- -
- 100%
- +
Вера
Деревянный стул впивается в спину уже на пятой минуте. В который раз меняю позу, пытаясь пристроить ногу под партой так, чтобы она не затекла, но это бесполезно. Здесь всё чужое. Низкие столы, игрушечные стулья, запах клея и дешёвого освежителя.
Я поправляю воротник идеальной блузки. На груди нитка жемчуга. Мелкого, но настоящего. Подарок Матвея на рождение Ани. В ресторане я всегда ношу строгий костюм, а здесь, на собрании, позволяю себе быть чуть мягче. Хотя какая разница, что на мне, если завтра утром мне снова придётся звонить поставщикам и разгребать конфликты на кухне.
Собрание родительского комитета — это добровольная каторга, на которую я подписалась сама. Потому что это ради собственной дочери. Потому что больше никто не хотел брать на себя роль председателя родительского комитета, а у меня вроде как уже привычка управлять всем.
— Девочки, я отниму у вас ещё одну минуточку, — щебечет Ирина Сергеевна, наша молоденькая классная руководительница. Она не так давно в нашей школе, но справляется просто отлично, и всегда знает, как найти подход к детям. — К нам переводится новенький мальчик. Документы уже подписаны. Он придёт примерно через неделю.
— Посреди года? — Наташа-казначей, дама с идеальным маникюром, поджимает губы. — Это мне пересчитывать весь бюджет, чтобы назвать им сумму, которую необходимо сдать на нужды класса?
— У них какие-то обстоятельства, — Ирина Сергеевна виновато улыбается.
— Хорошо, — вмешиваюсь я, чувствуя, как начинает ныть поясница. — Что нужно сделать?
— Добавить маму в родительский чат, ребёнка в детский чат, скорректировать списки. Все необходимые данные, я вам уже отправила. Справитесь, Вера Александровна?
— Да, — киваю я без раздумий.
Мой ноутбук всегда со мной. Аня в театральном кружке, у меня есть немного времени, чтобы разобрать почту, ответить шеф-повару и заодно внести этого новенького.
Собрание заканчивается. Мамы расходятся, цокая каблуками, обсуждая, почём нынче тюльпаны. Гул стихает, и в кабинете воцаряется долгожданная тишина.
Я раскладываю листы. Список класса, план поездок на ближайшие три месяца, ведомость о тратах с полным отчётом. Рутина. Привычная, почти медитативная работа. В папке довольно быстро нахожу анкету ребёнка.
Громов Егор. Дата рождения: 23.02.2018.
Мать: Громова Анастасия Сергеевна.
Ниже номер матери. И дополнительная строка. С пометкой “Отец”. Данных отца нет. Стоит прочерк.
Видимо, разведены или, может, не расписаны, — мелькает в голове, и я тут же переключаюсь.
Открываю ноутбук. Пальцы летают по клавиатуре. Навык, отточенный годами отчётов. Егор Громов, адрес, мать, контакты матери…
— Ма-ам!
Голос Ани врезается в тишину, как сигнал пожарной тревоги. В дверях стоит раскрасневшаяся дочка. Хвостики растрепались, на лбу блестит испарина.
— Мам, я так устала! Мы репетировали “Весеннюю капель”, там такие движения дурацкие! — она смешно взмахивает руками. — Я ужасно вспотела. Можно я сок куплю?
— Подожди пять минут, — поднимаю палец, не отрываясь от экрана. — Я почти закончила.
Она подходит, прижимается тёплым плечом к моей руке. От неё пахнет потом и школьной столовкой. Она заглядывает в монитор.
— А это кто?
— Новенький мальчик. Будет учиться с тобой в одном классе.
— Новенький? — Аня оживает мгновенно. — А как зовут? Откуда он?
— Аня, — я сдерживаю улыбку. — Его зовут Егор. Тише, дай номер дописать.
— Егор, — тянет она. — Нормально. Первый Егор в классе будет.
