- -
- 100%
- +
Глава
Вероника
Если бы я знала, что грязное белье мужа приведет меня к самому большому разочарованию в жизни, никогда бы в его шкаф не полезла...
У нас сегодня завал. В коридоре уже ожидают три пациентки с жалобами на боли, а регистратура, судя по гулу, забита под завязку. Каждая минута на счету.
В кабинете мужа пусто. Тишина давит на уши, а воздух... какой-то спертый, чужой. Я морщу нос, пытаясь идентифицировать запах. Пахнет духами. Дорогими. Приторно-сладкими, с нотками ванили. Этот запах липнет к нёбу, вызывая легкую тошноту.
Здесь обычно так не пахнет, но я отмахиваюсь от мыслей. Мало ли кто заходил. Главврач, завхоз, медсестры. Хотя наши медсестры душатся чем-то с рынка, но ладно.
Подхожу к шкафу, на автомате собираю рубашки. Они пахнут Стасом, больницей, усталостью. Мой родной запах. На столе, среди бумаг и историй болезней, стоит стакан из дорогой кофейни. На его белом боку красуется яркий, почти вызывающий след темной помады. Вишневый. Я на секунду зависаю, глядя на этот след. Моя помада светлая, персиковая.
Интересно, кто из наших девчонок стал красится так ярко? Нина из реанимации? Нет, у неё вечно бледные губы. Анестезиолог Лена? Та вообще бесцветная.
— Наверное, кто-то из пациенток, — беру стакан и бросаю его в ведро, чтобы не мозолил глаза. Спускаюсь вниз.
В регистратуре столпотворение. Очередь извивается змеей. Я подхожу к стойке, к нашим уставшим девочкам.
— Помочь?
— Да нет, спасибо, Вероника Игоревна. Мы сами как-нибудь. Нам же не впервой, — отвечает Валентина Петровна, поправляя очки.
Я киваю, иду к стопке с карточками и начинаю листать, чтобы выбрать нужные для вечернего обхода. Краем глаза цепляю яркое пятно. Среди серо-белой массы халатов и курток стоит девушка в коротком платье, на шпильках, с волосами, уложенными так идеально, словно она только что из салона красоты, а не с улицы. На плечах короткая шубка.
Таких в нашей больнице не бывает. Такие лечатся в платных клиниках, в центрах пластической хирургии. В центре Москвы, в конце концов. А не толкаются в очереди в государственной больнице.
Она подлетает к окошку, цокая каблуками.
— А Станислав Эдуардович Самойлов скоро освободится? — голос капризный, с требовательными нотками. — Я была в его кабинете, но его там нет.
Сердце пропускает удар. Я замираю с историей в руках, делая вид, что читаю.
— Он на операции. Она скоро закончится. А вы по записи? — Валентина Петровна, как всегда, строга.
Девушка морщит идеальный носик.
— Нет. Я не записывалась. Но мне очень нужно.
— Всем нужно, если вы не заметили, — бросает она, глядя на очередь за спиной этой женщины.
— Ничего страшного. Я по личному вопросу, так что подожду.
— А по какому вопросу? Если вам нужна личная консультация, то только по записи, — Валентина Петровна сверлит её взглядом поверх очков.
— Мне по женской части, — девушка стреляет глазами в сторону.
— По женской части? — Валентина Петровна поворачивает голову в мою сторону. — Так вам по женской части к гинекологу надо. Вот наш гинеколог, Вероника Игоревна. Можете прямо сейчас к ней записаться. А Самойлов — хирург. Он с женскими проблемами не поможет.
Девушка нетерпеливо поправляет волосы, накручивая локон на холеный палец с маникюром.
— Нет, — отрезает она. — Мне нужен именно Самойлов. По личному вопросу.
В этот момент до меня долетает волна запаха. Тот самый. Ванильный. Сладкий, тяжелый, липкий.
Так вот чей стакан. Чей запах. А я уже напридумывала себе бог знает что про медсестер. Стыдно-то как. Успокойся, Вероника. Просто пациентка. Красивая, ухоженная, но пациентка.
Я врезаюсь в неё взглядом. Дорогая сумка через плечо, идеальная кожа, макияж, которому позавидует визажист.
В голове проносится вихрь мыслей.
Может, она хотела попасть к пластическому хирургу? Губы накачаны, скулы острые. Она явно знает толк в красоте. А Стас у нас хоть и заведующий отделением, но все же хирург. Или...
