя именно эти цели, юная девица славного семейства Бекетовых была сослана своей сердобольной матушкой в Малый театр в компании своей служанки и двух молодых офицеров. И хотя пожилая, и всё ещё мисс, Агнес Хартман вызывала в душе князя лишь презрение, как и её хозяйка, сама Александра Андреевна пробуждала в сердце Владимира жалость. Поэтому он предостерег друга, что не потерпит надругательства над юным кротким созданием. И хотя граф Сумароков не смог удержать язык от острот, которые вовсе не следовало слышать шестнадцатилетней девице, все упрёки и укоры за друга принимал на себя Владимир, который по твёрдому убеждению мисс Хартман, должен был распространить своё влияние не только на будущую супругу, но и на друзей, в противном случае, избавить себя от них.
Наконец, когда обе дамы уселись на свои места и раскрыли программки, чтобы всесторонне изучить их, Владимир смог сбросить со своего лица приторную улыбочку и с самым серьёзным видом обратиться к Сумарокову:
– Обещай мне, что в следующий раз, когда во мне взыграют родственные чувства и бес потянет меня навестить моих обожаемых родственничков, ты застрелишь меня раньше, чем я переступлю порог их дома, – Владимир скорчил кислую мину, наподобие той, что носила на своём сморщенном лице камеристка Александры. – Согласись, что у мисс Хартман просто бульдожья физиогномия, и если наш ангелочек Сашенька не решится сослать её в деревню, то её ждёт участь старой девы.
– К чему столь трагичные жертвы, Владимир? – Константин, словно ястреб, окинул взглядом Сашеньку Бекетову, признавая, что барышня довольно мила. – Но раз ты просишь, – взгляд его наткнулся на грозное лицо мисс Хартман, – что не сделаешь для друга!
Друзья могли бы ещё долго высмеивать пожилую даму, но вскоре на сцене началось представление: свет, погас, приглашая зрителей в потаенный мир, сотворенный актёрами на сцене. Тяжелый занавес раскрылся и раздался первый шквал аплодисментов. Актёры играли превосходно, без остатка отдавая себя на растерзание перу автора, повторяя судьбу его персонажей и Владимир с благоговением внимал им, стараясь уловить в каждой фразе и каждом жесте какой-то код, способный расшифровать его собственную жизнь.
– Какое же прелестное личико, – Костя кивнул в сторону молоденькой актрисы, и Сашенька, приняв слова на свой счёт, зарделась, словно роза на рассвете. – Ты знаешь, кто это? Стать – королевская! Грация – ангельская! Нужно послать за цветами, немедля!
Владимир с удивлением посмотрел на друга:
– Костя, неужели ты ещё не знаком с яркой звездой императорской труппы? Варвара Николаевна Асенкова несомненно блистательная актриса, но будь аккуратен, вокруг неё вьются толпы поклонников, в их числе и сам Император, – на последних словах Неверовского тронули за плечо и он, пытаясь унять раздражение повернулся к мисс Хартман.
– Владимир Андреевич, видите, как она смотрит, моя деточка, – камеристка кивнула в сторону своей подопечной и, с полминуты пожевав свои губы, с умилением добавила – Где сыскать душу, столь чуткую к чужой боли? А ведь это лишь игра и не более. Шутка разыгрываема на сцене! – Она, распаляясь, возвышала голос, и её причитания, подобно назойливому комару, начинали досаждать окружающим. Князь натянуто улыбнулся, давая понять, что он всецело оценил тонкую душу Александры и безмерно восхищен ею.
Но нить, связывающая два мира, оборвалась. Владимир изредка бросал усталый беглый взгляд то на сцену, то на зрителей, желая скорейшего окончания первого действия, чтобы иметь возможность покинуть театр и, отвезя двух дам до их дома, отправиться в какой-нибудь клуб, где можно будет вдоволь пить и проклинать чёртову немку с её чрезмерной навязчивостью. И князь непременно исполнил бы желаемое, если бы его взгляд случайно не наткнулся на тонкую фигуру и, пленённый красотой ангельского личика, не застыл на нём. Мужчина не мог сосчитать, сколько минут или мгновений он неотрывно следил за незнакомкой, пока вдруг неожиданно осознал это, а осознав, не смог бороться с желанием уловить её взгляд. Она же внимала актёрам на сцене и на её прелестном лице, словно сквозь призму отражались боль, страх, ненависть и любовь, разыгрываемые артистами. Владимир подумалось насколько они бездарны, как нелепа их игра, ибо все они не могли вобрать в себя ту палитру чувств, что скользила в чуть приоткрытых губах неизвестной ему дамы.
– Кто она? Ты её знаешь?! – словно в горячке, торопливо и настойчиво спросил Неверовский Сумарокова, указывая ему на ложу, располагающуюся по правую руку. В груди князя поднималось волнение, и он отчаянно боялся услышать от Константина отрицательный ответ.
