Универсальный союз

- -
- 100%
- +

Глава 1. Знакомство
Старая, увитая плющом башня на отшибе королевства дрожала от раскатов грома. За окном ливень словно старался смыть это мрачное строение. Уставший путник ввалился внутрь, спасаясь от непогоды, и обнаружил, что место обитаемо.
В очаге потрескивал магический синий огонь, не дающий дыма. В воздухе пахло сушёными травами и старой бумагой. В кресле с высокой спинкой, укутавшись в плед из шкуры виверны, сидела девушка с книгой в руках. Она даже не подняла головы, когда дверь с грохотом захлопнулась за его спиной.
Он стряхнул ручейки с плаща и застыл на пороге.
– Простите великодушно. Думал, башня заброшена. Судя по паутине у ворот, тут лет сто никто не жил.
Она, не отрываясь от книги, спокойно перевернула страницу.
– Люди слишком полагаются на паутину. С пауками у меня уговор. Они не трогают мои свитки, я не разрушаю их сети у входа — отличная защита от незваных гостей.
Он усмехнулся, прислоняя промокший посох к стене.
– Выходит, я незваный гость?
Она подняла наконец глаза — в них отражалось синее пламя очага, зрачки вертикальные, как у кошки.
– Выходит, пауки сегодня плохо работали. Вы весь мокрый, от вас пахнет железом и старыми дорогами. Что вы забыли на краю Мглистого предела, путник?
Он медленно расстегнул пряжку плаща, не делая резких движений — он уже понял, что огонь без дров не сулит ничего хорошего.
– Ищу одну реликвию. Говорят, она способна разрушить чары. И говорят, её хранит ведьма, которая не очень-то любит гостей.
Она отложила книгу и чуть улыбнулась одним уголком губ.
– «Ведьма». Как грубо. Я предпочитаю «исследовательница редких проклятий и владелица крайне ядовитого огорода». Реликвия, говорите?
Окинула его оценивающим взглядом.
– Что ж, снимите мокрые сапоги у двери и поставьте чайник. Возможно, я соглашусь обсудить цену. А возможно, превращу вас в садового гнома. Зависит от того, насколько скучной окажется ваша история.
Он снял тяжёлые, пропитанные влагой сапоги и с некоторой опаской оставил их у порога:
– Садовый гном... У моего наставника был такой — терракотовый, с лопатой. Вечно пугал ворон. Не хотелось бы пополнить коллекцию.
Она кивнула на медный чайник, висящий над очагом на крюке, который сам собой раскачивался, будто его подталкивал невидимый сквозняк:
– Вода в колодце за дверью. Только не перепутайте ведро: слева, с руной «жизни», — для питья. Справа, с руной «сна», — для нежеланных гостей. Угадаете с первого раза — зачтётся в вашу пользу.
Он бросил на неё быстрый оценивающий взгляд:
– Ставки растут. А если я всё же перепутаю? Превратите в гнома с лопатой?
Она с тихим смешком, от которого пламя в очаге на мгновение изменило цвет с синего на изумрудный:
– О, нет. Тогда вы просто мирно уснёте, а я спокойно изучу ваши вещи, выясню, кто вы на самом деле, и утром, возможно, даже разбужу. Но чая вы так и не попробуете. А я, между прочим, завариваю отменный сбор: мята, горный тимьян и лепестки «кошачьего золота» — травы, которая не растёт южнее Мглистого предела.
Он вернулся с полным чайником и повесил посудину над огнём:
– Слева, с руной «жизни». Пришлось загадать про себя детскую считалку, чтобы не ошибиться. Надеюсь, я не выгляжу настолько подозрительно, чтобы вы решили меня всё-таки усыпить.
Она отложила книгу окончательно и жестом указала на низкий табурет напротив:
– Считалки — древняя магия, признаю. Присаживайтесь, путник. Итак, реликвия. Которая якобы разрушает чары. Уточните: любые чары? Даже те, что скреплены кровью и словом, данным до того, как мир раскололся на восток и запад?
