Тайное Братство

Глава 10. Дети, которые не боялись боли

Дети росли почти как обычные.

Почти.

Они таскали сушёные ягоды, прятались за жердями, пачкали одежду, спорили с собаками так серьёзно, будто те имели голос на совете старейшин, и задавали вопросы, после которых взрослые внезапно вспоминали о неотложной работе на другом конце поселения.

Мох окончательно решил, что двенадцать детей — его личное стадо. Он ходил за ними по пятам, грел младших боком, ел травяные связки, путался в покрывалах и всякий раз выглядел так виновато, будто сам не понимал, почему помощь снова закончилась бедствием.

Семя, на которое он когда-то рухнул, тоже изменило его. Мох не взрослел. Теперь он, так же, как и Эйя, был вне времени. Оставался длинноногим, юным и всё так же плохо управлял собственными копытами. Сам он считал это признаком избранности. Тора — наказанием для окружающих.

Дети различались не только лицами.

Эйнн стоял чуть впереди остальных, когда в дом входил незнакомец. Не потому, что хотел казаться храбрым. Его тело само выбирало место, куда первым придётся удар.

Твэр держалась рядом, но не за его спиной — сбоку, где можно услышать то, чего он не заметил. Она тянулась к чужим рукам мягко и осторожно, словно заранее знала, кому нужна тишина.

Трир спорил даже с закрытой дверью, если считал, что она закрылась несправедливо. Фьора подолгу держала ладони на камнях и рассказывала, какой горой они были до того, как стали стеной.

Фимм рос горячим и прямым. В его глазах рано появилась искра, из-за которой взрослые невольно отодвигали сухую траву подальше от очага.

— Огонь слишком много ест и мало благодарит, — однажды пожаловался он.

— Огонь не благодарит, — сказала Тора.

— Благодарит. Просто дымом. А дым у него невежливый.

Тора посмотрела на закопчённую обувь и впервые за много лет переставила её дальше от огня.

Сейкса чувствовала чужую боль прежде, чем человек успевал пожаловаться. Сьяу был быстрым и смешливым, словно ветер по ошибке получил человеческое тело. Атта держала подбородок чуть выше, чем полагалось ребёнку, и смотрела на взрослых так, будто собиралась проверить каждое их слово.

Однажды она подошла к Эйе.

— Мама, у истории есть запах.

— Какой?

— Когда её меняют правильно, пахнет дождём по камню. Когда неправильно — железом.

Эйя впервые испугалась за детей. До этого она думала, что они только впитывают память Вселенной. Теперь поняла: они чувствуют места, где эту память можно тронуть.

Твэр слышала то, чего люди не произносили. Однажды вошла в дом рыбака, посмотрела на него и спросила:

— Почему ты не сказал жене, что боишься умереть в море?

Мужчина побледнел. Жена заплакала. Эйя потом долго объясняла дочери, что правда похожа на нож: иногда разрезает путы, а иногда человека, если подать её лезвием вперёд.

Фьора брала кусочек льда и рассказывала, чьи руки когда-то держали воду. Рядом с ней вещи вспоминали себя охотнее: камень — гору, дерево — зелёную весну, снег — облако.

Ниу мог замереть посреди игры и смотреть в небо так долго, будто ответ звезды приходил медленнее человеческой речи. Тиу находила потерянное. Однажды принесла Торе деревянную ложку, которую та уронила когда-то в море.

— Где ты её взяла?

— Под снегом.

Младшие, Эллефу и Тольва, слушали глубже остальных. Серебряные линии под их кожей переплетались и замыкали круг. Когда Эллефу смотрел на пламя, оно становилось тише. Когда Тольва брала снег, тот не таял, пока она сама не разжимала ладонь.

Позднее хроники запишут имена детей как отголоски двенадцати первых чисел древней северной речи: Эйнн, Твэр, Трир, Фьора, Фимм, Сейкса, Сьяу, Атта, Ниу, Тиу, Эллефу и Тольва. Но Эйя никогда не считала детей вместо того, чтобы любить. Для неё каждое имя было отдельным голосом.

Обыкновенность детей заканчивалась там, где начиналась их природа.

Иногда дети засыпали прямо на снегу. Эйя находила их в белом поле с такими тихими сердцами, что на первый миг сама переставала дышать. Они открывали глаза и спокойно рассказывали:

— Я был над домом, — говорил Эйнн. — Видел, как дым держится за крышу.

— А я под водой, — добавлял Сьяу. — Там время звучит медленнее.

— Нельзя сидеть под водой три часа, — возмущалась Тора.

— Можно, если не торопить дыхание, — отвечала Атта.