— Ань, сядь, — я мягко отодвигаю её. — Посиди минутку, пожалуйста. Я быстро.
Она вздыхает, но послушно плюхается на соседний стул, болтая ногами. Кроссовки с розовыми шнурками стучат по ножке парты. Господи, как же быстро она растёт.
Перевожу взгляд на листок.
Дополнительный номер: 8-915-...
Начинаю вбивать. 8-9-1-5.
Пальцы замирают. Что-то колет внутри, едва уловимо, как заноза. Сверяюсь с предоставленными классным руководителем данными. Вроде всё верно. Достаю телефон. Просто чтобы проверить, бывает же опечатка в документах. Набираю начало номера. Телефон доводит комбинацию до конца и высвечивает имя.
Любимый муж ❤️
Я смотрю на экран. Медленно моргаю.
— Что за…ерунда? — шепчу я.
— Что? — моментально реагирует Аня. — Мам, что случилось?
— Ничего, — голос садится. — Здесь какая-то ошибка.
Стираю номер. Набираю заново. Медленно. По одной цифре. Сверяясь с данными.
Любимый муж ❤️
В груди холодеет. Это не сбой. Я знаю номер Матвея наизусть. Он не менял его никогда. Это номер его бренда, его визитка, его связь с партнёрами. У него даже симки отдельной нет для личного использования.
— Ма-ам! — Аня дёргает меня за рукав. — Ну, пошли уже! Я пить хочу!
— Аня, погоди! — срываюсь я, и тут же вижу, как обиженно вытягивается её лицо. — Прости. Просто…, — я притягиваю её к себе, вдыхаю запах волос. — Маме нужно позвонить. Я быстро.
— Папе? — в её глазах вспыхивает надежда.
— Нет, — выдыхаю я. Достаю из кошелька банковскую карту и протягиваю ей. — На, сходи пока в буфет. Купи сок. И пирожок. Или что ты там ещё хотела. Я позвоню и подойду.
Аня хватает карту и вылетает в коридор, моментально забыв про обиду.
Я остаюсь одна. В пустом классе, под гул ламп. Сжимаю телефон так, что костяшки белеют.
Набираю номер матери мальчика и нажимаю на вызов.
Гудок. Второй. Третий.
— Алло? — женский голос. Спокойный, уверенный. Не тот, каким говорят любовницы, которых ловят на месте преступления. Слишком ровный. Слишком хозяйский.
— Алиса Сергеевна? — мой голос звучит чётко, как на планёрке. — Вас беспокоит Вера Александровна Королёва, родительский комитет. Я вношу ваши данные и данные вашего сына в систему.
— Здравствуйте, — в голосе женщины появляется лёгкое напряжение.
— Понимаю, что вопрос нестандартный, — я говорю медленно, взвешивая каждое слово. — Но я вбиваю контактный номер второго родителя. И он… совпадает с номером моего мужа. Вы уверены, что данные верны? Может, опечатка? Такое бывает, особенно при переезде… много хлопот и…
Тишина в трубке становится абсолютной. Я слышу только стук собственного сердца. И гул ламп. И где-то далеко голоса детей.
— Нет, — тихо отвечает женщина. — Ошибка исключена. Я проверяла.
В груди разрастается нечто холодное и тяжёлое. Я сглатываю, пытаясь удержать контроль. Я управляющая. Я решаю конфликты. Я всегда нахожу слова.
— Но этот номер не может быть правильным, — в моём голосе появляются металлические нотки. Привычка разговаривать с недобросовестными поставщиками. — Это номер моего мужа. Матвея Королёва. Он не может быть… вашим мужем.
Пауза. Длинная. Тягучая. Такая, от которой немеют пальцы, сжимающие телефон.
— А кто сказал, что он мой муж? — в голосе женщины проскальзывает лёгкая усмешка. — В анкете чётко написано: “Отец ребёнка”. Никакого статуса мужа там не указано.
Воздух в лёгких заканчивается.