Он сел, положив руки на колени — ладони развёрнуты, жест открытый, но на запястье мелькнул шрам, похожий на ожог от магической печати:
– Слухи ходят разные. Одни говорят — любые. Другие — что только те, что были наложены с нарушением равновесия. А мне нужно снять проклятие с человека, который... ну, скажем так, сам нарвался на него из-за излишнего благородства. И теперь спит в замке на северной границе, опутанный серебряным плющом, и видит только кошмары.
Она прищурилась, кончиком пальца начертила в воздухе крошечную светящуюся закорючку — и та, сверкнув, исчезла, как будто проверяя его слова на правдивость:
– Серебряный плющ... Что ж, правда, хотя и банально. Какой глупец полез в Родовой Лес и посмел коснуться Алтаря Луны? Или это вы и есть тот самый глупец, а «человек» — удобная легенда?
Он выдержал её взгляд прямо, не отводя глаз, хотя зрачки у неё всё ещё оставались вертикальными, и от этого по спине пробежал холодок:
– Я бы предпочёл сначала выпить чаю, госпожа исследовательница. За такие разговоры на трезвую голову мне однажды уже отрезали пол-уха.
Он отбросил мокрые волосы, показывая и впрямь слегка заострённое, но совершенно целое ухо:
– Шучу. Ухо на месте.
Она снова усмехнулась, на этот раз чуть шире:
– Чай — через три минуты. А вот ваше имя я бы хотела услышать сейчас. Потому что торговаться с безымянным странником — плохая примета даже для ведьмы, у которой в подполе растут ядовитые грибы и хранится прах трёх королей.
Он наклонил голову, словно взвешивая, и, наконец, произнес негромко:
– Зовите меня Кай. На севере добавляют «Буреход», но я это прозвище не очень люблю. А как мне обращаться к хозяйке башни, пауков и крайне ядовитого огорода?
– Ивэ. Можно без титулов. А теперь — чай. И, Кай-Буреход, не советую врать в моём доме. Чайник у меня тоже с характером: он закипает только от честных слов. Итак, ваша история. С самого начала. И без детских считалок.
Кай принял горячую кружку, согревая пальцы о гладкую керамику с синей поливой. От чая поднимался пар, пахнущий не только мятой и тимьяном, но и чем-то неуловимым — мокрой после грозы землёй, озоном, далёким костром. Он сделал осторожный глоток и почувствовал, как по телу разливается сухое, обжигающее тепло, выгоняя прочь липкую усталость дороги.
— Хороший чай, — признал он. — Похоже на «Северное пламя», только без привкуса дыма.
Ивэ кивнула:
— Потому что это и есть «Северное пламя». Но дым я заменила вытяжкой из лунного мха. Иначе от вашего промокшего плаща несло бы палёной шерстью до утра. Итак, Кай-Буреход... вы сказали — проклятие. Серебряный плющ. Кошмары. И человек, который «нарвался сам». Начните с имени. Кто спит в том замке?
Кай покрутил кружку в ладонях, глядя не на Ивэ, а на пляшущий синий огонь:
— Его зовут Эйдан. Эйдан из рода Эрд, младший сын лорда Северных Перевалов. Мы вместе росли, вместе учились держать меч и вместе однажды поняли, что мир трещит по швам, а взрослые делают вид, что всё в порядке. Пять лет назад его сестру зачаровали. Нет, не родовое проклятие. Кто-то целенаправленно вплёл ей в сознание ложную любовь, чтобы через неё подобраться к землям Эрдов. Эйдан пошёл в Родовой Лес искать Алтарь Луны — единственное место, где, по легендам, можно снять любое наваждение.
Ивэ резко перебила, чуть подавшись вперёд:
— Так-так. Коснулся алтарного камня голой рукой?