Живот. Я смотрю на её плоский живот, обтянутый трикотажем. Или она беременна и хочет… Тогда ей точно к гинекологу. Так зачем ей хирург? Почему именно он?
Она, словно чувствуя мой взгляд кожей, медленно оборачивается. Её глаза проходятся по мне цепко, с ног до головы. По моему халату, по синей униформе, по удобным балеткам, по пучку на затылке, из которого выбились непослушные пряди.
В её взгляде усмешка. Чуть заметная, но оттого ещё более обидная. Уголки губ приподнимаются в снисходительной улыбке. Она смотрит на меня, как на пустое место. И молча отворачивается обратно к окошку.
Меня будто кипятком ошпарило. Щеки вспыхивают. Я комкаю в руках истории болезней, бумага жалобно хрустит. В груди разрастается что-то холодное и липкое, как тот самый запах.
— Он будет на операции еще полчаса точно, — бубнит Валентина Петровна. — Ждать будете?
Девушка эффектно цокает каблуками и, не прощаясь, плывет по коридору, оставляя за собой шлейф ванили.
Я стою как вкопанная. Почему она ищет его по личному вопросу? Что у них может быть личного?
Стас всегда востребован, но чтобы к нему в кабинет ломились вот так нагло. Без записи. Да еще и такой расфуфыренной кукле. Что интересно ей понадобилось узнавать у него наедине?
Глава 2
Вероника
Валентина Петровна провожает взглядом эту женщину и шумно выдыхает, снимая очки.
— Ну и фифа, — фыркает она, протирая линзы. — Вроде совсем молодая, а дерзкая. Вероника Игоревна, а вы не знаете, что за девица мужа вашего ищет? Пришла, как к себе домой. Требует еще что-то. Знает, где кабинет его.
Я все еще сжимаю истории болезней так, что пальцы немеют. В груди противно ноет.
— Не знаю, Валентина Петровна, — мой голос звучит сипло. — Может, рекомендации какие-то от знакомых? Мало ли.
— Да не скажи, — она качает головой, и в ее глазах мелькает что-то, отчего мне становится не по себе. — Ты же видела её. Такая... холеная. И еще эта фраза про женскую часть. Того и гляди беременная пришла. Да вот только я не припомню, чтобы Станислав Эдуардович специализацию гинеколога получал. Или я что-то упустила?
— Тогда и я упустила, — выдавливаю из себя улыбку. — Я пойду. У меня там пациенты в палатах ждут обхода.
— Хорошо, спасибо, Вероничка, что сама забежала за картами, — она машет рукой, возвращаясь к бумагам. — Времени вообще нет.
Я киваю и иду в сторону своего отделения. Ноги несут сами, а в голове пустота и звон. Только одно цепляется за сознание:
По женской части…
Коридор моего отделения встречает привычным запахом хлорки и лекарств. Обычно это успокаивает, настраивает на рабочий лад. Но не сегодня.
Впереди, у поста медсестер, кучкуются медсестры. Лена, Надя, молоденькая Катя из процедурной. Они о чем-то шепчутся, голова к голове. Я еще издали вижу, как Катя оживленно жестикулирует. А когда мои шаги начинают гулко отдаваться в тишине коридора, они резко замолкают. Словно ножом обрезало.
До меня долетает обрывок фразы, брошенный на скорости в тишину:
— ...да нет, я своими глазами видела...
И тишина. Гробовая.
Я подхожу ближе. Девчонки синхронно утыкаются в бумаги, делая вид, что заполняют карты. Надя низко склоняет голову, Катя краснеет до корней волос, Лена старательно выводит ручкой круги на полях.
Внутри все сжимается в тугой узел. Я останавливаюсь напротив поста. Смотрю на них. Они меня игнорируют. Слишком старательно. Это хуже, чем если бы они просто поздоровались..
— Что случилось? — мой голос звучит резче, чем я планировала. — У меня спина грязная?
Надя, старшая медсестра, поднимает глаза. Она краснеет пятнами, как школьница, которую поймали за списыванием.
— Да нет, Вероника Игоревна, — мямлит она, теребя край халата. — Показалось вам.
— А что именно мне показалось? Что вы шепчетесь и замолкаете, когда я подхожу?
Тишина. Три пары глаз смотрят в пол, на стены, на бумаги. Куда угодно, только не на меня.