— Что вы имеете в виду? — мой голос срывается, что для меня совершенно несвойственно.
— Примерно то, что я и сказала. Будем знакомы, Вера… Александровна.
Глава 2
Вера
Короткие гудки режут тишину. Я смотрю на погасший экран телефона и не чувствую пальцев. Они всё ещё сжимают трубку, но такое ощущение, что это чужие руки.
Аккуратный маникюр, обручальное кольцо, тонкий шрам на большом пальце от пореза на кухне много лет назад. Всё на месте. Но почему тогда нет ни капли дрожи?
Интересно, это шок или просто я настолько хорошо умею держать себя в руках?
— Ма-ам! — Аня возвращается в класс. Она сияет. В руках апельсиновый сок и какой-то уже надкусанный пирожок. На щеке крошка. Я машинально вытираю её пальцем. — Я всё купила!
— Молодец, — мой голос звучит ровно, без эмоций, словно я только что не узнала нечто ужасающее. — Доедай, и пойдём домой.
— А ты не хочешь попробовать кусочек?
— Нет. Я не хочу, спасибо.
— Ну, и ладно. Мне больше достанется, — она пожимает плечами и впивается зубами в пирожок.
Я смотрю на неё. Моя девочка. Мой ангел. Мы так долго её ждали…
И где-то есть другой ребёнок. Такой же взбалмошный, а может, наоборот, спокойный, уравновешенный. Интересно, у него такие же глаза, как у Ани? Ей они достались от Матвея. Полная копия. Даже крапинки точно такие же.
А у него? Он похож на Матвея? Или больше смахивает на свою мать?
Восемь лет. Ровесник.
— Мам, ты куда смотришь? — одёргивает меня дочь.
— Никуда. Просто любуюсь, как ты ешь, — говорю я, и голос предательски надламывается.
Мы идём с ней домой. На улице вот-вот наступит весна, но мороз никак не отступает. Хотя какая уже разница? У меня внутри целая буря, а то, что на улице — это лишь мелочь. Крохотная проблема, которая решится сама собой, стоит лишь немного подождать, что нельзя сказать сейчас обо мне. У меня уже ничего не решится само собой.
Я держу Аню за руку и считаю шаги, чтобы хоть как-то привести мыслив порядок. Сто семьдесят три…четыре…пять....
Восемь лет. Сколько из них он провел с ними? Это была случайная связь или нечто большее? А до его рождения… сколько они были вместе?
— Мам, а давай завтра в театральный пораньше? Я роль Золушки выучу! — Аня подпрыгивает на ходу и тянет меня вперёд.
— Давай, — отвечаю на автомате, даже не думая о завтрашнем дне. О совещаниях, о встречах, о работе. Всё это в момент становится блёклым, неважным.
— А папа придёт посмотреть мой спектакль, когда мы будем готовы?
Я спотыкаюсь о бордюр. Аня даже не замечает. Она продолжает рассказывать про каждый спектакль, который они готовят, смеётся. Она счастлива.
— Папа… если он сможет, то обязательно придёт, — с трудом отвечаю я.
— Он всегда может, он же папа!
Она тянет меня дальше, а я смотрю на её затылок, на выбившиеся из-под шапки пряди волос, и думаю: “А он ходил к нему в прежнюю школу? Водит его за руку? Читал ему сказки на ночь?”
— Мам, не спи! — смеётся Аня, открывая дверь в подъезд.
— Я не сплю. Немного задумалась.
Мы поднимаемся к себе.
Аня бросает рюкзак на пол в коридоре. Я молча поднимаю его, вешаю на крючок. Куртку в шкаф. Обувь на полку. Руки помыть. Ужин разогреть. Всё как всегда. Ничего не изменилось, кроме того, что теперь я знаю, что у мужа есть ещё один ребёнок.
А может совпадение? Однофамилец? — мелькает в голове, но разум тут же отгоняет эти мысли.
Она указала номер моего мужа. Значит, она его знает.