Кай мрачно кивнул:
— Коснулся. Сестру спас. Заклятье рассыпалось, ложная любовь истаяла, заговор раскрыли. Но взамен Лес взял своё: «Тот, кто просит разрыва чар, сам станет сосудом для сна без пробуждения». Плющ оплёл его за секунды. Мы успели вынести его тело, но душа… душа осталась там, в кошмарах. Пятый год он дышит, но не просыпается. Лекари, маги, даже один драконий оракул — все развели руками.
Он замолчал. В тишине слышно было, как капли за окном дробно стучат по плющу, оплетающему карниз.
Ивэ откинулась в кресле, задумчиво барабаня пальцами по подлокотнику, и ногти её на мгновение удлинились, став почти когтями, а потом снова стали обычными:
— А вы пришли за реликвией, чтобы разменять свою жизнь на его. Я угадала?
В его взгляде не было страха — только усталая решимость:
— Вы очень догадливы. Я готов заплатить. Но не жизнью — у меня другая валюта. Я знаю, где находится Чёрная Слеза Айсхара.
Пламя в очаге на мгновение взвилось выше, став ослепительно-белым, а потом снова опало до синих язычков. Ивэ медленно выпрямилась, и улыбка сползла с её губ, оставив выражение холодного, расчётливого внимания.
— Вы либо безумец, либо самоубийца, либо лжёте. Чёрная Слеза утеряна уже тысячу лет.
— Я — третье. Я картограф. Точнее, был им до того, как стал бродягой с карающим мечом. И я нашёл карту. Настоящую. В животе каменной рыбы на дне Соляного озера. Чёрная Слеза — не утеряна. Она спрятана. И спрятана так, что без меня вы её не найдёте. А без вас, Ивэ, я не проведу ритуал обмена, потому что только Исследовательница Редких Проклятий знает, как разорвать хватку серебряного плюща, не убив при этом носителя.
Ивэ поднялась с кресла — и стало понятно, что ростом она неожиданно высока, плед из шкуры виверны упал, открывая стройную фигуру в чём-то среднем между мантией и дорожным платьем. На поясе у неё висел странный ключ, светящийся приглушённым фиолетовым:
— Допустим, я вам верю. Допустим, Чёрная Слеза существует. Но вы понимаете, Кай, что это не просто камень? Что это — застывшая слеза богини, плакавшей по миру перед его расколом? Что ею можно не только разрушать проклятия, но и создавать такие чары, от которых у богов волосы встанут дыбом? И вы предлагаете мне её вот так запросто, за чашкой чая?
— Не запросто. В обмен. Я веду вас по карте — вы помогаете мне разбудить Эйдана. Дальше делайте с реликвией что хотите. Хотите — изучайте. Хотите — спрячьте ещё надёжнее. Мне нужен друг. А не могущественный артефакт.
Ивэ приблизилась — бесшумно, словно кошка; от неё пахло полынью и какой-то тёплой смолой:
— А если я завладею картой и убью вас прямо здесь? Пауки у входа уже сплели свежую сеть. Никто не узнает.
Кай вздохнул:
— Я уже убил троих, которые пытались. И не потому, что я хороший воин, а потому, что карта, Ивэ… она у меня не на бумаге. Она у меня в голове. В виде ста двадцати шести образов, которые я могу сложить только по вашей просьбе. Убьёте меня — и Слеза останется в недрах горы Мёртвого Короля ещё на тысячу лет. А вы, кажется, не из тех, кто разбрасывается такими возможностями.
Ведьма замерла. Потом её губы дрогнули, и она вдруг расхохоталась — низким, горловым смехом, от которого где-то в углу зашелестели страницы запретных фолиантов.
— Договорились, Кай-Буреход. До горы Мёртвого Короля три дня верхом. Надеюсь, ваша лошадь не боится ни упырей, ни грозовых духов.
— Моя лошадь боится только мышей. Но это, клянусь, не помешает ей скакать быстрее ветра.
Ивэ улыбнулась и вдруг подмигнула — по-девичьи, лукаво, и кошачьи зрачки на мгновение расширились, став почти человеческими:
— Тогда последний вопрос, пока чай не остыл: почему вы так уверены, что я вообще умею разрушать проклятия, а не только насылать их?