— Мы просто... обсуждали новые назначения, — Лена вступается, но голос у нее дрожит. — Ничего такого.
Я смотрю на них еще пару секунд. В груди разрастается противное липкое чувство. Мне врут в глаза, и мы все это знаем. Но не могу же я трясти из них правду силой. Я разворачиваюсь и иду к себе, чувствуя спиной их взгляды.
Захожу в кабинет, закрываю дверь. Сажусь за стол. Передо мной стопка историй болезни, но буквы плывут. Я смотрю в одну точку и вижу только ее… ту женщину. Ее усмешку. Ее идеальную укладку.
Теперь ее запах преследует меня. Он въелся в ноздри, кажется, даже мои волосы им пропахли.
Пытаюсь работать. Читаю диагноз одной пациентки, перечитываю три раза и не понимаю ни слова. Миома матки. У кого-то миома, а у меня муж, которого ищут шикарные женщины в мини.
Беру ручку. Она дрожит в пальцах. Кладу её. Сжимаю ладони в кулаки, чтобы прекратить эту дрожь. Не помогает.
Я смотрю на часы. Прошло всего пятнадцать минут? Господи, как медленно тянется время.
В голове крутится одна и та же мысль, как заезженная пластинка: Почему она ищет его? Зачем он ей? Я начинаю придумывать варианты, один нелепее другого. Может, это его бывшая пациентка? Может, он спас ей жизнь, и она пришла поблагодарить? Но зачем тогда этот тон? Этот странный взгляд в мою сторону?
А если... если она не бывшая пациентка?
Желудок скручивает спазмом. Меня мутит. Я встаю, подхожу к кулеру, наливаю стакан воды. Пью жадно, вода ледяная, но легче не становится.
Через полчаса не выдерживаю. Надо выйти. Надо увидеть людей, отвлечься. Может, это просто паранойя? Может, у меня ПМС, и я все драматизирую? Это же мой муж. Мой Стас. Мы с ним столько лет вместе.
Выхожу в коридор. Иду к посту. И снова слышу.
Теперь девочки даже не пытаются скрываться. Видимо, думают, что я сижу в кабинете. Шепот громкий, отчетливый, злой.
— ...да она уже приходила к Самойлову. Я сама видела, — это голос Кати, молоденькой. — Такая фифа, вся из себя. На шпильках, при макияже.
— Ага, — вторит Лена. — И не в первый раз. Я еще на прошлой неделе видела, как она из приемного покоя выходила, когда его смена заканчивалась.
— Да ну? — ахает Надя.
— Вот тебе и ну. Мужики они такие... Особенно когда жена целыми днями на работе. Скучно им становится.
Я замираю за углом. Меня словно парализовало. В ушах стучит кровь так громко, что я боюсь, они услышат. В груди пожар. Щеки горят огнем. Меня нет. Я превратилась в один сплошной обнаженный нерв.
Каждое их слово, как пощёчина. Как плевок в душу. Они обсуждают меня. Мою жизнь. Мой брак. С жалостью? С насмешкой? Им-то что за дело до этого?
Я появляюсь перед ними бесшумно, как призрак.
— О ком это вы говорите?
Глава 3
Вероника
Тишина. Гробовая. Катя открывает рот и закрывает, как рыба. Лена бледнеет. Надя подскакивает на стуле.
— Вероника Игоревна, — лепечет Надя, — да ерунда. Мало ли кто к нашим докторам приходит. Пациентки там, знакомые...
Нашим докторам. Она сказала во множественном числе. Значит, это система? Значит, это норма, что кто-то то и дело приходит на личные приемы?
Земля уходит из-под ног. Коридор начинает покачиваться. Я хватаюсь за край поста, чтобы не упасть.
— Пациентки, — повторяю я эхом. Голос чужой, безжизненный. — Да. Конечно. Пациентки.
Я хочу верить. Я должна верить. Иначе пропасть. Иначе зачем я здесь? Зачем я стираю его рубашки? Зачем я жду его по вечерам? Зачем я люблю его?
Но та усмешка... тот взгляд с ног до головы.... Та женщина, которая смотрела на меня и видела пустое место. Насекомое под ногами.
Я резко разворачиваюсь и иду к выходу из отделения. Не знаю, куда. Просто иду.
— Вероника Игоревна! — слышу вдогонку. Голос женский, властный. Я оборачиваюсь.