— Когда твоё дыхание начнёт само таскать воду из ручья, тогда пусть не торопится. А пока живёшь среди людей — дыши как люди.

Дети слушались.

Минут пять.

Они падали и не плакали. Разбивали колено, прикладывали ладонь к крови и говорили:

— Подожди. Я вспомню, как кожа была целой.

Рана стягивалась, оставляя розовый след, который исчезал к вечеру.

Первой опасностью оказался не дар.

Отсутствие обычного страха.

Однажды Трир положил ладонь на раскалённый камень возле очага и не отдёрнул её. Смотрел, как кожа краснеет, с любопытством человека, наблюдающего чужой опыт.

Эйя прижала его руку к снегу.

— Что ты сделал?

Трир смотрел на слёзы матери и не понимал их.

— Хотел узнать, когда станет больно.

— А если боль придёт после того, как уже нечего будет спасать?

В ту ночь она посадила детей вокруг огня.

— Боль — это колокол, — сказала Эйя. — Она звонит, когда телу грозит опасность.

— Но у нас всё заживает, — возразил Трир.

— Не всё сломанное видно.

— Тогда зачем колокол, если дом не горит?

Эйя посмотрела на двенадцать лиц.

— Чтобы однажды вы не решили, будто чужой дом тоже не горит только потому, что вы не чувствуете жара.

Дети задумались.

Минуты на три.

Затем Сьяу предложил проверить, сколько времени он способен просидеть под водой.

Мох, решив поддержать научный опыт, лизнул остывающий камень и немедленно доказал справедливость урока.

Первый настоящий страх пришёл весной.

Лёд на фьорде уже потемнел, но возле берега казался крепким. Под поверхностью медленно двигалась чёрная вода. Воздух пах талым снегом, солью и холодным камнем.

Эйя запретила детям выходить дальше старой сушильной жерди.

Сьяу услышал запрет как описание места, с которого начинается интересное.

Он ступил на лёд первым. За ним пошли Трир и Фимм. Эйнн попытался вернуть их, но, увидев, что братья не слушают, двинулся следом. Мох тоже пошёл: стадо уходило без него.

Лёд треснул без предупреждения.

Не громко. Коротко, как ломается сухая кость.

Сьяу исчез.

На месте, где он стоял, осталась чёрная полынья.

Фимм закричал. Трир рванулся к краю, но Эйнн ударил его плечом и повалил.

— Лечь! Вес разнести!

Он не знал этих слов заранее. Увидел дороги в трещинах: в одной все бросались к полынье и лёд проваливался; в другой ползли, связанные ремнём.

Твэр, оставшаяся на берегу, услышала страх, которого Сьяу сам ещё не чувствовал.

Под водой было почти тихо.

Холод не обжигал мальчика. Он входил в тело медленно, забирая пальцы, ноги и дыхание. Сьяу смотрел вверх. Свет распался на несколько мутных пятен. Он решил, что успеет найти другое отверстие.

Не понимал, что уходит глубже.

— Он подо льдом! — закричала Твэр.

Эйя бежала с берега. Морозный воздух рвал горло. Тора тащила длинный тюлений ремень.

Мох первым оказался у полыньи. Под его копытами лёд застонал.

Оленёнок замер, широко расставив ноги.

Эйнн обвязал ремень вокруг его туловища.

— Не двигайся.

Мох посмотрел на него с глубокой обидой: движение обычно было его главным вкладом в любое спасение.

Трир и Фимм легли на живот и поползли к полынье. Вода лизнула рукава, мгновенно превратив мокрую шерсть в тяжёлый холодный камень.

Подо льдом мелькнула рука.

Сейкса упала на колени у берега и задохнулась. Чужая вода вошла в неё ощущением: давление на грудь, тёмная тишина, сердце, которое начинает забывать ритм.

Она указала левее.

— Он там!

Фьора прижала ладони к льду. Вода отдала ей последний путь мальчика.

— Ещё два шага к мысу!

Трир ударил по поверхности рукоятью ножа. Первый удар только пустил трещину. Второй направил её в сторону братьев.

— Не ломай! — крикнул Эйнн.

Трир закрыл глаза.

Он не ломал лёд. Заставлял его вспомнить воду.

Поверхность размягчилась кругом размером с голову.

Фимм пробил отверстие.

Показались волосы Сьяу.

Они вытащили его за плечи.

Мальчик был белее снега. Губы посинели. Тело казалось чужим и тяжёлым.

Эйя упала рядом.

Внутри всё требовало выпустить кристалл и заставить сына вспомнить себя живым. Но она вспомнила отца. Вспомнила, как легко чудо забирает право выбора и цену, которую человек не успел назвать.