Кай сделал глоток и вернул ей улыбку — открытую, хотя и с тенью былой боли:
— Потому что пауки впустили меня. А у них, как вы сказали, с вами уговор. Значит, вы не та, кем хотите казаться, Ивэ. И это вселяет надежду.
За окном гроза пошла на убыль. Синий огонь уютно мурлыкнул, а чайник одобрительно свистнул.
Глава 2. Дорога из костей и тумана
Дождь кончился так же внезапно, как начался, словно кто-то на небесах задвинул небесную заслонку. От мокрой земли повалил белёсый пар, цепляясь за корни деревьев и превращая знакомую тропу в русло призрачной реки.
Ивэ вышла первой, закутанная в дорожный плащ с глубоким капюшоном, из-под которого не было видно лица со странными кошачьими зрачками. Только голос доносился глухо, но отчётливо:
— Ваша лошадь, Кай-Буреход, привязана у старой ольхи. Если она не сожрала мои акониты, то ещё жива.
— Она предпочитает лютики, — отозвался Кай, застёгивая на плече перевязь с мечом и поправляя потрёпанный дорожный мешок. — И, предупреждаю сразу: «лошадь» зовут Жёлудь.
— Жёлудь? — Ивэ на мгновение обернулась, и в прорези капюшона мелькнул изогнутый рот. — Вы шутите.
— Ничуть. Я выиграл его в кости у одного конюха в Предгорьях. Прежнее имя было «Громовой Вепрь», но вы бы видели эту животину. Она пугается грозы и мышей. Никакой не вепрь. Самый настоящий жёлудь.
Из-за деревьев и впрямь донеслось приветственное ржание, в котором было больше обиды, чем радости.
Ивэ щёлкнула пальцами, отчего ближайшие кусты раздвинулись, открывая узкую тропку:
— Ждите здесь. У меня свой транспорт.
Она исчезла за пеленой тумана, а через несколько минут вернулась, ведя на поводу существо, которое Кай поначалу принял за очень большую лису. Существо оказалось зверем с серебристо-серой шерстью, длинным хвостом, похожим на кисточку для каллиграфии, и умными глазами янтарного цвета. На спине у него красовалось лёгкое седло без стремян, расшитое блёклыми рунами.
— Знакомьтесь: Зола, — бросила Ивэ, запрыгивая в седло. — Полукровка: мать — степная эффа, отец — дикий виверн. Летать не умеет, но бежит быстрее любой вашей северной кобылы. И не боится ни упырей, ни грозовых духов.
Зола повела носом в сторону Жёлудя и издала звук, подозрительно похожий на усмешку. Конь Кая буланой масти и слегка пузатый, скосил на неё влажный глаз и фыркнул.
— Не ревнуй, — пробормотал Кай, забираясь в седло. — Ты всё равно мой любимый вепрь.
Ивэ тронула поводья и направила Золу в туман:
— До горы Мёртвого Короля три дня. Если ехать напрямик. Но напрямик — это через Зыбкие Топи.
Кай нахмурился, нагоняя её и пристраивая Жёлудя рядом:
— Зыбкие Топи? Слыхал о них. Говорят, там болото меняет очертания каждые полчаса, а на кочках растут цветы, которые плачут человеческими голосами.
Ивэ пожала плечами:
— Не совсем. Цветы плачут не голосами, а последними словами утонувших. Это разные вещи. Но через Топи путь короче на целый день. А я так поняла, что время для вашего Эйдана — не роскошь.
Кай помрачнел:
— Вы правы. Пятый год пошёл. С каждым месяцем серебряный плющ врастает глубже. Лекари говорили, если ничего не сделать до десятой зимы — он просто истает. Тело останется, а душа уже нет.
Повисла пауза, нарушаемая только хлюпаньем копыт по раскисшей земле и далёким криком одинокой вороны.
Ивэ окликнула, не оборачиваясь:
— Кай.
— Да?
— Десятая зима ещё не наступила. Мы успеем. Я не обещаю, что будет легко, но я обещаю, что мы доедем.