Я ставлю сковородку на плиту и смотрю, как шипит масло. Оно разбегается пузырьками по глянцевой поверхности. Мысли путаются, цепляются друг за друга.
Когда?
Ане восемь. Значит, девять лет назад я была беременна. Лежала на сохранении. Тонус, врачи пугали выкидышем. Матвей приезжал почти каждый вечер, привозил фрукты, сидел со мной, держа за руку и поддерживая. Я думала, он любит. Заботится. Переживает, а получается, что в тот момент он уже уезжал от меня… к ней.
А когда родилась Аня? Я трое суток не спала. Сначала от эйфории. Глядя на это идеальное создание. Потом ужасная боль в груди. Мастит. Я разминала её сквозь слёзы, Аня постоянно плакала, с трудом засыпала, а я рыдала в подушку, чувствуя полную беспомощность, несмотря на уже вторые роды. Но в этот раз всё было иначе. Сложнее. И физически, и эмоционально.
Потом Матвей забрал нас из роддома, привёз домой и сказал:
“Ты справишься, ты сильная”, — а на следующий день, уехал в срочную командировку. На две недели.
Командировка. Теперь-то я понимаю, что это была за командировка. Он уехал к ней. К своему сыну.
— Ма-ам! — Аня влетает на кухню. — А можно я завтра бантики розовые надену? А то в школе все говорят, что у Золушки должны быть бантики!
— Можно, — киваю я, переворачивая котлету.
— А папа любит розовые бантики?
— Любит.
Она довольно кивает и убегает в комнату. Я слышу, как она напевает ту самую песенку про Золушку.
Сажусь за стол. Голова тяжёлая. Смотрю на свои руки. Они лежат на столешнице. Пальцы не дрожат. Аккуратный маникюр, обручальное кольцо, тонкий шрам. Это всё ещё мои руки. Всё ещё моя жизнь.
Но что теперь делать?
Встаю, чтобы хоть на мгновение вернуться в свою привычную жизнь. К привычной рутине. Беру тарелку, начинаю мыть. Горячая вода обжигает руки, и это единственное, что я сейчас чувствую. Хочется залезть под холодный душ и не вылезать. Или закричать. Или разбить тарелку.
Но нельзя. Аня в соседней комнате. Она не поймет. Испугается.
Восемь лет.
У моего мужа есть сын. Ему восемь лет. Он родился, когда я носила Аню. Он рос, когда я не спала ночами. Он звал папу, когда Матвей говорил мне, что задерживается на переговорах.
Что теперь делать?
Сказать Матвею, что я знаю? А что это изменит? Он восемь лет врал. Восемь лет смотрел мне в глаза, спал со мной, растил наших детей, и всё это время у него был ещё один ребёнок.
А если я сейчас устрою скандал, если выгоню его, если развод, то это получится, что я разрушаю семью? Или это он всё разрушил? Ещё восемь лет назад.
Телефон вибрирует в кармане. Достаю.
Дима.
Смотрю на имя сына на экране и чувствую, как внутри что-то обрывается и падает в пустоту. Чёрную, холодную, бесконечную.
Он не знает. Он ничего не знает. Он там, на сборах, пашет, мечтает, верит, что дома всё хорошо. Что папа придёт на выступление Ани, на которое он скорее всего не успеет. Что мы семья.
А у папы есть ещё один сын.
Телефон вибрирует. Я смотрю на экран. Секунда, две, три и я нажимаю: “ответить”.
Визуализация Вера
Представляю вам нашу Веру. Не каждый день приходится узнавать, что твой собственный муж ведет двойную жизнь, но будем наблюдать за тем, как она со всем справляется)
Визуализация Матвей
А вот и главный виновник всего происходящего. Матвей. Любопытно узнать, что он скажет, когда вся правда выйдет наружу.
Глава 3
Вера
Телефон продолжает вибрировать. Я должна ответить. Сжимаю телефон так, что экран гаснет. Закрываю глаза и прислушиваюсь к звукам вокруг.