Константин проследил за взглядом друга, и на его лице появилось лукавое выражение.
– Должен признать, вкус у тебя отменный, друг мой. Это герцогиня Мария Васильевна Стрелицкая, урождённая Каменская, с супругом Михаилом. Дама с тонкой и поэтической душой. Я с её братом дрался на дуэли. До сих пор помню, как он свалился в реку. Может этой причине он и пошёл во флот? – Костя усмехнулся, предаваясь воспоминаниям, но тут бесцеремонно ворвался голос камеристки.
– Владимир Андреевич, сегодня вы непременно должны разделить с нами трапезу! Елизавета Григорьевна наказала мне…
– Агнесс Николаевна… – Сумароков попытался вставить слово, сохраняя подобие спокойствия, но тут Владимир посмотрел на камеристку тем самым тяжелым взглядом, который мог пригвоздить почти всякого к полу и заставить того проглотить свой собственный язык:
– Оставьте эти речи для другого. Я не женюсь на вашей Сашеньке! – отчеканил князь. – После театра я прикажу подать вам карету, а если вам угодно, то и в антракте.
Бедная Сашенька, брошенная матерью на съедение алчных и порочных мужчин, не могла не слышать слов князя, разящих, как удар кнута. Она сидела, едва дыша, голова её поникла, словно сломанный цветок, растоптанный равнодушными людьми. Мисс Хартман хотела было броситься в бой, но в глазах Владимира читалось такое ледяное презрение, что ее решимость тут же померкла. Застигнутая врасплох, она лишь пробормотала что-то невнятное и отвернулась, с ненавистью озираясь на князя.
Сумароков, наблюдая за разворачивающейся драмой. Он знал друга, как облупленного: тот был способен на порывы благородства, но не выносил давления. Володя, словно загнанный зверь, искал выход из клетки светских приличий, и герцогиня Стрелицкая стала для него манящим миражом свободы.
Первое действие завершилось, и зрители потянулись в фойе – всюду потекли пёстрые, сверкающие драгоценными каменьями, струйки людей, готовых слиться в единое море светской суеты. Но не их искал Владимир, его взгляд с жадностью дикого зверя вгрызался в толпу, чтобы снова увидеть Марию. Он остро чувствовал необходимость заглянуть в её глаза, чтобы увидеть какие чувства всколыхнула в ней пьеса. Нет, она не была ослепительной красавицей, в ней не было кричащего лоска, в ней всё было больше и глубже… Он чувствовал, как его сердце, словно птица в клетке, рвётся навстречу незнакомке.
«Я прошу вас не жужжать над самым моим ухом, иначе я вас прихлопну как назойливую муху!» – князь обреченно следовал за огромным, тучным облаком, коим являлась Агнесс Хартман, которая в своем гневе раздулась, словно тесто на дрожжах, и казалась необъятной.
– Если моё общество вам в тягость, – почти не скрывая своего раздражения процедил князь, – то я с величайшей радостью избавлю вас от своего присутствия.
От этих слов камеристка вспыхнула, как бочка с порохом, и, не обращая внимания на любопытные взгляды, разразилась тирадой о том, что перед ней предстал низкий, подлый человек, изверг, опозоривший честное имя семьи, и… прочее, прочее. Выговорившись и вконец устав, она, казалось, готова была плюнуть Неверовскому в лицо и обрушить на него грозное проклятие, когда тонкой души Александра, не выдержав этого позора, бросилась к лестнице, прикрывая веером пунцовые щеки. Мисс Хартман кинулась следом за своей подопечной.
– Владимир, ты… – Костя укоризненно посмотрел на друга. – Тебе не стоило…
– Я знаю! – коротко бросил князь, стерев с лица насмешливую маску. В эту секунду он осознал, что, возможно, именно сегодня, в эту самую минуту он поселил в молодой девичьей душе зерно ненависти, которое когда-нибудь прорастёт и тогда она будет мстить всем мужчинам за своё унижение и позор. – Вечером я непременно помолюсь за её загубленную душу.
Владимир одернул рукава своего мундира и окинул взглядом толпу, с любопытством пожиравшую его и Константина глазами.
– Господа, я к вашим услугам, – поприветствовал Неверовский публику, чуть склонив голову, и улыбнулся той самой многозначительной язвительной улыбкой, которую опасались его недруги и боготворили дамы.
– Хватит разыгрывать комедию на потеху толпе, – остановил его Константин, – лучше обрати своё красноречие в комплименты. Я нашел твою музу.