Из двери заведующей моего отделения выглядывает Татьяна Сергеевна. Наш глав.врач. Она смотрит на меня поверх очков.
— Вероника Игоревна, я слышала, что вы меня искали с утра? — голос строгий, официальный. — Я освободилась. Давайте поднимемся в мой кабинет и поговорим.
Искала. Да. Утром. Казалось, в прошлой жизни. Когда мир еще не развалился на куски и я не думала о том, что запах ванили может быть ядом.
Я сглатываю ком в горле. Киваю.
— Да, искала. Простите, закрутилась. Иду.
Перед ее кабинетом я на секунду замираю, прижимая ладони к пылающим щекам. Глубокий вдох. Выдох. Та девушка, шепот медсестер, усмешка. Всё нужно затолкать поглубже, в самый дальний ящик сознания. Сейчас я врач-гинеколог Вероника Игоревна, и у меня разговор с начальницей.
— Вероника Игоревна, заходите, — раздается строгий голос Татьяны Сергеевны.
Я открываю дверь и захожу в царство порядка и стерильной чистоты. Она сидит за столом, как всегда уверенная, подтянутая, в идеально накрахмаленном халате. Седые волосы уложены в аккуратную прическу. Она смотрит на меня поверх очков, и от этого взгляда у бывалых медсестер поджилки трясутся. Но я не боюсь.
— Вероника Игоревна, присаживайтесь, — кивает она на стул. — Я вас слушаю. Вы хотели поговорить о чем-то?
— Татьяна Сергеевна, я, можно сказать, по личному вопросу. Не по работе, — выпаливаю на одном дыхании. — Мне нужно... можно Станислава Эдуардовича на завтра отпросить? По семейным обстоятельствам.
Татьяна Сергеевна приподнимает брови. И этого достаточно, чтобы я почувствовала себя неловко. Обычно ни я, ни он не просят о таком. А тут я еще и прошу за мужа, а не за себя.
— По семейным? — переспрашивает она, и в голосе проскальзывает любопытство. Татьяна Сергеевна знает нас со Стасом довольно давно. — А что случилось, Вероника?
— У меня…, — я запинаюсь, чувствуя, как щеки снова розовеют. Глупо, конечно, стесняться своего дня рождения в тридцать пять лет. Но когда говоришь об этом вслух начальнице, почему-то становится неловко. — У меня завтра день рождения. Тридцать пять лет. Я хотела, чтобы мы провели этот день вместе. Я понимаю, что у него плановые операции, обязанности, но, может, его можно заменить кем-то?
Татьяна Сергеевна смотрит на меня поверх очков пару секунд, и ее строгое лицо искажается гримасой сомнения и какого-то сочувствия.
— Вероника Игоревна, — говорит она мягко, — Станислав Эдуардович уже отпросился. Разве вы не в курсе его планов?
Я замираю. Сердце пропускает удар. Когда он успел отпроситься? Почему не сказал мне?
— Он еще вчера заявление написал, — продолжает она, и в ее глазах мелькают теплые искорки. — Сказал, что сюрприз какой-то готовит. Столик в ресторане заказал, в спа-отель после ужина хотел вас отвезти. Молодец какой! Редко сейчас мужья так о женах заботятся.
У меня от сердца отлегло так резко, что на мгновение потемнело в глазах. Теплая волна разливается по груди, щекочет изнутри, подступает к горлу сладким комом. Он помнит.
Он не просто помнит. Он готовит сюрприз! Столик в ресторане, спа-отель... Откуда он узнал, что я мечтала об этом? Кажется, я обмолвилась как-то об этом, когда смотрела какое-то видео в соцсетях, а он запомнил. И, скорее всего, та девушка внизу… наверное она организатор. Она помогает ему.
— Правда? — выдыхаю я, и голос звенит, как натянутая струна. — Спасибо большое, Татьяна Сергеевна! Огромное спасибо!
Вылетаю из кабинета, как на крыльях. Дверь за мной захлопывается, и я прислоняюсь спиной к стене в коридоре, прижимая руки к груди. Сердце колотится, как сумасшедшее, но теперь это не страх, не тревога, а чистая, незамутненная радость.
Он помнит! Он готовит сюрприз!
А я, дура, полчаса назад готова была повесить на него всех собак, расплакаться из-за какой-то фифы с ванильным запахом и поверить больничным сплетницам. Стыдно-то как! Хорошо, что не натворила глупостей и не устроила скандал.