Аня поёт в комнате про Золушку. За стеной ссорятся соседи. А у меня внутри тишина. Такая плотная, что, кажется, её можно резать ножом.
Я смотрю на свои руки. Они всё ещё не дрожат. Но я не знаю, сколько еще продержусь. Что теперь делать? Как сказать сыну, что его отец отныне не только его отец? И можно ли вообще это сказать подростку, который сейчас работает на износ над своей мечтой?
Телефон замолкает и тут же оживает вновь, уведомляя о видеозвонке. Делаю глубокий вдох, натягиваю улыбку и отвечаю.
— Привет, — я смотрю на лицо сына на экране. Он усталый, но довольные. Волосы мокрые, на плече полотенце. По всей видимости, он только что вышел из душа. — Ты как там? Хорошо доехали? Устроились?
— Да, всё нормально. Корпус новый, кормят прилично. Мам, ты не представляешь, у нас сегодня была первая тренировка, и тренер сказал, что у меня отличная динамика. Говорит, если так пойдет и дальше, то на соревнованиях могу попасть в первую тройку. А если попаду в тройку, то…
— То тебя могут пригласить в училище олимпийского резерва, — заканчиваю я за него. — Как ты и мечтал, — горло сжимает тугим спазмом.
Мой ребенок. Мой сын, который так упрямо идет к своей цели. Сейчас у него есть шанс добиться своего. Поступить. И как бы я не хотела, но я не могу ему рассказать о том, что творится дома. Иначе он не сможет сосредоточиться, его эмоции возьмут верх, он начнет ошибаться, и в итоге весь этот путь, который он с таким трудом преодолевал, окажется бесполезным.
— Да! Это будет нереально. Если все получится… мам, я не знаю, что со мной будет. Я, наверное, на седьмом небе буду от счастья, — он улыбается, но в глазах уже не детская радость, а что-то взрослое, серьезное. — Мам, ты как к этому относишься? Это же далеко. Я буду редко приезжать.
Я смотрю на него и вижу мальчика, который вырос. Который уже почти мужчина. Который через пару месяцев может уехать в другую жизнь. И который не знает, что его отец...
— Я считаю, — говорю я, и голос звучит на удивление ровно. — Что если это твоя мечта, то ты должен за нее бороться. А я всегда буду рядом. Даже если ты будешь жить в другом городе.
— Мам…, — он смущенно отводит глаза. — Ну ты чего... я же не навсегда уеду. Я приезжать буду. На каникулы.
— Знаю, сынок. Знаю.
Пауза. Он всматривается в экран, будто пытается разглядеть что-то за моим лицом.
— Мам, а у тебя всё хорошо? Ты какая-то... не такая.
Вот оно. Даже за тысячи километров, через экран телефона, он чувствует мое состояние. Считывает его. Материнское сердце бьется в унисон с детским, даже когда дети вырастают.
— Всё хорошо, Дим. Сегодня выдался на ужас тяжелый день. На работе аврал, потом собрание родительского комитета...
— Ну, ты как обычно, мам, — расслабляется он. — Ты только не перерабатывай, ладно? А то опять голова болеть будет неделю. Отдыхай побольше. И мелкой скажи, чтобы нервы тебе не мотала.
— Хорошо. А ты сосредоточься на соревнованиях. Выложись на полную. Я верю, что у тебя все получится.
— Спасибо, мам. Ладно, я побежал. У нас там сбор через пятнадцать минут. Тренер будет злиться, если опоздаем и опять заставит кругами по стадиону бегать. Я позвоню тебе завтра, ладно?
— Звони. Я люблю тебя.
— И я тебя. Пока!
Экран гаснет. Я сижу, прижимая телефон к груди, и смотрю в стену. Дима. Мой мальчик. Он так хочет попасть в это училище. Он это заслужил. Если я скажу ему сейчас, то он сорвется. Он бросит все и приедет, будет разбираться с отцом. Он проиграет соревнования. Упустит свой шанс.