И граф, уверенным шагом двинулся к тесному кружку, которым были окружен герцог Стрелицкий и его супруга. Последовали фразы, которые выражали взаимную радость от приятной и неожиданной встречи, а затем представление хорошего друга, боевого товарища и блестящего офицера, князя Владимира Андреевича Неверовского. Вот тут-то князь, наконец, смог увидеть искры в глазах молодой герцогини и с трепетом в сердце, касаясь губами её руки.
– Я несказанно рад нашему знакомству, – произнес Владимир, смотря на Михаила Альбертовича, но обращаясь только к Марии Васильевне. Сквозь тонкую ткань перчатки пробежал разряд – князь Неверовский пылал внутренним огнём.
Вблизи герцогиня была еще более очаровательной. Она казалась хрупкой мечтой, явившейся на землю лишь на мгновение. Изящный овал лица, точёный подбородок, соблазнительный изгиб ключиц. Губы цвета алой розы манили, как запретный плод. Но более всего князя пленили глаза – огромные, серые, хранившие в себе сияние лунного света и сверкание звёзд. В её облике воплотилась неземная чистота и невинность, и она казалась ангелом, случайно опустившимся на грешную землю, существом столь совершенным, что не могло знать о пороках и страданиях бренного мира.
– Очень рада, князь. Друзья Константина и мои друзья. Прежде он о вас не говорил, хотя, верно, стоило бы – сколько похвал в адрес одного человека! – В глазах женщины мелькнуло что-то похожее на испуг, но тут же сменилось любопытством
Герцог Стрелицкий, человек степенный и малоразговорчивый с безукоризненной холодностью отделывался от воодушевлённых излияний Константина краткими фразами, словно от назойливых мух. Мария же, словно загнанная птица, трепетала в сети волнения, выплескивая бессвязные фразы:
– Как вы познакомились с графом? И давно ли?.. Как вам Москва?.. А что же служба?.. Правда ли, что в столице с каждым годом дают всё больше балов? – Улыбка, тающая на губах, то вспыхивала звездой, то гасла, словно искра, но опущенные глаза, словно верные стражи, так и не выдали собеседнику смятение её души.
«Этот взгляд… – подумал Владимир, – он как тихий омут, в котором тонут самые смелые надежды и самые горькие разочарования».
Он, словно зачарованный, не мог отвести глаз с герцогини, улыбка играла на его губах. Он внимал каждому и досадовал, что это всего лишь банальные фразы, которыми начинается любая светская беседа. Князь терпеливо отвечал и в его ответах содержалось годами выверенное количество слов, ровно столько, чтобы не обидеть собеседника молчанием и не надоесть ему скучным перечислением фактов.
– Костя, что скажешь? Верно ли, что в столице всё больше предпочитают веселье? – переадресовал он последний вопрос другу, ощущая на себе тяжелый, усталый взгляд Михаила Альбертовича. Владимир смело встретил этот безмолвный вызов, читая в глазах герцога тихий покой, который, словно мраморная плита, давил своей незыблемой уверенностью. С первого же мига Владимир угадал в герцоге тот тип мужей, что отчаянно желают найти в своей супруге пламя, способное растопить лёд его рациональности, но невольно сковывающего его в непроницаемый панцирь из здравых суждений, правил и аксиом. Пламя тлеет, задыхается и, наконец, гаснет, а женщина чахнет, страдая от неясного чувства своей неполноценности.
«Наверняка он и не подозревает, сколь страстно она может любить и ненавидеть», – подумал Владимир, и, ответив герцогу легкой, ироничной усмешкой, вернулся к разговору.
– Весь свет замер в ожидании главного события этого года – бракосочетания великой княжны Марии Николаевны. Тожество обещает быть нескромным и до головокружения пышным. Можете себе вообразить, кругом видны признаки всеобщей лихорадки, первые модницы России уже сейчас готовы разорвать друг друга из-за шляпки или кружева. В общем, свет сошел с ума, а мы с Константином бежали в Москву, не желая пуститься вслед за толпой в эту суету. Москва дышит иначе, здесь даже мысли текут по-другому.
Владимир говорил не для герцога, не для Сумарокова, а только для неё – для Марии, чьи глаза ловили каждое его слово, словно драгоценные жемчужины. Его сердце словно накрыло лёгкой тёплой ладонью. Неверовский чувствовал, как между ними возникает невидимая нить и позволил себе задержать взгляд на Марии Васильевне. Она не смотрела на него, пряча глаза в тени густых ресниц, но сейчас ему этого и не требовалось. Это случится позже, позже он обязательно окунётся в омут этих глаз, в надежде отыскать тот потаённый огонь, что тлеет в её сердце и не желает являться миру.
– В Москве действительно дышится легче, – кивнула Мария, вторя словам князя, – Петербургу я многим обязана, – она бросила выразительный взгляд на мужа, который накрыл тонкие пальцы супруги своей ладонью, сплетая их в неразрывный узел. – Но сердце мое принадлежит Москве.