И тут меня осеняет. А что, если я тоже сделаю сюрприз? В ответ. Не буду ждать завтра, не буду сидеть и куковать одна, перебирая в голове дурацкие мысли. Я приду к нему сама. Мы вместе поедем домой. Я покажу, что я тоже о нем думаю.
Решено.
Смотрю на часы. До конца его смены еще есть время, но если я потороплюсь, мы можем уехать пораньше. Я быстро заканчиваю с пациентами. Кого не успела осмотреть, перенаправляю к коллеге. Переодеваюсь в раздевалке, натягиваю джинсы и легкий свитер. Не наряд, конечно, не шпильки и не мини, но хотя бы не халат. Распускаю волосы, трясу головой, чтобы они улеглись. Смотрю на себя в зеркало. Из отражения на меня смотрит женщина с разрумянившимися щеками и блестящими глазами.
Неплохо. Для моего возраста вообще шикарно. А для человека, который отработал напряженную смену, вообще идеально.
Выбегаю на улицу. Февральский воздух ударяет в лицо, и я глубоко вдыхаю, наслаждаясь свободой. Через дорогу от нашей больницы есть маленькая кофейня, где мы со Стасом иногда берем кофе по дороге домой. Там варят его любимый латте с карамелью.
Забегаю в кофейню. Внутри тепло и пахнет корицей. Я заказываю два больших латте с карамелью. Девушка за стойкой улыбается. Я расплачиваюсь и ловлю себя на мысли, что руки дрожат. От предвкушения. От счастья.
Выхожу на улицу и тут же понимаю, что совершила ошибку. Ветер усилился, волосы лезут в лицо. Держать два горячих огромных стакана кофе неудобно. Я пытаюсь пригладить непослушные пряди.
Надо было взять подставку. Всегда, всегда надо брать подставку, но я вечно отказываюсь, думая, что донесу так. А теперь кофе рискует опрокинуться, пока я поправляю волосы.
— Вот же, — шепчу я, пытаясь нажать кнопку лифта в больнице.
Лифт приезжает, но как назло, ползет медленно. Я втискиваюсь в кабину вместе со своим хрупким грузом, прижимаю стаканы к груди, чувствуя, как тепло просачивается сквозь свитер. Пахнет кофе и карамелью. Вкусно. Уютно. Почти как счастье.
На третьем этаже, где хирургия, я выхожу. Коридор пустой и тихий. Странно. Обычно в это время уже начинается вечерняя суета: медсестры бегают с анализами, врачи заполняют карты перед уходом. А сейчас здесь ни души. Тишина стоит такая, что слышно, как гулко стучит мое сердце.
Наверное, все на планерке.
Иду к кабинету мужа. Мои балетки мягко ступают по линолеуму. Я уже предвкушаю его лицо, когда он увидит меня. Сначала удивится, потом обрадуется. Мы выпьем этот кофе прямо здесь, в кабинете, как в старые добрые времена, когда только начинали встречаться и он работал сутками, а я приносила ему еду в контейнерах.
Подхожу к двери.
Толкаю ее вперед, чтобы войти, и вдруг замираю. Дверь закрыта, а из-за нее доносятся звуки.
Приглушенные. Сдавленные.
Женский всхлип. Прерывистое дыхание. А потом мужской рык. Глухой, низкий, звериный. Такой я слышала только в спальне. В нашей спальне.
Я стою, превратившись в соляной столб. Стаканчики с кофе застыли в руках. Тепло, исходящее от них, больше не кажется уютным. Оно обжигает ладони, но я не чувствую боли. Я вообще ничего не чувствую, кроме звенящей пустоты в голове.
Там. За дверью. Мой муж.
Женский всхлип повторяется. Теперь громче.
Я должна войти. Должна распахнуть эту дверь и посмотреть им в глаза.
Должна закричать, бросить стаканы ту, кто стонет там, в его кабинете.
Но я не могу пошевелиться.
Руки онемели. Ноги приросли к полу. В ушах гул крови. А в груди огромная ледяная пустота. Туда, где только что плескалась радость и предвкушение, рухнула черная дыра.
Секунды тянутся, как смола. Я слышу каждый вздох за дверью. Каждое движение. Мой мозг услужливо рисует картинки, от которых хочется выколоть себе глаза.
Кофе в стаканах остывает. Я чувствую, как по спине пробегает холодок.
Перед глазами возникает та девушка. Ваниль. Шпильки. Мини. Идеальная укладка.