Надо отгородить его от всего этого кошмара, пока он там. Потом, когда всё решится, когда соревнования закончатся… тогда я все ему расскажу. Не буду молчать, а сейчас. Сейчас на кону его мечта и я не могу ей рисковать.
Я сжимаю телефон в руке, смотрю на часы. Половина десятого. Матвей обещал вернуться до десяти. И я должна решить, что скажу, когда он переступит порог нашего дома.
Встаю, наливаю кружку чая. Руки действуют автоматически. Чайник, кружка, заварка. Одна ложка сахара. Размешать. Поставить на стол. Сесть. Смотреть в одну точку.
Я перебираю в голове варианты разговора. Тысячи вариантов. Миллионы. Но ни один не кажется правильным.
Может, просто показать ему телефон с открытым контактом Анастасии? Пусть сам объясняет. Пусть сам выкручивается. Интересно, что он придумает? Скажет, что это ошибка? Что это жена партнера по бизнесу? Или вообще сделает вид, что не знает такого номера?
Я усмехаюсь. Горько, одними уголками губ. Делаю глоток обжигающего чая и слышу, как в коридоре щелкает замок.
Дорогие читатели!
Ваша поддержка помогает нам создавать новые истории.
Мы будем безумно благодарны, если вы порадуете нас звездочками и своими комментариями. На старте книги это очень важно. А если вы еще и подпишетесь на наши авторские странички, то мы будем на седьмом небе от счастья.
Обнимаем и благодарим за то, что остаетесь с нами.
Ваши Оксана Рэй и Натали Лин))
Глава 5
Вера
Матвей берет мой телефон в руки с такой осторожностью, словно в нем кроется страшная опасность. Он смотрит на экран. Секунду. Две.
Я вижу, как меняется его лицо. Сначала непонимание. Потом шок. А затем мгновенная, почти неуловимая вспышка паники, которую он тут же гасит.
— Вера, это не то, что ты думаешь, — говорит он, возвращая телефон. Голос ровный, но я знаю его слишком долго, чтобы поверить этим словам. Я слышу эту фальшивую нотку спокойствия. — Я всё объясню.
— Объясни, — киваю я. — Я слушаю.
Он молчит. Смотрит в мои глаза. Ищет слабину, ищет, с какой стороны подойти.
— Это номер жены моего партнера по бизнесу, — говорит он наконец. — Кости Громова. Ты его не знаешь. Он из Новосиба. Он попросил подстраховать на случай экстренной связи. Его жена недавно здесь. Ребенок вроде куда-то сюда переводится на учебу, а он сам в разъездах. Я оставил свой номер как запасной. Это ничего не значит.
Я смотрю на него.
— Костя Громов?
— Да. Я тебе о нем не рассказывал, наверное. Поставки оборудования.
— А фамилия у ребенка — Громов. Совпадает. Удобно.
— Ну да, — он кивает уже чуть увереннее. — Я ж говорю, что он его отец. А что такого? Я хотел помочь человеку. Вера, ну правда, это просто рабочий момент.
Я молчу. Просто смотрю ему в глаза.
Он выдерживает мой взгляд секунд пять. Потом отводит глаза в сторону, поправляет часы на запястье.
— Матвей, — говорю я тихо. — Я звонила по этому номеру.
Он замирает.
— Я разговаривала с Настей. С Анастасией Сергеевной Громовой. С матерью Егора.
Тишина. Воздух становится плотным.
— Она сказала мне…, — я задыхаюсь, слова приходится выталкивать из груди силой. — Она сказала, что отец ребенка, который перевелся к нам в школу, именно ты. Что это у вас с ней сын. Не у твоего друга, коллеги или еще кого-то, а у тебя. С ней. Сын. И ему уже восемь лет.
Матвей сидит неподвижно. Я вижу, как ходят желваки на его скулах. Как пальцы сжимаются в кулак на столе.
Секунда. Две. Пять.