Кай выдохнул облачко пара:
— Спасибо, Ивэ.
— Не благодарите раньше времени. Вы ещё не видели, что я беру в оплату за телепортационные амулеты. У меня очень дорогие привычки: грибы из Бездны, перья феникса для чернил и ужасно неудобная тяга к справедливости. Последняя, говорят, вообще неизлечима.
Она пришпорила Золу, и зверь рванул вперёд, оставляя на мокрой траве росчерки длинных когтей. Жёлудь всхрапнул и неожиданно резво ускорился, так что Каю пришлось пригнуться к гриве.
Туман сгущался. Лес редел, уступая место чахлым кустарникам и осоке. Где-то впереди, за пеленой белого марева, земля кончалась — и начинались Зыбкие Топи.
Ехали молча около часа. Дорога стала мягкой, предательски чавкающей под копытами; то тут, то там из-под земли выбивались струйки болотного газа. В воздухе запахло сладковатым тленом и ещё чем-то — едким, как старая кровь.
Первой заговорила Зола: она издала низкий горловой звук и остановилась.
Ивэ натянула поводья:
— Стоп. Впереди кто-то есть.
Кай выхватил меч — сталь тихо запела, выходя из ножен:
— Упыри? Разбойники?
Ивэ принюхалась, и на мгновение её капюшон сдвинулся, открывая напряжённый профиль с побелевшими ноздрями:
— Хуже. Болотный говорун.
— Кто?
Из тумана выступила фигура. Поначалу она казалась человеческой — сгорбленный старик в рваной хламиде, с палкой в руке. Но когда расстояние сократилось, стало видно, что никакой это не старик, а существо, собранное из болотной травы, тины и обломков костей, с глазами-гнилушками. Оно открыло рот — провал без дна — и заговорило голосом, склеенным из десятка разных голосов:
— Приве-е-етствую вас, путники… Заплати-и-ите-е дань — и про-ой-дёте. Или сги-и-инете в тряси-и-не…
Ивэ ответила спокойно, но с металлом в голосе:
— Мы не торгуемся с ходячими голосами. Уйди с дороги.
Говорун наклонил голову, кости заскрежетали:
— Тогда-а предло-о-жим игру… Загадку. Не отгада-аете — ваши души оста-анутся здесь на ве-е-ек…
Кай сквозь зубы тихо спросил:
— Может, просто снести ему башку?
Ивэ так же тихо, одними губами:
— Не получится. Это не живая тварь. Это проклятие, обретшее голос. Снесём — рассыплется на десяток таких же. Придётся играть.
Она выпрямилась в седле и громко, так что туман дрогнул, произнесла:
— Говори свою загадку, болотный дух. Но если мы отгадаем — ты не только пропустишь нас, но и укажешь самую твёрдую тропу через Топи.
Говорун заклокотал, ворочая внутри себя костями, будто пережёвывал слова:
— Слу-у-шайте… Я — начало конца, я — конец начала. Меня не видят, но боятся. Меня не слышат, но ждут. Что я?..
Повисла звенящая тишина. Жёлудь нервно переступил с ноги на ногу. Зола прижала уши и зашипела.
Кай прошептал:
— Начало конца… конец начала… Это «молчание»? Или «пустота»?
Ивэ прищурилась, глядя на говоруна, и вдруг улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Кая в башне по спине бежал холодок:
— Нет, Кай. Это не молчание. Это тишина. Тишина — начало конца разговора. Тишина — конец начала звука. Её не видят, но боятся. Её не слышат — потому что в ней нечего слышать — но ждут.
Она преувеличенно вежливо склонила голову:
— Ответ: тишина. Пропускай!
Говорун замер. Потом его глаза-гнилушки погасли, кости с негромким стуком осыпались в осоку, а туман расступился ровно настолько, чтобы открыть узкую гать, выложенную камнями, поросшими мхом.