Она очистила рот Сьяу, запрокинула голову, вдохнула воздух в маленькие лёгкие и надавила на грудь.

Раз.

Два.

Три.

Мир сузился до промежутка между движением её рук и ответом тела.

Ничего.

Эйя снова вдохнула.

Губы сына были ледяными. Мокрая шерсть примерзала к её коленям. Пальцы перестали чувствовать.

— Дыши, — сказала она. — Я не позволила тебе войти в этот мир молча. Не смей уходить так же.

Сьяу дёрнулся.

Изо рта хлынула вода. Он закашлялся и вдохнул с таким ужасом, будто впервые понял, что мог больше никогда этого не сделать.

Эйя прижала его к груди.

— Мне не было больно, — прошептал он.

— Поэтому ты едва не умер.

Вокруг стояли остальные дети. Никто не улыбался.

Мох всё ещё лежал на льду, обвязанный ремнём. Когда опасность миновала, он попытался встать, забыл про петлю и повалил Эйнна, Трира и Фимма в одну кучу.

Сьяу неожиданно рассмеялся.

Потом засмеялись остальные. Эйя тоже, хотя слёзы продолжали течь.

Смех не отменил страха. Он вернул им дыхание после него.

Вечером Эйя снова посадила детей вокруг очага. Сьяу лежал, укрытый шкурами. Твэр держала ладонь у него на груди, проверяя каждый вдох.

— Вы не обязаны бояться собственной боли, — сказала Эйя. — Но обязаны верить чужой. Даже если не чувствуете её.

— Почему кто-то может не признаться, что ему больно? — спросила Атта.

— Потому что стыдится. Привык. Боится стать слабым. Или сам не понимает, насколько ему плохо.

— Значит, надо спрашивать дважды?

— Иногда трижды. Но не решать за него.

— А если времени нет?

Эйя вспомнила чёрную воду, отца и лодью.

— Тогда спасайте жизнь. А когда опасность пройдёт — верните человеку выбор.

Фьора держала кусочек льда, принесённый с берега. Он таял между пальцами.

— Мама, вода помнит, как Сьяу боялся.

— Я не боялся, — тихо возразил он.

Твэр посмотрела на брата.

— Боялся. Просто страх не успел стать твоим.

Сьяу долго молчал. Потом придвинулся ближе к Эйе и положил голову ей на колени.

В ту ночь дети спали теснее обычного. Эйнн держал Сьяу за рукав, Твэр положила ладонь ему на спину, а Мох лёг поперёк двери, решив, что больше никто не выйдет без его разрешения.

Через час ему стало неудобно. Он перевернулся, запутался в покрывале и разбудил половину дома. Тора пригрозила вынести его вместе с дверью, и дом снова стал обычным: тесным, шумным, живым.

Перед рассветом Сейкса резко села, прижав ладонь к плечу. Лицо побелело от боли, которой у неё самой не было.

— Там кто-то зовёт, — прошептала она.

Эйя проснулась сразу.

— Кто?

Сейкса посмотрела в сторону заснеженного склона.

— Белый. Маленький. Ему больно.

Глава 11. Белая сова Сейксы

Сейкса выбежала из дома босиком.

Снег обжёг ступни, но девочка почти не почувствовала собственного холода. Чужая боль вела её сильнее любого следа: ломота в правом плече, тяжёлое дыхание, страх, который становился тише с каждым вдохом.

Эйя догнала дочь у ручья и на ходу завернула в шерстяной плат.

— Медленнее.

— Он перестаёт звать.

— Это не значит, что тебе нужно погибнуть раньше него.

Ночь стояла безлунная. Северное сияние едва тлело за горами. Снег скрипел под ногами сухо и резко. Мороз входил в ноздри тонкими иглами, схватывал влажные ресницы. Дыхание превращалось в белый пар и тут же исчезало.

Сейкса не искала глазами. Поворачивала голову, будто слушала звук, которого не было.

— Здесь.

У подножия склона лежала россыпь тёмных камней. Между двумя глыбами белело что-то живое.

Сова.

Такая белая, что сперва её можно было принять за часть сугроба. Только два жёлтых глаза не принадлежали снегу.

Одно крыло оказалось прижато камнем. Перья были сбиты, на боку темнела кровь. Птица не кричала. Дышала часто и мелко, будто боялась, что мир успеет забыть её между двумя вдохами.

Вокруг не было следов падения камня.

Ни обвала, ни звериных лап, ни человеческой обуви.

Только одно чёрное воронье перо лежало на снегу возле крыла. Эйя подняла её и сразу выпустила.

Перо было тёплым.

Не от живого тела. От другого, сухого жара, похожего на золу, которая хранит огонь после смерти костра.