А я поверила в сюрприз. Неслась сюда с кофе, как девчонка на первое свидание. Я, которая час назад корила себя за дурацкие мысли и радовалась, что он помнит про мой день рождения, теперь стоит у его кабинета и не знает, что делать.
Он помнит. О да, он помнит. Только отмечать он собрался, видимо, не со мной. Да и ресторан со спа-салоном, скорее всего, не для меня.
Глава 4
Вероника
Сзади, за спиной, продолжается жизнь. Пациенты, медсестры, которые снова будут шептаться. А впереди дверь, за которой рушится мой мир.
А я все стою. И не могу шагнуть ни туда, ни обратно.
Я стою в коридоре, и каждая клетка моего тела кричит. Но этот крик беззвучный, он заперт где-то внутри, в горле застрял ком размером с кулак. Руки, ноги, губы все онемело. Только сердце колотится где-то в висках, глухо и часто, как барабан перед казнью.
За дверью снова всхлип. Теперь протяжный, почти счастливый. У меня внутри все переворачивается.
Я должна уйти. Должна развернуться и сделать вид, что я ничего не слышала. Сохранить лицо. Сохранить достоинство. Сохранить остатки брака, который только что рассыпался в прах за этой пластиковой дверью.
Но ноги не слушаются. Они словно приросли к полу, к этому месту, где я была счастливой дурой с горячим кофе в руках.
Мысль приходит внезапно, острая, как скальпель:
А если это не он? Если я ошиблась?
Глупо? Да, безусловно, но мозг старается хоть как-то защитить меня. Спасти от боли, которая может меня убить.
Звуки такие однозначные... но мало ли. Я должна увидеть все собственными глазами.
Может, у них пациентка в истерике? Может, кого-то тошнит? Может, там правда совещание, а я наслушалась больничных сплетен и теперь готова повесить на мужа измену из-за какого-то кофе и запаха духов?
Да. Точно. Я схожу с ума. Я параноик. Мне нужно проверить. Убедиться. А потом принимать решения.
Я разворачиваюсь и иду к посту медсестер. Шаг. Еще шаг. Стаканы с кофе все еще в руках, пальцы свело судорогой, но я не могу их поставить. Они держат меня. Эти стаканы, это моя опора.
Пост медсестер пуст. Только одна дежурная сидит и что-то пишет. Увидев меня, она вздрагивает и краснеет. Так краснеют, когда знают то, чего не знаешь ты.
— Привет, — мой голос звучит ровно. Слишком ровно. Ледяное спокойствие. — У Станислава Эдуардовича совещание? Кто-то есть в его кабинете?
Она переводит взгляд куда-то мимо меня. На стену. На пол. На свои руки.
— Я... я не знаю, Вероника Игоревна, — мямлит она. — Вроде в расписании нет ничего такого. Но он просил его не беспокоить. Может, внеплановое?
Просил не беспокоить. Конечно, просил. Чтобы никто не помешал его внеплановому совещанию.
— Тогда кто там? С ним в кабинете, — спрашиваю я, пока внутри все сжимается в тугой узел. Я уже знаю ответ. Но должна услышать подтверждение.
— Не знаю, — она пожимает плечами, но глаза бегают. — Я не видела никого.
Врет. Она все видела. Она знает с кем он зашел в свой кабинет.
Я делаю глубокий вдох. В груди холодно, как в морозильной камере.
— Дайте мне ключ от его кабинета, — говорю я. — Запасной.
Она поднимает на меня испуганные глаза.
— Зачем? — шепчет она. — Вероника Игоревна, может, не надо? Он же просил...
— Дайте мне ключ. Я знаю, что у вас есть, — мой голос режет воздух, как скальпель. Он ледяной, не терпящий возражений. Это тон, после которого никто не спорит. — Сейчас же.
Она тянется к ящику стола дрожащей рукой. Достает связку, долго ищет нужный ключ, роняет его, поднимает. Протягивает мне. Перекладываю стаканы в одну руку. Неудобно, тяжело, но я справляюсь. Второй рукой беру ключ. Металл холодный, тяжелый.
— Спасибо, — говорю я механически и разворачиваюсь.
— Вероника Игоревна…, — кричит она мне вслед. — Если что, то вы сами его взяли. Я не хочу, чтобы Станислав Эдуардович меня уволил, — но я уже не слушаю. Мне все равно.