— Иди-и-ите… — прошелестел уже затихающий голос из-под земли. — Твёрдая тро-опа… до старой ме-е-ельницы…
Кай убрал меч в ножны:
— Ивэ, напомните мне никогда не играть с вами в загадки на ставку.
Ивэ пожала плечами:
— Я предпочитаю садовые шахматы. Там хотя бы можно жульничать, и фигурки из фарфора красиво взрываются. Поехали. До темноты нужно добраться до мельницы. Ночью на болотах ходят тени тех, кто загадок не отгадал, а я не настроена пополнять их компанию.
Она тронула Золу, и зверь бесшумно ступил на мшистые камни. Жёлудь всхрапнул и неожиданно для себя самого бодро потрусил следом, а Кай, глядя в прямую спину Ивэ, вдруг подумал: что ещё скрывается за этой странной, колючей женщиной, кроме грибов, проклятий и неудобной тяги к справедливости?
Топи сомкнулись за их спинами, и туман поглотил стук копыт.
Глава 3. Мельница мёртвого мельника
Гать вывела их к островку твёрдой земли, когда солнце уже наполовину утонуло в болотной жиже, окрасив туман в тошнотворный оранжево-лиловый цвет. Мельница стояла на пригорке — покосившаяся, трухлявая, с обломанными лопастями, которые не крутились уже, наверное, лет сто. Из единственного окошка на втором этаже пробивался слабый, дрожащий свет — не магический, а самый обычный, свечной.
— Там кто-то живёт? — Спросил Кай, спешиваясь и похлопывая нервного Жёлудя по мокрой шее.
— Не «кто-то», а «что-то», — Ивэ мягко соскользнула со спины Золы и одёрнула плащ. — Мельник. Когда-то был человеком, потом нарушил договор с болотом, и теперь он — часть мельницы, а мельница — часть его. Гостей не ест, но и чаю не предложит. Зато у него есть сухой угол для ночлега, а нам, Кай, нужен отдых. Жёлудь ваш, кажется, скоро начнёт молиться лошадиным богам.
Жёлудь и впрямь тяжело дышал и косился на сгущающуюся тьму с видом существа, которое искренне сожалеет о всех лютиках, съеденных за свою жизнь.
Скрипучая дверь отворилась прежде, чем они успели постучать. На пороге стоял хозяин. Высокий, неестественно тощий, с серой, как древесная кора, кожей и глазами, в которых плавали мутные бельма. Вместо левой руки — деревянный протез, грубо вырезанный в форме мельничного колеса. Одежда его была запорошена мучной пылью, но пыль эта не осыпалась, а будто въелась в ткань намертво.
— Путники, — проскрипел он голосом, похожим на скрежет жерновов друг о друга. — Входите. Плату за ночлег беру историями. По одной с каждого. Если история понравится — получите сена для коня и вашей зверюги. Если нет — спите на голом полу.
Ивэ бросила на Кая короткий взгляд и чуть заметно кивнула. Мол, не спорь, правила здесь диктует не гостеприимство, а болотный уговор.
Внутри мельница оказалась просторнее, чем снаружи. Главный зал освещался той самой свечой, что горела в окошке — одинокой, но дающей на удивление много света. В углу стояла железная клетка, внутри которой что-то слабо шевелилось и поскуливало. При ближайшем рассмотрении это оказался не зверь, а комок перекрученных теней. Мельник заметил взгляд Кая и пояснил всё тем же скрежещущим голосом:
— Неудачная история. От прошлого гостя. Хотел обмануть — теперь воет. Садитесь.
Они сели на деревянные лавки возле пустого очага. Мельник опустился напротив, сложил руки — живую и деревянную — на коленях и уставился бельмами прямо на Кая.
— Мужчина первый. Рассказывай. Только не лги — мука в моих жилах чувствует ложь, как запах гнили.