— Не трогай это, — сказала она.

Сейкса уже опустилась возле совы.

— Я услышала тебя, — прошептала девочка. — Я пришла.

Птица моргнула.

Сейкса осторожно коснулась её груди.

Чужая боль вошла в неё целиком.

Девочка выгнулась. Правое плечо будто раскололи изнутри. Воздух застрял в горле. Перед глазами потемнело.

Эйя схватила её.

— Отпусти!

— Тогда ему снова будет больно.

— Боль не исчезла. Ты только перенесла её в себя.

— Но ему легче.

— А кто поможет тебе, если ты заберёшь всё?

Сейкса дрожала, но пальцев не убрала.

В её лице не было упрямства. Только решимость ребёнка, который ещё не понимает, что милосердие тоже может стать способом уничтожить себя.

Эйя опустилась рядом.

— Слушай меня. Сострадание — не значит умереть вместо каждого. Оно значит остаться живой, чтобы помочь следующему.

— А если следующего не будет?

— Будет. Боль всегда находит того, кто слышит.

Сейкса посмотрела на сову.

— Тогда как оставить часть ей?

— Не оставить. Разделить.

Эйя положила ладонь поверх руки дочери. Серебряные нити соприкоснулись. Боль не исчезла, но перестала быть безмерной. Одна часть осталась в раненом теле, предупреждая его не двигаться. Другая стала знанием в руках Сейксы: где сломано, как дышит сердце, сколько силы осталось.

— Теперь помогай не страдать, а жить, — сказала Эйя.

Они подняли камень вместе.

Сова дёрнулась. Когти царапнули снег. Сейкса вскрикнула, ощутив движение повреждённой кости в собственном плече, но не отпустила птицу.

Эйя вправила крыло и зафиксировала его.

К дому возвращались медленно. Сейкса несла сову у груди. Белые перья сливались со снегом, и казалось, девочка держит в руках кусок зимней ночи.

Тора открыла дверь и остановилась.

Её взгляд прошёл по Эйе, по босым ногам Сейксы, по крови на плате, по птице.

— Нет.

— Она ранена, — сказала Сейкса.

— В доме двенадцать детей, собаки, оленёнок, который считает мебель съедобной, и чудеса, которые уже не помещаются под крышей.

Сова открыла глаза.

Тора встретилась с её взглядом.

— Хорошо, — тяжело сказала она. — Но, если она начнёт предсказывать мою смерть, пусть делает это после завтрака.

Птицу положили возле очага на мягкую шкуру. Эйя промыла рану. Сейкса сидела рядом и шептала без слов. Мох вытянул шею, наблюдая за новым существом с тревогой и ревностью.

Потом начал жевать край шкуры.

— Мох, — сказала Тора. — Если съешь больному постель, положу тебя у очага.

Оленёнок замер с шерстью во рту. Медленно выплюнул её обратно и сел, изображая существо, которое вообще не имеет отношения к случившемуся.

Сова закрыла глаза.

Ночью дыхание птицы стало реже.

Сейкса не отходила. Каждый раз, когда сова вздрагивала, девочка чувствовала это своим телом. Под утро её губы побелели.

— Ты снова забираешь слишком много, — сказала Эйя.

— Я только слушаю.

— Иногда слушать чужую боль — всё равно что держать дверь открытой в метель. Если не закрывать её ни на миг, замёрзнет весь дом.

— А если за дверью кто-то останется?

Эйя села рядом.

— Тогда открывай снова. Но сначала согрей тех, кто уже внутри. И себя тоже.

Сейкса впервые позволила себе заснуть.

Утром сова была жива.

Это было главное.

Несколько дней птица находилась у огня. Потом перебралась на деревянную перекладину под крышей. Сидела там неподвижно и смотрела на семью так внимательно, будто запоминала не лица, а будущие решения.

Тора определила, что это молодой самец.

— Белая сова просто так к дому не приходит, — сказала она тише обычного. — Нойды считали её вестником. Иногда знаком грядущего. Иногда глазом тех, кто смотрит из мира духов.

— Он не знак, — возразила Сейкса. — Ему было больно.

Тора взглянула на птицу.

— Знакам тоже бывает больно.

Дети решили, что сова понимает человеческую речь.

Мох решил, что сова нуждается в дружбе.

Он приносил ей мох, сухую траву, кусочки коры, а однажды положил под перекладиной свой любимый ремешок. Сова посмотрела на дар, потом на Моха и медленно закрыла глаза.

— Она благодарит, — уверенно сказал Фимм.

— Это самец, — поправила Тора.

— Он благодарит.

— Он пытается не видеть вас обоих.