— Это бред, — говорит он наконец. Голос низкий, с хрипотцой. — Полный бред, Вера. Ты хоть сама понимаешь, что несёшь?
Я молчу. Я слишком хорошо его знаю. Эта интонация — первая линия обороны. Нападение через отрицание.
— Ты поговорила с какой-то женщиной по телефону, — он усмехается, но усмешка выходит кривой. — И сразу поверила ей? Какая-то Настя, сын, восемь лет... Вера, это же смешно. Мало ли кто что скажет?
— Она указала номер отца ребенка для экстренной связи, — мой голос звучит как скрежет металла. — И когда я стала его вводить, то телефон показал: “любимый муж”. Твой номер, Матвей. Номер, который она оставила в школе, на случай, если она не сможет ответить — твой номер. Твой. И ничей другой.
— Совпадение! — он всплескивает руками, и я замечаю, что у него дрожат пальцы. — Ну бывает же! Телефон глючит, база данных сбилась, возможны сотни вариантов! Ты адвоката наняла, детектива или как? Откуда такая уверенность в том, что я его отец? Ты даже не разобравшись, уже приговорила меня к казни.
Я смотрю на него. Он мечется взглядом по кухне. По пирожным, по чашке с моим чаем, по своим рукам. Он не знает, куда деть руки. В итоге он просто сцепляет их в замок. Затем разжимает и снова сцепляет.
— Матвей.
— Что? — он вскидывается. Слишком резко.
— Ты потеешь.
Он инстинктивно проводит ладонью по лбу. Лоб сухой. Я соврала. Просто чтобы посмотреть на его реакцию. Реакция — паника в глазах, которую он пытается спрятать за злостью.
— Прекрати, — цедит он сквозь зубы. — Ты играешь в какие-то игры. Устала, перенервничала. Давай ты выпьешь чаю, съешь пирожное, а завтра всё встанет на свои места.
Он встает, резко отодвинув стул. Скрежет железных ножек по полу заставляет вздрогнуть.
— Я пойду руки помою, — бросает он, не глядя на меня. — Потом чай попьем с пирожными и спокойно поговорим. Как взрослые люди.
Он выходит из кухни. Я слышу его шаги по коридору, щелчок выключателя в ванной, шум воды.
Сижу неподвижно. Смотрю на пирожные. Красивая коробка, перевязанная бечевкой. Он специально заехал. Запомнил. Купил.
Вода в ванной всё ещё шумит.
Странно. Он никогда не моет руки дольше тридцати секунд.
Я прислушиваюсь. Сквозь шум воды пробивается его голос. Приглушенный, но различимый. Он говорит с кем-то по телефону.
Встаю. Ноги не слушаются, но я делаю первый шаг. Выхожу в коридор. В ванной горит свет, дверь прикрыта неплотно.
Я сперва не разбираю слов, только интонацию. Злую, шипящую. Так он разговаривает с провинившимися поставщиками. Или с персоналом, который не перестает совершать ошибки.
Подхожу ближе.
— …ты совсем идиотка? — шипит он. — Я же просил тебя! Я же сказал, чтобы ты подала документы в частную школу. Что я всё оплачу! Нахрена ты притащила нашего сына именно в эту школу?!
Пауза. Он слушает.
— В смысле “это лучший вариант”? Слушай, мне плевать, лучший или нет! Моя дочь там учится! Ты охренела?
Ещё пауза.
— Не знала? — теперь в его голосе появляется что-то звериное, хищное. — А думать головой не пробовала, когда в эту школу его записывала! Я тебе чётко объяснил: никаких пересечений. Никаких!
Я стою под дверью. Мир перед глазами приходит в движение. Плитка на полу начинает вращаться, стены расплываются.
— Сделай что-нибудь, — продолжает шипеть Матвей. — Переведи его. Завтра же. Скажи, что ошиблась, что документы не туда подала. Не знаю. Придумай что-нибудь. Ты же умная, ты же мать, вот и придумывай! Чтобы Егора в этом классе не было!