Кай помолчал, собираясь с мыслями. Потом заговорил — негромко, но ровно, глядя на свечное пламя:
— Это случилось семь лет назад. Я тогда ещё не был картографом, а служил проводником при северном посольстве. Мы везли мирный договор через перевал, который называют Пастью Упыря. Нас было двадцать человек. Вернулись трое. В середине перевала на нас вышли не упыри, нет. Вышла женщина. Совсем юная, замёрзшая, в рваном платье. Сказала, что её деревню вырезали горные тролли, что она одна выжила и три дня брела по снегу. Капитан стражи велел взять её с собой. Я не спорил. Мне было двадцать два, и я верил, что спасение прекрасных дев — часть работы. Три дня она ехала со мной на одном коне. Молчала. Только улыбалась. А на четвёртую ночь, когда луна стала красной, я проснулся от криков. Она стояла посреди лагеря, и её рот был раскрыт так широко, что челюсть касалась груди, а из горла выходил туман. Не простой туман — он полз к нашим людям и выпивал их. Не кровь. Сны. Он выпивал их сны, а без снов человек превращается в пустую оболочку. Мой наставник, старый воин по имени Орвин, успел сунуть мне в руки зеркальце — маленькое, серебряное, со сколом на уголке. «Заставь её увидеть себя», — крикнул он. И я успел. Я поймал её отражение, и она закричала, увидев, кто она на самом деле. Одна из Дочерей Кошмара. Древняя сущность. Она растаяла. Но из двадцати нас осталось трое.
Мельник кивнул, и жернова где-то внутри него заворочались медленно, одобрительно:
— История про урок. Хорошо. Твоё сено будет мягким, путник. Теперь ты, — он повернул голову к Ивэ, и в его бельмах что-то блеснуло. — Ведьма. От тебя я жду историю длиннее.
Ивэ откинула капюшон. Её волосы цвета тусклой меди рассыпались по плечам, а в глазах снова стояли вертикальные зрачки. Она выдержала долгую паузу, потом начала — и голос её звучал иначе, чем прежде. Без обычной усмешки. Глубже. Старше.
— Я родилась не такой, как сейчас. У меня было обычное имя, обычные родители и обычная деревня на границе королевства. Отец был мельником, кстати. Как ты.
Мельник вздрогнул. Деревянное колесо на его протезе скрипнуло, сделав четверть оборота.
— Моя мать умела заговаривать хлеб от гнили, а отец — слушать зерно. Не магия. Просто чутьё. Мы жили тихо, пока в деревню не пришёл человек, называвший себя Охотником на Ведьм. Он искал тех, у кого «нечеловеческая кровь». У меня её не было, но ему было всё равно. Ему платили за головы. Он сжёг мельницу. Отца — в ней. Мать забили камнями на площади за то, что она пыталась закрыть меня собой. Меня, десятилетнюю, Охотник увёз с собой в клетке. Сказал, что воспитает из меня «правильную ведьму», которая будет охотиться на своих же. Чтобы заслужить жизнь, я должна была выдать других — соседей, знахарок, просто неудобных женщин с красивыми волосами или родимым пятном на щеке. Три года я жила в его подвале. Три года он учил меня распознавать колдовство. А потом я сама стала колдовством. Я сбежала, когда поняла, что вижу в темноте, а порезы на моих руках заживают быстрее, чем он успевает нанести новые. Я не знаю, была ли во мне тёмная кровь изначально, или я стала такой от ненависти. Но когда я ушла, Охотник остался в своём доме навсегда — в виде каменной статуи с выражением ужаса на лице. Я не убила его. Я просто попросила камень принять его в объятия. Камень — он добрый, он слушается, если просить правильно. С тех пор я Ивэ. Исследовательница Редких Проклятий. Я помогаю разрушать чары — но не потому, что я хорошая, — она подняла глаза на Кая, и в них плескался холодный янтарный огонь, — а потому, что я хочу понять, как работают проклятия. Все. До единого. Однажды я найду способ наложить такое, от которого не спасёт ни одно зеркальце и ни одна Чёрная Слеза. И когда найду… я вернусь в дом, где меня держали в клетке, и прочитаю его имя задом наперёд, чтобы оно никогда больше не звучало в этом мире.



